Текст книги "’НЕЙРОС’. Часть третья ’Черные слезы’ (СИ)"

Автор книги: Павел Иевлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

– Вырубил бы и оттащил в кусты.

– Ты крутой.

– Я не этого хотел от жизни, Джен.

– А чего?

– Лечить детей. Всего лишь.

– Понимаю, – вздохнула она. – То-то ты с клановой мелочью возился. Я бы тоже хотела стать лечилой, но это пустые мечты.

– Не спеши от них отказываться. Иногда в жизни всё внезапно меняется.

– Правда?

– Меняется, ещё как!

«Но почти никогда к лучшему», – подумал я про себя.

* * *

К вечеру стало холодать, и мы сидим под моей курткой, обнявшись. Средку затягивает туман, в тумане загорается неон. К матери Колбочки намыливались ещё три клиента, двое купились на историю об «экстренной дезинфекции», один оказался не то слишком тупой, не то слишком удолбанный, и я поступил с ним грубо. Впрочем, оклемавшись, он даже не вспомнил, куда шёл, и задумчиво убрёл куда-то по Средке.

– Как ты думаешь, она обрадуется? – в очередной раз спрашивает Дженадин.

Мне хочется сказать, что об этом стоило подумать до того, как мы выкупили её контракт, но я отвечаю бодро и позитивно:

– Конечно. Ведь она получит полную выплату, не доработав весь срок. Чистый профит. А если будет чем-то недовольна, то мы всегда можем вернуть её в этот шалман.

– Фу, не говори так!

– Ладно, не буду говорить, – соглашаюсь я. – Один чёрт скоро узнаем.

– Я почему-то очень боюсь, аж руки трясутся.

– Давай их сюда, – я беру ладони Дженадин, складываю их вместе и зажимаю в своих. Они ледяные и немного подрагивают. – Вот, так лучше. Сейчас согреются, перестанут дрожать.

– Почему мне так страшно, Док?

– Родители имеют над нами странную власть.

– Ты думаешь, нам с ней будет плохо?

«Женщина, которая живёт, не приходя в себя, с семнадцати лет, и её дочь, с болезненной зависимостью, в те же семнадцать? Да что вообще может пойти не так?» – думаю я мрачно, но вслух говорю лишь:

– Я думаю, будет как будет. В отношениях всегда всё непросто. Но знаешь, я бы на твоём месте ей не рассказывал.

– Про то, что я…

– Да. Про то, что ты пользовалась её профессиональными услугами. Это определённо не то, что хочет услышать мать от дочери.

– Я постараюсь.

– Во всяком случае, не вываливай это на неё сразу. Для начала ей и так эмоций хватит.

– Хорошо. Страшно. Не могу дождаться. Боюсь, как никогда в жизни не боялась. Меня просто рвёт на кучу маленьких колбочек! Слу-у-ушай, а когда я сиськи вставлю, я ведь уже не буду как колбочка?

– Нет, будешь как песочные часы, – смеюсь я, но она не знает, что это такое, приходится объяснять.

Потом мы обсуждаем, какая грудь лучше, и Дженадин не без сопротивления соглашается, что идея «переплюнуть Шоньку» при её комплекции не самая удачная. Но я подозреваю, что она закажет максимально возможный калибр, её мама тому пример. Мы смеёмся и болтаем, время идёт, полночь уже скоро, а потом я краем глаза замечаю нечто странное.

– Дженадин, посмотри, это же клановые, так?

– Да, это их моты. Странно, подсветки разные, как будто не один клан.

– Удивительно, что они вообще на Средку припёрлись, когда в городе их так не любят.

– Да, точно, – удивляется девушка. – Я и не сообразила сразу. А ведь действительно, с тех пор, как мы вернулись, ни одного кланового не видела.

– Надеюсь, они просто решили показать, что у них есть яйца… – начинаю говорить я, когда звучит первый выстрел.

Стреляют где-то вдали, но я сразу опрокидываю Дженадин со скамейки на землю.

– Ты чего… – успевает удивиться она, но пальба раскатывается по Средке волной, над головой стрижёт кусты картечь, а я достаю пистолет, проклиная себя за то, что в нём всего пять патронов.

Какого чёрта я не озаботился найти другое оружие? Сунул в карман и пошёл. Расслабился на Димкиных харчах…

Клановых на Средке внезапно оказывается море. Машины, моты, просто люди в грубой броне, раскрашенной в разные цвета. Они катаются взад и вперёд, паля во все стороны и, вроде бы, ни в кого специально не целясь, но народу вокруг полно, люди мечутся в панике – и падают, заливая кровью неоновую подсветку своей одежды.

– Лежи! Лежи! – прижимаю я к земле рвущуюся куда-то Дженадин. – Да лежи ты, дура!

– Там мама!

– Стекло толстое, антивандальное, картечь издали не пробьёт. А вот ты случайную пулю словишь как нечего делать.

– Что они творят, Док? Зачем?

– Без понятия.

Клановые орут, хохочут и вообще ведут себя как безумные, на глазах опьяняясь кровью и разрушениями. Бесшумные электромотоциклы не дают им внушительно порычать двигателями, но они гудят сигналами, визжат, матерятся – и стреляют во всё, что видят. На моих глазах осыпалась стеклянной крошкой витрина большого борделя. Стоящие там арендованные девушки несколько секунд продолжали пластично перетекать из одной соблазнительной позы в другую, но прогремели выстрелы, и они повалились, заливая толчёный хрусталь алым.

– Ну и где эта чёртова полиция, когда она действительно нужна? – ругаюсь я тихо.

Коммуникатор показывает, что связи нет, чего тут, кажется, вообще не бывает. Нагма, небось, с ума там сходит.

Нас прикрывают кусты, место не самое бойкое, и я уже надеюсь, что пронесёт. Дури у них, очевидно, полно, но патроны же не бесконечные? Да и полиция должна наконец подтянуться, а муниципальных киберов так запросто не подстрелишь. Но полицейские что-то не спешат нам на выручку, а вот трое клановых заметили неразгромленный павильон.

Подлетели на мотах, встали, один сходу шарахнул в стекло из дробовика – но не пробил. Выпуклое окно помутнело в местах попаданий и разразилось хаотичными рикошетами, один из наездников вскрикнул и выругался, схватившись за плечо. На рубашке выступила кровь.

– Какого хера, Косой? Ты меня подстрелил! – заорал он на стрелка.

– Так он же Косой, хрена ты хочешь? – заржал второй.

– Ну, извини, Коряга, – хохочет тот, что стрелял. – Бывает! Хочешь дышки, чтоб оттянуло?

– Своя есть, – злится пострадавший.

Он достаёт из кармана жилетки ингалятор, делает мощный вдох.

– Ух, хорошо! Но я тебе, Косой, это припомню!

– Отдерёшь эту бабу первым, лады?

– То-то же, – торжествующе заявляет Коряга и направляется к двери павильона.

Я вжимаю в землю извивающуюся Дженадин, но безуспешно – она выкручивается и вскакивает. Я встаю рядом, и патронов остаётся два. Ах, нет – один. Уже дважды подстреленный, Коряга хватается за ружьё, приходится делать контрольный. Пистолет с последним патроном с сожалением убираю в куртку, поднимаю с земли дробовик Косого, обтираю о его куртку кровь с приклада. Патронов на удивление оказывается много – полные сумки на мотах. Откуда у клановых столько боеприпасов? Зачем? Они же между собой не воюют?

Мать Дженадин всё танцует, упершись невидящим взглядом в помутневшее заляпанное кровью стекло.

– Закончила? – спрашиваю я блюющую в кустах девушку.

– Кажется… Да… Прости.

– Ничего, бывает.

– Почему ты… такой… спокойный?

– Просто хорошо притворяюсь. Пойдём внутрь.

Женщина никак на нас не реагирует, и увести её с подиума не получается. Можно заплатить за секс, и тогда она переместится в заднюю комнату, но что мы там будем с ней делать? Устроим групповуху?

До полуночи ещё почти час, и я методично разбиваю прикладом дробовика всю неоновую подсветку. Теперь женщина танцует в темноте, и снаружи её не видно. Будем надеяться, что клановым будет не до застреленных мной коллег. По Средке продолжает то вспыхивать, то затихать пальба, мечутся лучи фар, мелькают вспышки дульного пламени короткоствольных дробовиков, где-то что-то интенсивно горит, и до сих пор не видно никакого организованного сопротивления.

– У тебя случайно нет дышки? – спрашивает бледная Дженадин. – Мне бы не помешало успокоительное.

– У меня нет, но я знаю, кому она больше не понадобится.

Обшарив карманы у Коряги, я вынимаю несколько ингаляторов про запас. Мало ли как отреагирует наша танцовщица, когда придёт в себя.

– Держи.

– Чёрт, Док, я не думала, что ты ради этого наружу полезешь, – виновато говорит Дженадин. – Обошлась бы.

– Ничего, у клановых дробаны, дальность поражения небольшая.

– Уф, – она всосала баллончик. – Спасибо.

– Посидим, дождёмся полуночи и свалим, – планирую я вслух. – Если она будет в адеквате. Кстати, как твою маму зовут-то?

– Мерсана.

– Так вот, если Мерсана будет в себе, то усядемся втроём на один мот и дёрнем к башне. Авось в темноте и суете сойдём за клановых.

– А если не будет?

– Что-нибудь ещё придумаем.

– Что значит «придумаем»? Что ты вообще несёшь, а?

– Эй, Дженадин, успокойся.

Девушка неожиданно вскочила с кровати, где мы сидели, любуясь силуэтом танцующей женщины на фоне подсвеченного огнём стекла, и вцепилась мне в плечи худыми руками. Так сильно, как будто у неё импланты грузчика.

– Ты что, ни хрена не знаешь? Ты вообще нормальный? Ты что, хочешь, чтобы мою маму убили? А меня изнасиловали? Нет! Ты сам хочешь меня изнасиловать! И маму! Нет! Это я тебя сейчас убью! И изнасилую! Трахни меня немедленно, или я тебя изобью!

Девушка то пытается меня ударить, то начинает срывать с себя одежду, и я еле удерживаю её ставшие неожиданно сильными руки. Заломив за спину, заваливаю на кровать и скручиваю запястья её же шарфом. Она пытается меня пнуть, целясь в самое ценное, а секундой позже уже извивается, пытаясь задрать свою юбку. Я заматываю её прочной синтетической простыней, иммобилизуя, как буйного больного, и свечу фонариком коммуникатора в лицо. Зрачки по пятаку, глаза выпучены и покраснели, лицо бледное, как бумага, губы-ниточки, зубы оскалены, дыхание быстрое и поверхностное, температура повышена, пульс колотит пулемётом. Есть признаки судорожной активности. Похоже на психостимуляторный психоз, который бывает, например, при передозировке амфетаминами. Сколько там летальная доза? Двадцать микрограмм на килограмм? Сколько она приняла, чего именно? Когда? Сейчас бы ванну со льдом и галоперидольчику… А, блин, дурак я – у меня же антидот есть! С некоторых пор таскаю его с собой всегда, как индпакеты и пистолет. Уж больно жизнь пошла весёлая, прямо как в прежние времена.

Разжав стиснутые зубы, вставляю в рот ингалятор, впрыскиваю дозу. Слава альтерионской фарме, отпускает почти сразу. Зрачки приходят в норму, температура падает, выступает обильный пот, расслабляются мышцы. Так, сейчас будет нужен тазик… А, сойдёт и наволочка.

Недавно уже проблевавшуюся Дженадин тошнит бурно, но недолго, желчью.

– Это… была… не дышка, – выталкивает она из себя между желудочными спазмами.

– Я заметил. Похоже, ты всадила какой-то боевой коктейль. Дозу, рассчитанную на здоровенного взрослого мужика. То-то клановые такие упоротые все.

Я сходил и принёс ингалятор – выглядит как обычно. Я на дышку нагляделся, её здесь почти все швыркают почём зря. Дженадин, покрутив в руках, тоже не нашла отличий.

– Блин, никогда больше не буду… – говорит она слабым голосом.

– Оно и к лучшему, – соглашаюсь я. – Психотропы – то ещё говно, даже лёгкие.

– Это было… Ужасно! Я тебя люто ненавидела и безумно хотела. Трахнуть и убить. Тебя, маму, всё равно кого.

– Секс и насилие идут рядом, один набор гормонов. Как мне всё это не нравится…

– Ой, что с мамой? – вскинулась Дженадин.

Женщина прекратила танцевать, сошла с подиума и направилась к нам. Но, как оказалось, не к нам, а просто в комнату. Нас она то ли не видит, то ли не обращает внимания. Сбрасывает то немногое, что прикрывает её наготу, открывает замаскированную дверь – нечто вроде санузла. Заходит, встаёт под душ. Закончив, приступает к интимной гигиене, и я отворачиваюсь. Ни к чему мне наблюдать техобслуживание секс-куклы.

– Уже полночь, да? – догадывается Колбочка.

– Пятнадцать минут первого. Я уже четверть часа как арендатор этого тела.

– Так освободи её быстрей!

– Пусть закончит. А то мало ли, грохнется в обморок в душе.

Женщина выходит из санитарного отсека и, по-прежнему нас игнорируя, укладывается на кровать. Закрывает глаза и засыпает. Или, точнее, выключается. Пошёл цикл восстановления.

Я достаю коммуникатор – связь появилась. Захожу в меню программы управления, которая разблокировалась с переходом рент-прав. Выбираю «Досрочное прекращение аренды», продираюсь через кучу «Вы уверены?», подтверждаю полную выплату, соглашаюсь на десять процентов премии – больше система поставить не даёт, а зря, мне Димкиных денег не жалко. Жму последнее согласие и последнее подтверждение. Программа завершает работу, меню становится неактивным.

– Ну что, что? – волнуется Дженадин.

– Если сработало, то перед нами спит, хотя и голая, но совершенно свободная женщина.

– Прекрати на неё пялиться! – внезапно огрызается Колбочка и укрывает мать одеялом.

Я сегодня пялился на неё несколько часов, но не возражаю. Теперь это не предмет, а человек, есть разница.

– Разбудить её, как ты думаешь? – спрашивает девушка.

– Мне кажется, не стоит. Ты не в том состоянии, чтобы усидеть на моте, да и она весь день плясала. Импланты, конечно, работают, но всё равно ей стоит отдохнуть. Ляг рядом, поспи. Я покараулю.

– Но это же опасно?

– Не больше, чем ломануться в этот хаос на моте с двумя девушками за спиной. За клановых нас то ли примут, то ли нет, а если примут – да не те? Полиция имеет привычку объявляться в самые неподходящие моменты. Пристрелят и как звать не спросят. Пожалуй, лучше остаться тут до утра.

Дженадин прилегла на кровать, сначала чуть в стороне, но потом придвинулась к матери, пригрелась и задремала. А я пошёл к дверям, где присел на подиум, уперев дробовик прикладом в пол. Спать хочется неимоверно – вот же чёртов молодой растущий организм! Сейчас бы кофе…

* * *

Разбудила меня вибрация коммуникатора.

«Ты где? Какого хера там творится? Ты опять во что-то влип, папаша?» – сообщение от Дмитрия.

«Живы. Подробности потом», – написал я Дмитрию. Получил ответ: «Ну ты и жопа». Реагировать не стал.

Аккуратно разбудил Колбочку:

– Пора. Светает. Лучше уходить сейчас.

– Мама? – вскинулась она, не сразу осознав, где мы и что случилось вчера.

Мерсана лежит рядом, безмятежно спит.

– Мам, проснись, – осторожно трясёт её за плечо девушка. – Проснись, это я!

– Джен? – улыбается та, не открывая глаза. – Странно, говорили, что снов не будет…

– Это не сон, это я, ну, пожалуйста!

Женщина открывает глаза, осматривается, хмурится, увидев меня. Невыспавшийся, растрёпанный, перемазанный засохшей кровью подросток с ружьём. Не вызвал, значит, мгновенной симпатии. Да и чёрт с ней.

– Дженадин? Как ты сюда попала? Аренда! Что с арендой?

– Не беспокойтесь, дамочка. Аренда кончилась.

– Но ещё же не… Ох, чёрт, я голая. Джен, там в углу встроенный сейф. Принеси оттуда одежду и коммуникатор. Какое вообще число?

Я включил свой и повернул к ней экран.

– Я что-то путаю, или ещё не…

– Форсмажор, – не стал вдаваться в подробности я.

– А как же…

– Оплата перечислена полностью, с премией.

– Какое счастье, – вздыхает она облегчённо. – Можно будет неплохо оттянуться на Средке!

– Боюсь, со Средкой проблемы, – сообщил я, – но это обсудим позже. Одевайтесь, нам пора.

Вышел, чтобы не смущать, огляделся на улице. Туман ещё ушёл не весь, подсвечивается восходящим солнцем. Вроде бы он раньше не поднимался так высоко? Или я внимания не обращал?

На Средке тихо и совершено безлюдно. На тротуарах и на дороге чёрные пятна, и валяются как будто сломанные манекены. Но это не манекены, конечно. Пахнет горелым. Больше отсюда ничего не разглядеть.

Я с сомнением посмотрел на моты. Идея уехать на одном из них перестала казаться привлекательной – на пустой Средке мы будем заметными, как прыщ на жопе. Возможно, лучше уйти пешком – если не выходить на центральную магистраль, а держаться боковых улочек, то можно просочиться, вообще никого не встретив. Ну, я надеюсь.

– Мы готовы, – сказала Дженадин, осторожно выходя на улицу.

На валяющиеся трупы клановых она старается не смотреть.

– Как мама?

– Растеряна, ничего не понимает, но пойдёт с нами. Ей ведь можно с нами?

– Нужно. Я за неё вчера кучу денег отвалил, надо беречь свои инвестиции.

– Я же… – вспыхнула Дженадин.

– Стоп, – перебил я её торопливо, – это была глупая шутка. Я не подумал, как это прозвучит. Запомни: ни ты, ни твоя мать ничего мне не должны. Дмитрию тоже. Если это и можно назвать «инвестицией», то это инвестиция в то, чтобы некая Дженадин была счастлива.

– Я счастлива, Док. Не знаю, что будет дальше, но здесь и сейчас я счастлива.

– Значит, вложения окупились. Закрыли тему, ладно? Пора выдвигаться.

Боковые улочки разгромлены меньше, чем центральный променад, хотя есть следы картечи на стенах, выбитые окна, пятна крови и те, из кого она вытекла. Бессмысленность этого кровавого вандализма остаётся необъяснимой. Самих клановых не видно, но, судя по припаркованым там и сям мотоциклам, они не вернулись в пустоши. Просто спят, нарезвившись. Бери их голыми руками, кто хочет. Но я не хочу. Это не моя война.

Мерсана вздрагивает от каждого шороха и шарахается от мёртвых тел, в глазах её полное непонимание происходящего. Мне кажется, она не вполне осознаёт, что это реальность. Может быть, думает, что её тело всё ещё танцует за стеклом, а мозг видит кошмар. Ведь для неё аренда началась вчера. Сложно привыкнуть к тому, что эта взрослая на вид женщина ментально ровесница собственной дочери.

По крайней мере она не орёт, не визжит, не пытается убежать, куда глаза глядят. Большое ей за это спасибо.

Дошли без приключений, Средка как вымерла. Отчасти это так и есть.

– Это же входной терминал башни! – мать Дженадин поразилось этому больше, чем всему только что увиденному.

– Да, мам, мы теперь тут живём. И ты будешь с нами. Там шикарно, тебе понравится!

– Я совсем ничего не понимаю, – вздохнула она жалобно.

– Ничего, мам, я с тобой! Всё будет хорошо! – оптимистично заявила Колбочка. – Теперь у нас всё будет отлично!

Коммуникатор дрогнул входящим.

«Ты где сейчас?» – спросила Костлявая.

«На Средке», – ответил я.

«Хрена себе. Я тоже. Встретимся? Есть разговор».

– Езжайте сами, – Дженадин и Мерсана уже в лифте, смотрят на меня вопросительно. – Образовалось ещё одно дельце. Скажите там Димке, чтобы не волновался, если он вдруг это делает, что вряд ли.

«Кидай координаты», – написал я Костлявой.

Лифт закрылся и уехал наверх.

Глава 3. Не моя война

Костлявая руководит погрузкой. Здоровенный параллелепипед внедорожного фургона смотрится на Средке странно, особенно с учётом камуфляжной окраски «песчанка». Клановые что-то мародёрят из большого павильона без надписей. Ящики большие, явно тяжёлые, но грузчики набиты силовыми имплантами, и плечи у них шире шкафов.

– Так вы-таки умеете перепрошивать арендных? – спросил я у стоящей рядом премши.

– Не совсем мы, – отвечает она уклончиво. – Но есть те, кто умеет. Это дорогая услуга.

– Надо думать. Что воруем?

– Не твоё дело.

– Так что, готова признать, что продула спор?

– Ты насчёт «Ничего не будет как раньше»? – усмехнулась Костлявая. – Не будь таким уверенным, мелкий прем. Я работаю над тем, чтобы было.

– Тогда зачем звала?

– Хотела сообщить, что я больше не прем клана. И вообще не в клане.

– Тебя свергли?

– Формально ещё нет, но это только потому, что всем не до этого. Ты, кстати, выбил мне из-под ног табуреточку, убив наших водителей.

– Они начали первыми.

– Я читала твоё письмо. Сначала не поверила, теперь верю, – она показала на разгромленную Средку, – но это не важно. Нужен был просто повод. Ты его дал. «Городские, которым продалась Костлявая, коварно убили наших ребят! Долой Костлявую» – процитировала она с выражением.

– Костлявая, какого чёрта кланы разгромили Средку? Это же не военная цель. Тут нет ничего ценного, кроме борделей.

– Не скажи. Это символ. Для большинства Средка и есть город. Но, если тебе интересно, я была против. Сказала, что мой клан не пойдёт. Поэтому меня и скинули, остальное – просто предлог. Может быть, я бы их и удержала, но началось какое-то безумие. Все как с цепи сорвались. Я вполне могла стать первой жертвой, но предпочла свалить, прихватив детей. Теперь у меня бродячий детский сад, который надо чем-то кормить.

– Как я тебя понимаю! – засмеялся я.

– Ещё бы. Сразу о тебе подумала. Кстати, вашего штрафника-говночерпия я тоже забрала. Он, конечно, наделал глупостей, но не настолько, чтобы топить его в говне. А дело к тому шло, он же городской. В общем, вот тебе координаты полевого лагеря на всякий случай. Если здесь станет совсем плохо, нам пригодится опытная нянька.

– Учту. С токами помочь?

– Забогател?

– Скажем так, имею возможность.

– Нет, не надо. Справлюсь. Еда у нас теперь есть, а больше ничего и не нужно.

Грузчики запихали в фургон последний ящик.

– Едем на следующую точку, парни! – распоряжается Костлявая.

– Ну, удачи. Может, ещё увидимся, – попрощался я.

Костлявая водрузила свою ничуть не костлявую задницу на мот, покатила по улице, за ней тронулся фургон. А я пошёл обратно к башне. Это не моя война.

* * *

– Иди, посмотри, блудный оте… то есть брат, – приветствует меня Дмитрий. – Там тебя показывают!

Все собрались в гостиной возле огромного, во всю стену экрана. Тут моя корпа, Алька и даже Мерсана, всё ещё несколько растерянная, но заинтересованная и щеголяющая в новенькой модной одежде. Шопинг – лучшее лекарство «от нервов».

– Я отмотаю назад, – предупредил Дмитрий, используя коммуникатор как пульт.

На видеостене замельтешил хаос картинок.

– Ага, вот здесь, я специально отметил.

Средка на экране выглядит шикарно, снято чуть сверху, кадр перемещается, похоже, что с дрона. Видео уже кто-то успел грамотно смонтировать. Вот общий план – катятся мотоциклы, с них палят во все стороны клановые. Бац – крупный план, во весь экран перекошенная безумная харя с выпученными глазами, сноп пламени вылетает из ствола, камера наезжает на брызги крови. Девушка с лицом страдальческим и иконописно-прекрасным сползает по стеночке. Неон на воротнике куртки трагической бордовостью подсвечивает застывающий взгляд распахнутых в изумлении глаз.

Хохочущая харя омерзительного в своей бесчеловечности мотоциклиста. Камера возвращается к мёртвой девушке и отъезжает, расширяя кадр до перспективы разгромленной Средки. Идёт нарезка: кровь на стёклах, кровь на стене, брызги крови на оскаленных рожах клановых, кровь на их татуированных руках, кровь стекает по лезвию ножа.

– О, вот и ты! – с нездоровым возбуждением комментирует Дмитрий. – В своём любимом амплуа.

Камера сзади-сверху от меня, лица моего не видно, и вообще фокус на клановых, которые сначала палят в витрину с танцующей женщиной (камера задерживает кадр на её безмятежном лице, Мерсана на диване охает). Стекло мутнеет от картечи, потом сразу кадр, как по нему стекает кровь. Смонтировано так, что кажется, что это кровь танцовщицы. Танцовщица – её лицо – выстрелы – помутневшее стекло – кровавые потёки на нём. Мозг сам выстраивает последовательность. То, как я стреляю в мотоциклистов, показывают секундой позже, и это уже выглядит ответным действием. Три выстрела показывают последовательно, с разных ракурсов, четвёртый, добивающий, вырезан.

«Отважные горожане дорого продавали свои жизни! – Дмитрий прибавил звук. – Мы видим настоящих героев, оказавших сопротивление, но они были не готовы! Мы даже вообразить себе не могли такого коварства и такой жестокости!»

Камера снова показывает мою стрельбу, но уже с другой точки, и кажется, что это другой человек в другом месте, картинка сфокусирована на падающих клановых.

«Нелюди и выродки, атаковавшие беззащитных граждан, жестоко уничтожили отважных защитников, которых оказалось слишком мало…» – в кадре очень красиво лежит очень красивый и очень мёртвый парень, ничуть не похожий на меня, но в такой же куртке. Он весь залит кровью, как будто из ведра, но на строгом правильном лице лишь отдельные, подчёркивающие его красоту брызги. – «Мы не должны допустить, чтобы их гибель была напрасной!» – вещает исполненный точно выверенного пафоса голос.

– Оскара за лучшую операторскую работу на этот столик! – провозглашаю я мрачно. – Значит, дронов с камерами там было полно, но почему-то не было ни одного полицейского…

«Где же была в этот момент наша полиция? – поддерживает моё недоумение диктор. – Почему бездействует гвардия Верховной?»

Мелькнувший размытый кадр показывает какую-то женщину в оболочке, беседующую с какими-то клановыми вождями. И вроде бы ничего такого – мало ли когда и где и это снято, в обязанности правительницы наверняка входят и встречи с представителями кланов, которые тоже её подданные, да и вообще хрен поймёшь, Калидия ли это. Но неприятное ощущение предательства наверняка царапнет любого зрителя.

На экране снова великолепно исполненная нарезка в стиле «кровь-кишки-распидорасило». Перекошенные нечеловеческие лица нападающих, красиво лежащие эстетичные мёртвые, художественно окровавленные слишком красной и яркой для ночной съёмки кровью. Для самых непробиваемых кадры пускают двойками: пять секунд оскаленного урода с выпученными глазами – пять секунд красивой мёртвой девушки. Оскал кривых грязных зубов – огромные несчастные глаза, в которых прощально гаснет неон. Окровавленные татуированные конечности с оружием – падающая в слоу-мо тонкая хрупкая фигурка жертвы.

И голос за кадром, призывающий не забыть, отомстить, покарать и уничтожить. Потому что теперь всё позволено!

– Грабь, убивай, еби гусей, – прокомментировал я. – Понятное дело. Мощный видос.

– Не, погодь, – Дмитрий снова мотает запись. – Ты удивлялся, что всё вхолостую? Так вот тебе финальный месседж!

Под развесёлую нарезку стрельбы, горящих зданий, мчащихся мотоциклов, кровавых луж и битого стекла диктор призывает всех свободных от аренды немедленно арендоваться в некий «Городской фронт». На необычайно льготных, практически царских условиях. И слоган «Город превыше всего!» поперёк экрана.

– Я всё ещё не понял, где в этой картине боевые и полицейские киберы, – комментирую я. – На кой чёрт им фольксштурм-то? Кого туда посылать, недобитых блядей со Средки?

– А хоть бы и так! – с дивана внезапно вскакивает Мерсана. – Да, я та самая недобитая блядь! И я готова встать за свой город! И я не понимаю, почему это неправильно! Вы сами видели, что творят эти выродки!

– В «Городской фронт» можно арендоваться в шестнадцать, – задумчиво говорит Зоник.

– Знаешь, прем, не всегда надо быть циничной скотиной! – бросает мне в лицо Шоня.

– Если мама пойдёт, то и я с ней! – вцепляется в локоть Мерсаны Дженадин.

– Так, народ, – удивлённо смотрю на всех я, – вы что, серьёзно?

– Ты видишь в этом что-то несерьёзное, прем? – Шоня тыкает пальцем в экран, где очередной чудовищный нелюдь зверски убивает что-то прекрасное. – Ты правда такое циничное говно?

– Я там был, между прочим, – напоминаю я. – В отличие от вас.

– Тем более не понимаю, как ты можешь вот так об этом говорить! – взрывается всегда тихий Кери. – Разве не очевидно, что долг каждого нормального человека – идти и убивать клановых?

– Ты жил в клане! Ел с ними за одним столом! Общался! За девчонкой тамошней ухаживал!

– Они притворялись! – кричит в запале пацан. – Ты видишь, какие они на самом деле!

По экрану снова течёт кровища, и заходится в мотивирующем пафосе диктор.

– Дима, выключи эту хрень, – зло говорю я. – Ты же видишь, как она действует на неокрепшие мозги.

Дмитрий гасит экран, но уже поздно.

– Неокрепшие мозги? – чуть ли не плюёт мне в лицо Шоня. – Так вот ты какой, оказывается, прем! Знаешь, что? Иди ты в жопу! Город превыше всего!

– Пойдёмте, ребята, – презрительно посмотрел на меня Кери, – надо узнать условия аренды в ополчение.

– Я всегда готова надрать кому-нибудь зад! – заявляет Тохия.

Шоня, Дженадин с матерью, Зоник, Кери, Тоха – все они встают и выходят из гостиной, и каждый смотрит на меня так, как будто хочет плюнуть, но даже плевка я недостоин.

– Вот и у нас так начиналось, – комментирует мрачно Лирания. – Думаешь, мои родители от хорошей жизни в другой мир нанялись? Слово за слово, а потом друг другу в глотки. И понеслось.

– Как-то резко их вштырило, – удивился Дмитрий.

– У них нет иммунитета к пропаганде, – напомнил я. – Они отродясь никому не нужны были, нафига их пропагандировать?

– Что это? – трясёт белокурой головой Алиана. – Как гипноз какой-то. Аж меня проняло. Прям так и побежала бы в ополчение.

– Вот так это и работает, – обнял её за плечи Дмитрий. – Ещё неделю назад ты знать не знала никаких клановых, а полчаса видео – и готова жизнь отдать, чтобы они сдохли.

– Какой ужас, – сказала Нагма.

Она подошла, обняла меня и спрятала лицо на груди.

– Блин, ребёнку-то зачем этот трэш показывали? – спрашиваю я Дмитрия.

– Да я её и не заметил… – отвечает он растеряно.

– Я сама, братец, не ругайся. Мне надо было увидеть.

– Боже, но зачем, колбаса?

– Это не просто кино, братец. Не знаю, кто это сделал, но шайтан смотрел его глазами.

– Уверена?

– Да. Кто-то делает с этим миром то, что ты делаешь с людьми, только наоборот.

– Наоборот?

– Ты делаешь больных здоровыми, а кто-то делает этот мир больным. А может быть, и мёртвым.

– Но у кого хватит сил на целый мир?

Нагма не отвечает. Она прижалась ко мне изо всех сил, и футболка с шуздрой, которую я ношу по привычке, намокает там, где её глазки. Бедный ребёнок.

* * *

Димка сидит за столом с ноутбуком, я на диване рядом. Он изучает инфосферу города, я охраняю сон задремавшей от переживаний Нагмы. Бедная девочка всю ночь не спала, за меня волновалась. Теперь её златовласая голова лежит на моем бедре, и тихий разговор не мешает ей спать.

– Папаша, ты же всю жизнь воюешь, не ожидал от тебя таких настроений.

– А какие у меня, по-твоему, настроения?

– Ну, вот это «хуй войне» и всё такое. Ты вообще наёмник, воюешь за деньги, тебе как раз «мать родна».

– Не путай меня со своим воображаемым отцом с фотографий. Все войны за деньги. Нет ни одной войны с другой причиной. Наёмничество – всего лишь способ небольшую часть этих денег получить в карман. И наёмник наёмнику рознь. Наша команда была, скорее, хорошо вооружённой охранной компанией.

– Наёмничество – этически небезупречная практика, – заметил Дмитрий.

– Там, где люди начинают убивать друг друга, этика уже закончилась. Этика – это то, что их должно от убийств удерживать.

– Софистика.

– Этика только из неё и состоит. Попытка замаскировать словами то, что однажды решится оружием.

– Так ты за войну или против, я не понял? Не в конкретном случае, а вообще?

– А ты за ускорение свободного падения или против?

– Ты считаешь, что война естественна?

– Она заложена в природу человека.

– Есть же мирные миры! – протестует Дмитрий.

– Если социум не воюет, то он либо уже не воюет, либо ещё. Промежуток между войнами, когда уровень противоречий не дотянул до порога боеготовности.

– А здесь, значит, дотянул?

– Нет. И как раз это меня пугает. Здесь нет конфликта интересов, требующего военного разрешения, а значит, мы видим только часть картины. Я не наблюдаю бенефициара, а он всегда есть. Кому нужна эта война?