Текст книги "Знахарь IV (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Дагон стоял над полуобратившимся ребёнком. Девочка сидела на шкуре прямо, как кукла, которую посадили и забыли. Правый глаз зажмурен, правая половина тела расслаблена, рука безвольно лежала на коленях, но левый глаз открыт – чёрный с серебристыми прожилками, и он смотрел не на восток, как все предыдущие разы.

Он смотрел на север.

Левая губа девочки двигалась отдельно от правой, как у марионетки, которой дёрнули одну нить. Голос – не детский, не взрослый, никакой, просто звук, сформированный мышцами, которыми управлял не мозг:

– Сто четырнадцать. Север. Два дня.

Пауза. Дагон стоял и слушал, и его лицо в свете единственного факела казалось вырезанным из дерева.

Потом левая губа дёрнулась снова:

– Каменная Лощина. Все.

Тишина.

Ормен сидел у погасшего костра, обхватив колени руками, и его лицо было пустым, выгоревшим, лицом человека, который за один день узнал о гибели своей деревни и о том, что его дочь стала ретранслятором сети, и у которого не осталось эмоций, чтобы реагировать на новое сообщение. Он просто сидел и смотрел перед собой, и в его глазах было то же выражение, что было утром у шестилетнего мальчика – терпение.

Каменная Лощина на севере. Я знал это из разговора с Киреной.

Сто четырнадцать обращённых с севера. Шестьдесят два с юго-востока. Двадцать восемь уже здесь, у стен.

Итого через двое суток – сто семьдесят шесть.

Я прижал ладонь к стене загона. Через контакт с корнем потянулся на север, выжимая из витальной сети максимум информации, расширяя восприятие до предела, дальше, ещё дальше, на самый край слышимости.

И там, где корни здоровых деревьев ещё передавали сигнал, а сигнал больных уже глох и рвался, я почувствовал их – десятки маячков, идущих через мёртвый лес в одном ритме.

Они шли с двух сторон – юго-восток и север. Два потока, сходящихся на Пепельном Корне, как два рукава реки сходятся в одну.

Кольцо замыкалось.

Я убрал руку от стены и сел на землю, прижав спину к брёвнам загона. Из-за стены доносилось дыхание спящих – неровное, хриплое, перемежающееся кашлем. Факел на вышке трещал. Скрежет из-за внешней стены не прекращался, и теперь к нему прибавились два новых маячка.

Мне нужно два дня, чтобы сварить достаточно репеллента, укрепить стену и найти способ разорвать сеть. Иначе… Иначе мы всё умрем.

Глава 8

Смола занялась с третьей попытки.

Бран поджёг факел от угольев, которые принёс в глиняном горшке, и поднёс пламя к первому телу. Смола, которой облили бревна-носилки, сначала зашипела, выбросила густой чёрный дым, потом вспыхнула. Огонь побежал по ткани, в которую было завёрнуто тело, и через несколько секунд от костра потянуло тем запахом, который невозможно спутать ни с чем: горящая плоть – сладковатый, тяжёлый, забивающий ноздри и оседающий на языке жирной плёнкой.

Я стоял у южной стены, в шестидесяти шагах от северного проёма, прижав левую ладонь к корню. Контур замкнулся на втором выдохе, и водоворот в солнечном сплетении выбросил восприятие за пределы тела, за пределы стены, в бурлящую паутину витальной сети.

Первое тело погасло.

Я почувствовал это не глазами и не ушами, а тем новым органом чувств, который вырос за последние недели на стыке медитации и отчаяния: маячок в голове обращённого – тот ровный, медленный пульс на частоте тридцати ударов в минуту, который связывал каждого из них с общей сетью, дрогнул, ускорился до сорока, до пятидесяти, и на долю секунды стал оглушительно громким, как последний крик, а потом оборвался. Но в момент обрыва через корневую сеть прошла волна – низкочастотный импульс короткий и яростный, похожий на удар ладони по натянутой струне.

Все двадцать восемь маячков за стеной замерли.

Полсекунды абсолютной тишины, в которой не скреблись руки, не шуршала земля, не ритмично покачивались тела. Полсекунды и потом движение возобновилось, но темп изменился – если раньше они копали в ритме медленного шага, то теперь темп ускорился, и скрежет из-за стены стал чаще, настойчивее, как стук пальцев по столешнице, когда человек теряет терпение.

Бран облил следующие носилки свежей порцией смолы, и факел коснулся ткани. Огонь рванулся вверх жаднее, чем в первый раз, и маячок второго обращённого прошёл тот же цикл – ускорение, крик, обрыв, но импульс был сильнее, и я физически ощутил его как толчок в грудь, как будто кто-то хлопнул меня по рёбрам ладонью изнутри.

Двадцать восемь маячков за стеной дёрнулись, и двадцать восемь пар рук скребли землю ещё быстрее.

А потом я потянулся дальше, на юго-восток, туда, где два дня назад витальное зрение зафиксировало шестьдесят два маячка, движущихся к Пепельному Корню колонной, и от того, что я увидел, во рту пересохло.

Колонна ускорилась. Маячки, которые раньше двигались со скоростью медленного шага, теперь шли быстрее. Не бежали, нет, обращённые не умеют бегать, мицелий управляет телами грубо, как кукловод, который дёргает за все нити разом, но темп вырос, и расстояние, которое вчера выглядело как трое суток пути, теперь ощущалось как полтора – два, не больше.

На пятом теле импульс прошёл через сеть, и я держал контакт ровно столько, чтобы зафиксировать результат: обращённые за стеной копали с удвоенной скоростью, колонна на юго-востоке ускорилась ещё сильнее.

Я оторвал ладонь от корня и несколько секунд сидел на земле, уставившись на свои руки. Они подрагивали мелкой дрожью, которая не имела отношения к страху, а была обычной мышечной усталостью после десяти минут непрерывного контакта.

Из загона донёсся крик.

– Лекарь! Она опять!

Я встал и побежал к загону. У щели между брёвнами внутренней стены уже стоял Ормен, прижавшись лицом к дереву, и его пальцы впивались в кору так, что побелели костяшки.

– Числа, – сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, пустым, и именно эта пустота пугала больше крика. – Она говорит числа.

Я прижался к соседней щели. Девочка сидела на шкуре, прямая, как столб, и левая половина её лица двигалась отдельно от правой. Левый глаз смотрел на юго-восток, сквозь стену загона, сквозь частокол, сквозь лес. Правый был зажмурен, и по правой щеке бежала слеза – медленная, оставляющая на грязной коже блестящую дорожку.

Левая губа шевельнулась:

– Пятьдесят восемь. Юго-восток. Полтора дня.

Пауза. Вдох, и на выдохе, уже правой стороной рта, тихо, по-детски:

– Папа, больно…

И снова левая:

– Сто четырнадцать. Север. Два дня.

Было шестьдесят два с юго-востока, стало пятьдесят восемь: четверо по дороге сдохли – тела обращённых не вечны, мышцы разрушаются, связки рвутся, и мицелий не умеет чинить то, что сломалось, а только выжимать ресурс до последней капли. Но ускорение было вдвое. Три дня сжались в полтора. Мы сожгли пять маяков и выиграли тишину на северной стене, а потеряли сутки запаса времени.

Ормен стоял у стены, и в его глазах, когда он повернулся ко мне, не было вопроса. Он давно перестал спрашивать. Он просто ждал, что я скажу, и в его ожидании было больше доверия, чем в любых словах, и больше тяжести, чем я мог выдержать.

– Они ускорились, – сказал ему. – Сжигание подействовало как сигнал тревоги. Чем больше убиваем, тем быстрее придут остальные.

Ормен кивнул и сел обратно к костру. Положил руку на лоб спящей дочери.

…

Аскер выслушал меня на крыльце своего дома, стоя, скрестив руки на груди, и масляная лампа у перил бросала рыжие блики на лысый череп и шрам на щеке. Бран стоял рядом, и от него пахло дымом, сажей и чем-то сладковатым, от чего хотелось отвернуться.

– Объясни, – сказал Аскер.

Я объяснил так, как объяснил бы на утренней конференции.

– Убийство узла обращённого генерирует импульс через корневую сеть – низкочастотный, в радиусе пятнадцати-двадцати километров. Сеть не разумна, у неё нет воли и злости, но она реагирует как иммунная система: потеря узла – это сигнал тревоги, и ближайшие узлы бросаются к месту потери, как белые кровяные тельца к ране. Мы сожгли пятерых, и армия с юго-востока ускорилась вдвое. Было три дня, стало полтора. Если бы мы сожгли всех двадцать восемь за стеной, армия была бы здесь к вечеру.

Бран смотрел на свои руки, на сажу, въевшуюся в трещины ладоней. Он молчал десять секунд, а потом поднял голову и спросил:

– Значит, мы их даже убить не можем?

В его голосе не было отчаяния. Бран не из тех, кто отчаивается. Но была горечь – тяжёлая, густая, как сажа на его руках. Горечь человека, который потратил полночи, вынося мёртвые тела за стену и обливая их смолой, а теперь узнал, что каждый костёр приблизил смерть, которую он пытался отодвинуть.

– Можем, – ответил я. – Но каждый убитый – это маяк, который перед смертью кричит «сюда». Нужно не убивать узлы, а ослепить их. Или ослепить то, что ими управляет.

– Красножильник, – произнесла Кирена.

Я не видел, когда она подошла. Она стояла у угла дома, прислонившись плечом к бревну, и её лицо было в тени, так что виден был только контур скулы и блеск глаз.

Я кивнул.

– Красножильник. Его сок блокирует хеморецепцию мицелия, обращённые перестают «видеть» обработанный участок. Вчера я обмазал два метра южной стены, и все шестеро, которые копали под ней, переместились к необработанным брёвнам. Они не ушли, не испугались, просто перестали замечать этот участок. Для сети его не стало.

– И сколько тебе нужно?

– Минимум тридцать веток, чтобы покрыть периметр. Собиратели нашли три куста на восточном склоне, у жёлтых камней.

– За стеной, – сказал Аскер, и это не было вопросом. – Где двадцать восемь тварей.

– Двадцать восемь и ещё подкрепление на подходе. Но если мы не выйдем за красножильником, через полтора дня стена упадёт, а через два нас обложат со всех сторон, и выходить будет некуда.

Аскер смотрел мимо меня, на двор, на загон у восточной стены, на навесы, под которыми спали зелёные, на вышку, где маячил силуэт часового. Он считал людей, время, шансы.

– Завтра, – сказал он наконец. – На рассвете. Тарек ведёт, ты показываешь, двое из зелёных несут. Кирена, подбери двоих покрепче. Бран, ворота откроешь и закроешь, и пока они снаружи, никто больше не выходит – ни одна душа.

Бран кивнул. Кирена отлипла от стены и ушла к навесам бесшумно, как тень. Аскер повернулся к двери, но остановился.

– Лекарь. – Он не обернулся, и я видел только его спину – широкую, ссутуленную, с тёмным пятном пота между лопатками. – Если вы не вернётесь, у нас хватит гирудина и бульона на три дня. После этого все жёлтые перейдут в красную, и я прикажу Дрену закрыть загон снаружи. Ты понимаешь, что это значит.

Я понимал. Это значило, что больных запрут за стеной и оставят умирать, а потом обращаться, а потом копать ту же стену, но уже с другой стороны. Это значило, что женщина с пустыми руками, и мальчик, и Ормен, и подросток с перевязанной рукой – все они станут частью сети, и никто не придёт за ними. Это значило арифметику, в которой человеческая жизнь стоит ровно столько, сколько стоит ресурс, необходимый для её поддержания.

– Я вернусь, – сказал я.

Аскер кивнул, не оборачиваясь, и ушёл в дом.

…

К полудню дым рассеялся, но запах остался, въелся в доски стены, в землю, в одежду. Я стоял на крыльце дома Наро, выдавливая сок из предпоследней ветки красножильника в глиняную плошку, когда услышал шаги.

Тяжёлые, неровные, с характерным стуком палки о доски: длинный шаг левой ногой, короткий правой, удар палки, пауза. Я узнал их раньше, чем увидел того, кто их делал, потому что этот ритм за последние недели стал таким же привычным, как пульс собственного сердца.

Варган стоял у нижней ступеньки крыльца. Он похудел настолько, что скулы обострились и стали похожи на два камня, обтянутых кожей, а борода, которую он всегда стриг коротко, ножом, отросла неровными клочками. Правая нога обмотана повязкой поверх лубка, и он опирался на палку из ясеня, которую Бран вырезал ему, когда стало ясно, что лежать Варган не станет ни при каких обстоятельствах. Глаза запали, кожа вокруг них потемнела от недосыпа. Но стоял он прямо, и взгляд был ясный, и ни в позе, ни в голосе не было ничего, что просило бы сочувствия.

– Пришёл проверить швы, – сказал он.

Я посмотрел на него, он посмотрел на меня, и мы оба знали, что швы в порядке – проверял их через витальное зрение вчера, рана затягивалась чисто, «Чёрный Щит» держал, воспаления не было. Но это не важно. Дым от сожжённых тел поднимался над северной стеной, и крики из загона были слышны через весь двор, и Варган не из тех людей, которые лежат, когда мир вокруг них горит.

– Заходи, – сказал я и посторонился.

Он поднялся по ступеням медленно, переставляя палку с методичной точностью человека, который заново учится ходить и не собирается делать вид, что это даётся ему легко. Горт метнулся с табуретки, освобождая место, но Варган качнул головой и сел на край кровати Наро, вытянув раненую ногу и положив палку рядом.

Я снял повязку. Рана выглядела хорошо: края стянуты, швы в двенадцать узлов из рыболовной жилки держали ровно, кожа вокруг бледно-розовая, без отёка, без красных полос, без гноя. Мазь «Чёрный Щит» образовала на поверхности плотную тёмную корку, блестящую и гладкую, как лакированная кожа.

Варган смотрел на рану с тем спокойным вниманием, с которым охотник смотрит на шкуру убитого зверя – оценивающе, без брезгливости, как на работу, которая сделана.

– Чисто, – сказал я, нанося свежий слой мази. – Воспаления нет. Ещё неделю с повязкой, потом начнёшь нагружать понемногу. Палку не бросай ещё месяц.

– Месяц, – повторил он, и в этом слове не было спора.

Он помолчал, пока я накладывал чистую повязку. Горт сидел в углу, перетирая уголь в ступке, и старался не шуметь, как собака, которая чует, что хозяевам не до неё.

– Что за дым? – спросил Варган.

– Сожгли обращённых со столба. Пятерых. Решение Аскера после совета.

– Знаю, что Аскера. – Варган чуть двинул головой, и я понял, что он не спрашивал, чьё это было решение. Он спрашивал, к чему оно привело.

– Стало хуже, – сказал я. – Каждое уничтоженное тело посылает сигнал тревоги по сети. Ближайшие обращённые ускоряются. Армия с юго-востока, которая должна была прийти через три дня, будет здесь через полтора.

Варган кивнул.

– Когда Трёхпалая ранила меня, – сказал он, – я лежал на земле и думал, что умру – не от боли и не от крови, а от того, что не смогу встать. – Он посмотрел на свою ногу, потом на палку, потом на меня. – Ты зашил. Мазью закрыл. Я встал. И теперь стою, и нога работает, и я знаю, что через месяц буду ходить без палки. Но пока лежал, мир не ждал. Мор пришёл, люди пришли, твари у стен, и я лежу в четырёх стенах и слышу, как скребут. Знаешь, что это такое? Лежать и слушать?

Я знал. Не так, как он, но знал, каково лежать и слушать, как умирает пациент, которого ты не можешь спасти, потому что у тебя кончились руки, или время, или лекарства. Разница была в масштабе, не в сути.

– Знаю, – сказал я.

– Тогда расскажи мне, что происходит. Не «швы в порядке». Всё.

Я рассказал коротко, как умел: красножильник и его эффект, каскадная тревога, числа девочки-ретранслятора, экспедиция завтра на рассвете. Варган слушал, не перебивая, и его лицо не менялось.

Когда я закончил, он молчал долго. Потом заговорил, и его голос стал другим – тише, медленнее, как голос человека, который достаёт из памяти что-то тяжёлое и давно убранное.

– Я был в Каменном Узле дважды. Первый раз мальчишкой, с отцом. Мне было одиннадцать. Отец повёз шкуры на продажу. Два связка Рогатых, и каждая шкура была больше меня.

Он помолчал. Горт перестал тереть уголь и замер, слушая.

– Каменный Узел – это не деревня. Это… другой мир. Платформы на ветвях, одна выше другой, и мосты между ними раскачиваются на ветру, и люди ходят по этим мостам, как по земле, не держась, не глядя вниз. Рынок – это площадь размером с половину нашего двора, а народу, как муравьёв на сахаре. Кричат, торгуют, тащат тюки. За одну связку мха, который мы собираем в подлеске и считаем за мусор, там дают столько соли, сколько у нас хватило бы на месяц.

Он провёл ладонью по бороде – жест, который я видел у него раньше, когда он обдумывал что-то неприятное.

– Но когда отец разложил шкуры перед торговцем, тот посмотрел на нас так, как смотрят на собаку, которая принесла палку. Принёс – молодец. Теперь положи и уйди. Заплатил вдвое меньше, чем обещал. Отец спорил. Торговец позвал двух стражей, и те стояли за его спиной, и отец замолчал. Мы ушли с третью того, что заработали, и всю дорогу обратно отец не сказал ни слова.

Варган замолчал, и тишина в доме Наро была густой, как смола, которой утром обливали тела.

– Второй раз я ходил туда сам. Мне было двадцать шесть, и я уже охотился один. Привёз три шкуры Клыкастой Тени – хорошие, цельные, без дыр. Знаешь, сколько за них просят наверху? Двадцать Капель за штуку. Мне дали восемь за все три. Я спросил, почему? Торговец сказал: «Потому что больше вы ни к кому не пойдёте. Дорога одна, караван один, цена одна». – Варган усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Вот так устроен мир, лекарь. Мы для них руки, которые лезут в подлесок, чтобы они могли торговать наверху. Грибы на пне: срезал, потом выросли новые.

– А когда пришёл Мор? – спросил я, хотя знал ответ. Но Варган должен был сказать это сам, своими словами, потому что его слова были не информацией, а свидетельством, и они весили больше, чем любой пересказ.

– Четырнадцать лет назад. – Голос Варгана стал ровнее, жёстче, как лезвие, которое точат, убирая зазубрины. – Каменный Узел закрыл спуск в первый же день. Не послал ни одного лекаря. Не дал ни одной Капли. Стражи Путей встали на мосту и сказали: «Карантин. Никто не поднимается, пока не будет чисто». Мы умирали внизу, а они стояли наверху и ждали. Не помогали и не мешали – просто ждали.

– Восемнадцать человек, – тихо сказал я.

Варган кивнул.

– Восемнадцать… Я выжил, потому что Наро… – он запнулся на имени, и мне показалось, что за этой запинкой стоит нечто большее, чем память, – Наро был молодой тогда. Он бегал по лесу, как помешанный, собирал всё подряд, варил, и половина его варева была ядом, а другая половина чуть лучше яда. Но он не останавливался. Люди умирали, а он варил. Люди кричали, что он шарлатан, что из-за его дряни стало хуже, а он варил. И деревня выжила, потому что один человек не остановился.

Тишина. Горт сидел неподвижно, ступка забыта на коленях, и на его молодом лице было выражение, которое я видел нечасто: не восхищение, а тихое, серьёзное понимание того, что значит быть взрослым в мире, который не прощает слабости.

Варган посмотрел на меня. Его глаза нашли мои и остановились.

– Ты не остановился.

Он поднялся с кровати, взял палку, выпрямился. На пороге остановился, и его силуэт заполнил дверной проём.

– Тарек пойдёт с тобой завтра. Я бы пошёл сам, но… – он посмотрел на ногу, и это был единственный раз, когда в его голосе мелькнуло что-то похожее на досаду. – Не сейчас. Но если стена упадёт, я буду стоять. С палкой, с ножом, хоть с зубами. Будь я проклят, если сдохну лёжа.

Он хромая сошёл с крыльца, и стук его палки по доскам двора удалялся медленно и ровно – шаг, шаг, удар, пауза, пока не растворился в общем шуме деревни.

Горт долго молчал, потом посмотрел на ступку у себя на коленях, на угольную крошку, на свои пальцы, чёрные от сажи, и тихо спросил:

– Лекарь, а ты правда завтра пойдёшь?

– Правда.

– Тогда я тебе подготовлю всё с вечера: мешки, верёвки, нож. Чтоб утром не тратить время.

Он вернулся к работе, и звук пестика о ступку заполнил тишину. Его плечи были чуть более развёрнуты, чем обычно, и спина чуть прямее, и мне подумалось, что этот парень за последние недели прожил столько, сколько иной взрослый не проживает за год.

…

Вечер навалился быстро, как навалилось всё в последние дни – без предупреждения, без перехода, просто свет ушёл, а темнота пришла, и между ними не было ничего.

Горт ушёл к Брану помогать с укреплением стены. Я остался один в доме Наро, и впервые за несколько дней одиночество ощущалось не тревогой, а чем-то вроде передышки, короткой, как вдох между нырками, но достаточной, чтобы мысли перестали метаться и выстроились в линию.

На столе полторы ветки красножильника – всё, что осталось. Горшок серебряного экстракта, в котором плескалась профилактическая доза – прозрачная, чуть зеленоватая жидкость, пахнущая мокрым камнем и весенней талой водой. Олений жир в глиняной чашке густой, жёлтый, с тем сальным запахом, к которому я давно привык. Угольная крошка в ступке мелкая, как пудра. Два чистых черепка. Костяная палочка для размешивания, отполированная пальцами до блеска.

Гипотеза выстроилась ещё утром, когда я сидел у южной стены и слушал, как обращённые обходят обработанный участок. Красножильник ослепляет хеморецепцию мицелия, это подтверждено. Серебряный экстракт убивает мицелий при прямом контакте – это я видел на девочке, когда мицелий отступил из периферии после инъекции. Два разных механизма, два разных вектора. Один маскировка, другой атака. Но что, если совместить их в одной основе?

Если красножильник – это камуфляжная сетка, которая скрывает позицию, а серебряный экстракт – снайпер, который уничтожает тех, кто всё-таки подобрался слишком близко, то их комбинация может создать нечто третье – не просто отпугивание, а полное экранирование, участок, который для мицелия не просто «пустой», а несуществующий. Как чёрная дыра на карте, где нет ни сигнала, ни запаха, ни витального следа.

Первый тест. Контрольный. Капля чистого сока красножильника на черепок с мхом. Мох привычно отклонился от капли, ризоиды свернулись, будто наткнулись на горячую поверхность. Известный результат – зафиксировал это ещё утром, и тест нужен был только для чистоты сравнения.

Второй тест. Капля серебряного экстракта на второй черепок с мхом. Мох не отреагировал: ризоиды продолжали тянуться к краям, как будто капли не существовало. Экстракт действовал на мицелий, а не на здоровые клетки, и для мха он был прозрачен, как антибиотик, который бьёт по бактериям, но не трогает ткани хозяина.

Третий тест. Смесь. Я надломил остаток ветки, выдавил сок в чашку с оленьим жиром, потом добавил каплю серебряного экстракта – совсем немного, десятую часть от объёма. Размешал костяной палочкой. Бальзам получился густым, зеленовато-жёлтым, с запахом, в котором горечь красножильника смешалась с минеральной свежестью серебра, и от этого сочетания в носу возникло странное ощущение, как будто нюхаешь зимний воздух над незамерзшим ручьём.

Нанёс на чистый черепок тонким слоем, равномерно, как наносят мазь на рану. Поставил рядом с двумя контрольными.

Опустился на колени, прижал левую ладонь к корню под полом. Контур замкнулся легко, и на полутора вдохах я заметил, что каждый день это происходило чуть быстрее, чуть естественнее, как движение, которое тело запоминает и начинает выполнять без участия сознания.

Витальное зрение вспыхнуло.

Первый черепок – контрольный, с чистым соком красножильника, выглядел как пятно отталкивания: мицелиевые нити в полу обтекали его, как ручей обтекает камень, оставляя за ним треугольную тень свободного пространства. Мицелий знал, что там что-то есть, и избегал этого чего-то, как человек избегает плохо пахнущего угла.

Второй был обычным. Мицелий не реагировал, нити проходили под черепком свободно, не замедляясь и не отклоняясь.

Третий. Бальзам.

Я задержал дыхание.

Вокруг обработанного черепка не было ни отталкивания, ни обтекания – был провал. Участок пространства выглядел так, как будто его вырезали из витальной карты. Мицелий не обходил его, не избегал, он его не видел.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

[Рецепт открыт: «Маскирующий бальзам»]

Класс: Модификатор (подкласс: Экранирование)

Состав: Сок Красножильника (40%) + Серебряный экстракт (10%) + Жировая основа (50%)

Свойство: Полная блокада хемо– и виталь-детекции мицелия

в радиусе 15–20 см от обработанной поверхности.

Длительность: 18–24 часа (тест продолжается).

Примечание: При нанесении на кожу живого организма

экранирует витальный сигнал носителя.

Совместимость серебряного экстракта и сока Красножильника:

СИНЕРГИЯ (+35% к радиусу действия по сравнению

с чистым Красножильником).

Я перечитал. Потом перечитал ещё раз, медленнее, вцепившись взглядом в одну строчку: «При нанесении на кожу живого организма экранирует витальный сигнал носителя».

Экранирует витальный сигнал. Это значило: если намазать человека, то сеть перестанет его чувствовать. Обращённые потеряют цель. Они не пойдут к стене, потому что для мицелия стены не будет. Они не пойдут к деревне, потому что для сети деревни не станет – ни запаха, ни пульса, ни следа живой крови за частоколом.

Но арифметика была безжалостной. Полутора веток хватало на бальзам, которым можно покрыть площадь в два на два метра. Четырёх квадратных метров не хватит даже на десятую часть периметра. Нужно тридцать веток минимум только на стены, без учёта людей, без запаса, без повторных нанесений. И эти тридцать веток росли на восточном склоне, за воротами, среди двадцати восьми пар рук, которые скребли землю без сна и без устали.

Я записал на чистом черепке: «Маскирующий бальзам. Красножильник + серебро + жир (4:1:5). РАБОТАЕТ полное экранирование. Нужен объём: 30+ веток. Экспедиция ЗАВТРА. Намазать группу бальзамом перед выходом (проверить на живом!)».

Поставил черепок на полку рядом с остальными. Шесть записей, шесть обломков обожжённой глины, исписанных кривыми знаками, мой архив, моя библиотека, моя страховка от забвения. Если я не вернусь завтра, Горт сможет прочитать их и воспроизвести хотя бы часть того, что я узнал.

Если Горт к тому времени ещё будет жив.

Я поднялся, взял плошку с остатками чистого сока красножильника и вышел к южной стене.

…

Обработанный участок по-прежнему был тих. Два с половиной метра стены, пропитанных соком, стояли нетронутые, и земля под ними была ровной, неперекопанной, как островок порядка посреди хаоса. Справа и слева от них обращённые продолжали скрести.

Я сел у обработанного бревна, скрестил ноги, положил левую ладонь на корень. Контур замкнулся, и водоворот в солнечном сплетении раскрутился.

Потом оторвал ладонь от корня. Контур оборвался, и водоворот остался один и поток истончился, дрогнул и растаял, как растаивает эхо в пустом коридоре.

Я вернул ладонь на корень, стабилизировал контур.

Перед глазами появилась золотистая табличка:

Порог 1-го Круга Крови: 38% (+2%)

Автономная циркуляция: 14 мин 10 сек (+30 сек)

Фиброзный рубец: живая пограничная зона

расширена на 0.5 мм (суммарно: 2.8 мм)

Эффект «Тихая зона»: подтверждён.

Снижение помех: 18% (было 15%).

Прогнозируемый эффект при полном экранировании

периметра: до 30%.

Тридцать процентов снижения помех при полном покрытии стены бальзамом. Треть потерь, которые сейчас уходили на борьбу с фоновым шумом сети, можно было бы направить в рубец. Медитация стала бы эффективнее, путь к Первому Кругу Крови короче, и сердце, которое до сих пор держалось на тонкой нитке из настоев и упрямства, получило бы ещё один шанс.

Но всё это требовало красножильника, а он за стеной.

Я закрыл глаза и расширил восприятие. Потянулся через корневую сеть дальше, на юг, мимо деревни, мимо мёртвой зоны, мимо чаши с серебристой травой, мимо Жилы с её малиновым пульсом. Дальше, ещё дальше, на самый край слышимости, где здоровые корни ещё передавали сигнал, а больные глохли и рвались, как перетёртые верёвки.

И там, на грани различимого, я почувствовал нечто.

Медленная пульсация. Один удар в минуту. Тяжёлый, глубокий, как удар огромного барабана под толщей камня. От каждого удара расходились волны, которые я чувствовал не как звук и не как вибрацию, а как изменение давления, как будто весь мир на секунду сжимался и снова расправлялся, и это сжатие было настолько мощным и настолько далёким, что ощущалось не угрозой, а присутствием.

Я разорвал контакт и открыл глаза. Руки тряслись от перенапряжения.

Я записал на обратной стороне черепка, потому что чистых больше не было: «Глубинный пульс. Юг, за Жилой. 1 удар/мин. Не мицелий, не Жила. Природа неизвестна. Возможна связь с Первым Древом (легенда?). Не опасен (пока). Наблюдение.»

…

Ночь пришла без сумерек, как это обычно бывает в нижнем мире. Факелы на вышках горели тускло, и двор лежал в оранжевых пятнах, между которыми темнота была абсолютной. Из загона доносился кашель и бормотание кого-то из жёлтых, бредившего во сне.

Я подошёл к внутренней стене загона проверить девочку перед тем, как лечь. Завтра до рассвета нужно быть на ногах, и каждый час сна стоил больше, чем час медитации, потому что без сна тело сдавало быстрее, чем без энергии.

Ормен сидел у погасшего костра, обхватив колени руками. Он не спал, глаза были открыты, но смотрели в одну точку, и если бы не мерное покачивание корпуса, едва заметное, как покачивание маятника, его можно было бы принять за обращённого: та же неподвижность, то же отсутствие выражения. Но Ормен был жив, и его качание было не мицелиевым, а человеческим – так качаются люди, которым больше нечем занять тело, потому что разум уже отключился от реальности и работает на холостом ходу.

Дагон спал рядом с девочкой, положив руку ей на плечо. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом, как у человека, который засыпает не от усталости, а от изнеможения, когда организм просто выключает сознание, не спрашивая разрешения.

Девочка сидела прямо. Это первое, что я заметил, и от этого по спине прошла волна холода, не имеющая отношения к ночной температуре.

Оба глаза были открыты.

Я прижал ладонь к стене загона. Корень под фундаментом отозвался, контур замкнулся, витальное зрение вспыхнуло.

Кокон в гипоталамусе девочки пульсировал. Это было привычно – плотный клубок мицелия, свернувшийся вокруг глубинных структур мозга, как паразит, оплетающий нерв. Но к нему тянулись новые нити, и они шли не горизонтально, не от сети обращённых, которая расстилалась по поверхности, как грибница по гнилому бревну – они шли вертикально. Из земли, из грунта, из тех глубин, где кончались корни деревьев и начинались Корневища.

Глубинный пульс отзывался в коконе девочки, как эхо в пещере. Каждый удар проходил по вертикальным нитям, и кокон вздрагивал в ответ, и серебристые прожилки в левом глазу вспыхивали на долю секунды, синхронно с ударом, с пульсом, с дыханием чего-то невообразимо далёкого и невообразимо древнего.

Девочка принимала не только горизонтальный сигнал от обращённых, но и вертикальный из Корневищ, от того, что пульсировало там раз в минуту.

Правая половина губы шевельнулась:

– Папа, мне больно.

Ормен не повернулся. Продолжал качаться, глядя в пустоту.

Левая часть губы:

– Корень.

Правая:

– Голова болит сильно. Как когда зуб болел, помнишь? Только везде.