Текст книги "Консерватизм в прошлом и настоящем"

Автор книги: Павел Рахшмир

Соавторы: Александр Галкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Не случайно Д. Эйзенхауэр, став в 1952 т. президентом, счел необходимым подчеркнуть, что его правительство будет «консервативным с точки зрения экономической политики» и «либеральным» в плане «достижения благосостояния» народа. А его оппонент от демократической партии Э. Стивенсон, которого считали воплощением американского либерализма, во время избирательной кампании говорил, что «странная алхимия нашего времени превратила демократов в истинно консервативную партию нашей страны»^{188}.

«Новый консерватизм», определявший в послевоенные годы характер консервативно-либерального консенсуса, был, в сущности, американским вариантом реформистского консерватизма. От реформизма рузвельтовского неолиберального типа он отличался и количественно и качественно. Его социальная политика была гораздо скромнее, в ней снижался удельный вес налогов с монополий и ограничивались масштабы государственного вмешательства в социально-экономическую сферу. Последний момент как раз и связан с качественным различием между консервативным и неолиберальным реформизмом. По мнению неолибералов, смысл государственного вмешательства состоит прежде всего в том, чтобы отыскать какой-то компромисс между классовыми противниками путем социального маневрирования, а если потребуется, то и уступок. Государство в таком случае должно представать в роли надклассового арбитра-примирителя. На взгляд консервативных реформистов, роль государства иная: оно – не арбитр, а прежде всего полицейский, который твердо стоит на страже интересов капитала, навязывает его волю трудящимся, и если понадобится, то самыми жесткими, репрессивными мерами. Наглядным примером такого подхода к отношениям между трудом и капиталом явился известный закон Тафта – Хартли, существенно ограничивший право на забастовку.

То, что консервативно-либеральный консенсус был решительно обращен против прогрессивных сил, создавало весьма благоприятные условия для правых экстремистов. Не случайно его расцвет совпал с подъемом маккартизма. В этом явлении, получившем название по фамилии его инициатора сенатора-республиканца Дж. Маккарти, сплелись воедино праворадикальные и экстремистско-консервативные тенденции. Оно пользовалось хотя и не единодушной, но довольно широкой поддержкой консерваторов разного толка и части правых либералов.

Социально-экономическая политика консервативно-либерального консенсуса, подобно рузвельтовской, опиралась на методы государственно-монополистического регулирования, предложенные английским экономистом Кейнсом. Администрации Эйзенхауэра пришлось примириться и с дефицитом бюджета – этим важнейшим элементом кейнсианства, который обычно оспаривали консерваторы. В силу логики государственно-монополистического регулирования, с одной стороны, влияния рабочего движения – с другой, многое из рузвельтовского «нового курса» оказалось необратимым. Консенсус в принципе не был нарушен и после прихода к власти демократов при Дж. Ф. Кеннеди и Л. Б. Джонсоне. Можно сказать, что произошла лишь перемена мест слагаемых в формуле консенсуса: он стал либерально-консервативным.

Либерально-консервативный консенсус сохранялся и при президенте Р. Никсоне. Если у Эйзенхауэра не было четкого политического лица, то Никсон по праву считался убежденным консерватором, причем начинал он свою политическую карьеру на правом фланге консерватизма, в тесном сотрудничестве с Дж. Маккарти. Однако и Никсон без сколько-нибудь серьезных корректив воспринял от своих предшественников методику государственно-монополистического регулирования, т. е. остался в рамках буржуазного реформизма. Сам Никсон считал себя тогда консерватором дизраэлевского типа. В интервью после избрания в 1972 г. на второй срок он так излагал свою «политическую философию»: «Говоря о философии, я бы не сказал, что мы намереваемся быть более консервативными или более либеральными. Если бы я стал оценивать это с точки зрения великих дебатов в британской системе XIX в., то я сказал бы, что мои взгляды, мой подход ближе всего консерватизму в духе Дизраэли – сильная внешняя политика, сильная приверженность к основным ценностям и… реформа, которая будет работать, а не реформа, которая разрушает»^{189}. Фактически согласие между консерваторами и либералами на базе буржуазного реформизма при всех поворотах и колебаниях сохранялось до рубежа 70—80-х годов.

Конечно, его оспаривали правоконсервативные силы, отвергавшие любые варианты буржуазного реформизма. После упадка маккартизма, пик Праворадикальной активности которого совпал с первой половиной 50-х годов, наступил черед Б. Голдуотера, ставшего кандидатом на пост президента от республиканской партии в 1964 г. Голдуотер представлял тогда практически все правое крыло консерватизма, что служило еще одним подтверждением тесной связи между правым консерватизмом традиционалистского и экстремистского типов.

Буржуазному реформизму правые консерваторы противопоставили позицию, которую советские американисты характеризуют как «твердый индивидуализм». Истоки ее связаны с той разновидностью американского консерватизма, которую К. Росситер именовал «консерватизмом laiseez-faire»^{190}. Этот тип консерватизма – плод американского своеобразия. В стране бурного и относительно свободного развития капитализма сложилась традиция превознесения предпринимателя, добивающегося успеха на свой страх и риск, по праву более сильного и более одаренного. Всякое государственное вмешательство с такой точки зрения выглядело как нарушение свободы индивида. Для мелких предпринимателей и фермеров «твердый индивидуализм», базирующийся на неприкосновенности принципа свободной конкуренции, воплощал надежды на спасение от натиска монополий. Но у «твердого индивидуализма» есть и важная промонополистическая грань. «Прекрасный принцип laissez-faire, оказавшийся столь полезным в минувшие дни борьбы против аристократического патернализма, превратился, – пишет В. Л. Паррингтон, – в ширму для плутократии, которая развивалась на основе свобод, обеспечиваемых политикой невмешательства государства»^{191}. Особенно рьяными приверженцами «твердого индивидуализма» стали монополисты, у которых еще не сложились тесные связи с государственно-бюрократическим аппаратом и профсоюзными боссами, т. е. нувориши главным образом из периферийных районов. Как видно, «твердый индивидуализм» представлял собой сплав противоречивых антимонополистических и авторитарно-монополистических тенденций, с перевесом в пользу последних. «Твердый индивидуализм» не ассоциируется с каким-то одним направлением американского консерватизма, хотя он ближе к его правым и экстремистским разновидностям. Он даже выходит за собственно консервативные рамки, являясь важным элементом идейного багажа правых радикалов. На его стороне оказываются и те, кто считает себя либералами, поскольку свято придерживаются присущего «классическому либерализму» принципа laissez-faire и не приемлют кейнсианской модели государственно-монополистического регулирования.

Характерной чертой эволюции американского консерватизма послевоенного времени являлось то, что его политическое развитие опережало идейное. Конечно, эти две линии были взаимосвязаны, но потребовалось определенное время, чтобы между ними произошла прочная «стыковка».

Долгие годы американский консерватизм уступал европейскому по глубине и многообразию традиций. Поэтому в период его послевоенного оживления американские идеологи консерватизма проявили повышенную активность. Они прилагали энергичные усилия, чтобы не только очистить от пыли свою автохтонную консервативную традицию, но и обогатить ее за счет заимствований из Европы, подкрепив тем самым глобальные консервативные притязания США идейными обоснованиями. Эту миссию взяла на себя группа консерваторов-интеллектуалов преимущественно из академической среды, имевших связи с деловым миром и политическими кругами. С их деятельностью связано возрождение термина «неоконсерватизм»; неоконсерваторами стали именовать сторонников обогащения и обновления американской консервативной идеологии, ее синтеза с европейской консервативной мыслью.

Первым глашатаем такого синтеза выступил упоминавшийся выше литератор, публицист, историк П. Вирек. Он исходил из аналогии между послевоенной эпохой и ситуацией после Великой французской революции и наполеоновских войн. Поэтому в центре его внимания оказался консерватизм Меттерниха. Книга Вирека, опубликованная в 1949 г., звучала как панегирик в честь австрийского канцлера. Американский автор называл его «единственным практическим политиком, поднявшимся до уровня философских обобщений». А самое главное, утверждал Вирек, никогда Европа «не наслаждалась столь длительным миром»^{192}, как в эру Меттерниха. В его деятельности американский консерватор видел источник ценного опыта для формировавшегося тогда Североатлантического блока. Меттерниховский Священный союз и союз западных стран «имеют одну важную общую цель: объединенную, мирную, космополитическую Европу»^{193}; у них тот же враг – революция. Тем самым подводился историко-идеологический фундамент под здание НАТО, где ключевая роль отводилась американцам. Именно на них, по словам Вирека, как когда-то на Меттерниха, «сегодня выпала миссия сохранения западного наследия»^{194}.

Меттерниховская политика оказалась в центре внимания и докторской диссертации Г. Киссинджера «Европа в первые десятилетия XIX века», опубликованной затем в виде книги под названием «Восстановленный мир». Позднее в качестве руководителя внешнеполитического ведомства США Киссинджер попытался на практике воссоздать в новых условиях некое подобие меттерниховского эквилибриума.

Надо сказать, что, воздавая должное Меттерниху, Киссинджер все же ставил Бисмарка выше. Меттерниху при всем его дипломатическом искусстве, констатировал будущий государственный секретарь США, недоставало силы духа, чтобы преодолеть тупики, создаваемые историческими кризисами, «способности заглянуть в пропасть не с отрешенностью ученого, а со стремлением преодолеть вызов или погибнуть»^{195}. Как раз такой способностью обладал, по его мнению, «железный канцлер». Превосходство Бисмарка Киссинджер видит в том, что он стремился (и не без успеха) поставить себе на службу самые влиятельные силы своего времени, тогда как Меттерних лишь пытался отвести их в сторону, притормозить их натиск. В то же время в работе, специально посвященной Бисмарку, Киссинджер сожалел, что способ, посредством которого была объединена Германия, «лишал международную систему гибкости»^{196}. В конечном счете, пишет автор книги о Киссинджере американский ученый Б. Мэзлиш, ни Меттерних, ни Бисмарк не служили для него историческим образцом: «Для того, чтобы получить правильную комбинацию, необходимо было слить воедино понимание возможности, присущее одному, с волей другого»^{197}. Как видим, изучение консервативных идей, «консервативного государственного искусства» находило прямой выход в политике США.

Свидетельством интереса к консервативной традиции Западной Европы может служить и диссертация отнюдь не принадлежавшего к консервативному лагерю будущего президента США Дж. Ф. Кеннеди, посвященная Доносо Кортесу. По ее материалам он опубликовал в 1952 г. обширную статью, лейтмотивом которой было противопоставление политической мысли и конкретной деятельности испанского дипломата. Кеннеди подчеркивал, что Доносо Кортес, несмотря на бури, бушевавшие в его голове, оставался верным служителем либерально-монархического режима, прагматичным и умеренным в своих действиях. Если же он взывал к диктатуре, то лишь потому, что надеялся с помощью диктатора восстановить естественный эквилибриум, нормальный ход вещей^{198}.

Актуальность идей Доносо Кортеса в послевоенном мире открыл для себя и П. Вирек: «Суждения Кортеса о бренности разума и тщетности прогресса могут быть лучше оценены сегодня, в период растущего разочарования в прогрессе, чем в оптимистический викторианский век… В сегодняшней Европе его эссе 1851 г. остается одним из наиболее важных интеллектуальных орудий против левых»^{199}. Вирек рекомендует американским консерваторам внимательнее отнестись к наследию испанца, который «в литературном отношении превосходит де Местра, а по прозорливости Берка и Меттерниха»^{200}.

Все же определяющее воздействие на формирование идеологии послевоенного консерватизма в США оказало наследие Э. Берка. Уже 12 апреля 1945 г. (в день смерти Рузвельта) в Фордхэмском университете было основано общество имени Берка, приступившее к пропаганде взглядов английского вига среди консервативно настроенных интеллектуалов. В 1949 г. вышла книга Т. Копленда под названием «Наш замечательный друг Эдмунд Берк». Тогда же под редакцией Р. Хоффмана и П. Левака появился сборник трудов и речей Берка, предназначенный для американских читателей. С конца 50-х годов стал выходить специально посвященный изучению наследия Берка журнал «Берк ньюс леттер».

Подоплека беркианского бума очевидна. «Многие высказывания Берка против Великой французской революции, – подчеркивал Т. Копленд, – …могут быть адресованы большевикам»^{201}. Как писал П. Вирек, Берк «учит нас отвечать на мировую революцию, не пытаясь превзойти ее слева или с помощью крайне правой реакционной тирании, а сохраняя свободные институты Запада»^{202}. Вирек решительно противопоставил Берка де Местру; берковская ветвь – это эволюционный консерватизм, а местровская – контрреволюционная. Если мест-ровский консерватизм, по мнению Вирека, мертв, то «берковский более гибкий консерватизм сегодня сильнее, чем когда-либо, пропитывает все партии в Англии и Америке». В наследии Берка Вирек усматривал самую подходящую почву для консервативно-либерального консенсуса. «Сегодня наиболее чистые либералы и более умеренные консерваторы стали двумя параллельными линиями, пересекающимися не в бесконечности, а в Берке»^{203}.

На роль главного пророка беркианства в США претендовал и философ Р. Керк, которого Дж. Нэш характеризует как «романтического традиционалиста по инстинкту»^{204}. Книга Керка «Консервативное мышление» (The Conservative Mind), опубликованная в 1953 г., имела громкий резонанс. Ее успеху, как признавал позднее сам автор, способствовала атмосфера первых дней администрации Эйзенхауэра, приход к власти которой консерваторы расценивали как свой успех. Книга Р. Керка, по словам Д. Нэша, представляла собой как бы «генеалогию хороших людей и ценных мыслей»^{205}. Перед читателем разворачивалась эволюция англосаксонской консервативной мысли в образах и идеях за два столетия. Благодаря Керку американские консерваторы обзавелись солидной родословной.

Книга Керка проникнута наступательным духом. «Консерваторы, – писал он, – отступали со времен Французской революции… но они не отчаивались, когда бывали биты… Противникам удавалось обращать их в бегство, выбивать их из укреплений, но они никогда не капитулировали; и сегодня они имеют такую возможность отвоевать почву, какой у них не было с того дня, когда современный радикализм бросил вызов традиционному обществу»^{206}. В революционные эпохи, полагал Керк, люди бывают увлечены новизной, но затем они устают от нее, их тянет к старым принципам. История представляется американскому консерватору-традиционалисту циклическим процессом; поэтому на определенном его витке консервативный порядок возвращается вновь, и консерваторы «должны знать традицию, которая с ним связана, чтобы суметь воссоздать общество»^{207}. Послевоенное время Керк как раз и рассматривал как благоприятный для консерваторов цикл, а идеи Берка считал самым подходящим духовным и моральным оружием консерваторов для реализации благоприятной возможности. На консерваторов, утверждал Керк, легло бремя ответственности за «судьбы христианской цивилизации», и они в силах справиться с этой грандиозной задачей.

Если Вирек, Росситер и другие сторонники консервативно-либерального консенсуса опирались на Берка с целью обосновать реформистско-консервативную позицию, то Керк, опираясь на Берка, ведет атаку против всякого рода реформизма. Его подход ближе к «твердому индивидуализму», хотя он против крайностей «индивидуалистов».

Великие консерваторы, по убеждению Керка, – это пророки, критики, но отнюдь не реформаторы. Вообще мир никогда не улучшить посредством политической деятельности, «потому что природа человека непоправимо повреждена»^{208}.

В суждениях Керка наиболее рельефно проявляется самый существенный признак традиционалистского консерватизма. В отличие от консервативных реформистов, которые усматривают средство достижения социальной стабильности в ограниченных реформах, консерваторы-традиционалисты стремятся обеспечить широкий национальный консенсус, апеллируя к традиционным представлениям и предрассудкам, авторитету и религии. Социально-экономическую проблематику они пытаются перевести в религиозно-этическую плоскость. Это удобно и с точки зрения маскировки реальных классовых антагонизмов.

Почти три десятилетия спустя после выхода своей наиболее известной книги Р. Керк, выделяя важнейшие принципы традиционалистского консерватизма, поставил на первое место веру «в порядок более высокого уровня, чем человеческая способность приспособиться; убеждение, что экономика переходит в политику, политика – в этику, этика – в религиозные понятия»^{209}.

Самым влиятельным рупором правого консерватизма стал основанный в 1955 г. У. Бакли-младшим журнал «Нэшнл ревью». Ключевым элементом позиции Бакли и его единомышленников был традиционализм. Правда, в отличие от Керка, они заходили дальше вправо, более последовательно придерживались «твердого индивидуализма». Сам Бакли называл свой журнал «органически американским, укорененным в глубочайшие национальные традиции и в глубочайшие традиции западной цивилизации»^{210}.

Бакли и его окружение активно выступали за консолидацию консервативных сил, имея в виду прежде всего правое крыло консервативного лагеря. Основой для сплочения должно было стать слияние традиционализма, «твердого индивидуализма» и по возможности либертаризма. Идейная платформа была найдена в концепции швейцарского экономиста В. Рёпке, изложенной им в книге «Гуманная экономика», где проповедь свободной рыночной экономики комбинировалась с восхвалением христианского гуманизма, традиционных ценностей и резким осуждением современного «массового общества». И все это цементировалось воинствующим антикоммунизмом. Как утверждал Рёпке, издержки, порождаемые рыночной экономикой, должны быть нейтрализованы посредством укрепления устоев семьи, религии и традиций.

Правых консерваторов не устраивала политика администрации Эйзенхауэра. Вместо того чтобы решительно бороться с «коллективизмом», она, по их убеждению, дрейфовала в русле «нового курса», а в области внешней политики пошла слишком далеко навстречу СССР. Особое их возмущение вызвала советско-американская встреча в верхах 1959 г.; «дух Кэмп-Дэвида» стал для них синонимом капитуляции. В этих кругах не стеснялись открыто декларировать то, о чем умалчивали более умеренные консервативные силы. Консерваторы – защитники западной цивилизации, провозглашал видный правоконсервативный идеолог Ф. Мейер, «а в революционный век это означает, что они должны быть контрреволюционерами»^{211}.

К выборам 1960 г. правые консерваторы отнеслись с равнодушием, зато в кампании 1964 г. они были горячими сторонниками Б. Голдуотера. Это неудивительно, если учесть, что десятью годами раньше многие из них поддерживали Д. Маккарти. Особую активность проявили У. Бакли и его шурин Б. Бозел. Еще в 1953 г. Бакли написал для Маккарти речь с критикой администрации Эйзенхауэра, помогал ему в подготовке к телевизионным дебатам; Бозел же регулярно писал Маккарти речи. Хотя Р. Керк не был активным сторонником Маккарти, но выступал против тех, кто имел мужество осуждать висконсинского демагога. Для Голдуотера Керк стал «глашатаем и придворным философом»^{212}.

Экономическим советником Голдуотера был известный консервативный ученый, лидер чикагской школы, убежденный противник Кейнса М. Фридмен. Бозелом была написана книга Голдуотера «Сознание консерватора», изданная 20 тиражами общей сложностью 500 тыс. экз. Без этой книги, отмечает Дж. Нэш, «Голдуотер, возможно, не приобрел бы национального статуса»^{213}.

Хотя Голдуотер потерпел поражение, избирательная кампания 1964 г. способствовала политической активизации правоконсервативных сил, усилению их борьбы за духовную гегемонию. Показательно, что тираж «Нэшнл ревью» с 30 тыс. в 1960 г. вырос к концу 60-х годов до 100 тыс. экз. В апреле 1964 г. был открыт Клуб консервативной книги, в котором уже через год насчитывалось свыше 30 тыс. членов^{214}.

На политическом небосклоне консерватизма появляются новые «звезды», среди них Р. Рейган, привлекший к себе внимание речью в пользу Голдуотера. Не случайно этот момент многие американские публицисты и ученые считают началом его восхождения в Белый дом.

Своего человека консерваторы видели и в президенте Р. Никсоне. Действительно, Никсон был близко знаком с Р. Керком, восхищался его «Программой для консерваторов»; в его администрацию вошли консервативные представители академического мира, в частности А. Бернс, Р. Аллен и Г. Киссинджер, которому предоставилась возможность применить на практике опыт «консервативного государственного искусства». Нашлось местечко и для У. Бакли: он стал видным сотрудником официального информационного ведомства – ЮСИА. Тем не менее довольно скоро консерваторы разочаровались в Никсоне. Поклонник Дизраэли не вышел за рамки либерально-консервативного консенсуса: сохранились бюджетные дефициты, не были сколько-нибудь серьезно урезаны социальные расходы, произошло лишь некоторое их перераспределение из каналов федерального правительства в каналы властей штатов («новый федерализм» Никсона). Вызывала недовольство правых консерваторов и его внешняя политика, особенно улучшение советско-американских отношений. «Ни Дизраэли, ни Никсон никогда не придерживались твердых принципов», – злобствовал, выражая взгляд правых консерваторов, Ф. Мейер. В 50-х годах он же нападал на Р. Керка за апологию Берка, заявляя, что «Берк – просто ненадежный учитель, когда дело идет о твердых политических позициях»^{215}. Уже в 1968 г. Мейер выступал за выдвижение кандидатом в президенты калифорнийского губернатора Р. Рейгана.

Важным союзником традиционалистского консерватизма стали уже в это время так называемые «новые правые» – течение, родственное консерватизму и в то же время носящее ряд черт, сближающих его с правым радикализмом. Но более подробно речь о них пойдет ниже.

В поисках «среднего пути»

Линия на приспособление консерватизма к послевоенному миру наиболее четко проявилась в политической практике британских консерваторов. В отличие от США им приходилось конкурировать с массовой рабочей партией, хотя и не покушавшейся на устои капиталистической системы, но стремившейся к социально-экономическим переменам под лозунгом «демократического социализма». Если американская экономика за годы войны возросла и количественно и качественно, то британская нуждалась в серьезной модернизации. За годы «нового курса» США значительно продвинулись вперед по пути государственно-монополистического регулирования, а Англии это еще во многом предстояло сделать. Не могли не учитывать консерваторы и общественных настроений, показателем которых явился исход выборов 1945 г. Обещания лейбористов преобразовать страну, обеспечить полную занятость, установить контроль над крупным капиталом посредством национализации, осуществить реформу здравоохранения нашли отклик у большинства англичан. Тем более что в их сознании консерваторы ассоциировались с экономическими бедствиями 30-х годов, позорным мюнхенским курсом во внешней политике. Не оправдались расчеты консерваторов на личную популярность У. Черчилля, «архитектора победы». Впоследствии самокритичные консервативные аналитики признавали, что на выборах им, в сущности, нечего было предложить, кроме портретов своего лидера.

До осени 1951 г. длился; период пребывания консерваторов в оппозиции, когда у них было время для анализа, извлечения уроков.

Наиболее дальновидные консерваторы готовились к новым условиям загодя. Уже в 1941 г. возник комитет по послевоенным проблемам во главе с влиятельным консервативным политическим деятелем Р. Батлером. В 1945 г. этот комитет был преобразован в Консультативный комитет по политике и политическому образованию. С 1943 г. стала функционировать торийская группа по реформе; ключевыми фигурами в ней были лорд Хинчингбрук, П. Торникрофт, К. Хогг (позднее лорд Хэйлшем). Здесь собрались преимущественно консерваторы нового поколения, понимавшие необходимость обновления консервативной политики. Как отмечал канадский историк Д. Хоффман, эта группа продолжала традицию дизраэлевской «Молодой Англии», Рандольфа Черчилля, Комитета по социальной реформе Ф. Э. Смита^{216}.

Самыми энергичными и влиятельными поборниками адаптации к новым условиям были Р. Батлер и Г. Макмиллан. В 30-х годах традиционалистским кругам консервативной партии Макмиллан казался опасным реформатором, предлагаемый им «средний путь» чересчур левым. Теперь макмиллайовская концепция «среднего пути» начала завоевывать признание. Вспоминая первые послевоенные годы, Макмиллан писал в своих мемуарах, что тогда уже нельзя было ограничиваться задачами, поставленными когда-то Дизраэли. Главной целью консервативной партии стал теперь «синтез свободного предпринимательства и коллективизма»^{217}.

Однако перевести консервативную партию на «средний путь» оказалось нелегким делом. Сдвиг в ее политике происходил не сам по себе, а в процессе напряженной внутренней борьбы, поэтому он и растянулся почти на десятилетие. Немаловажную роль сыграла в этом и позиция лидера партии У. Черчилля. «Черчиллевское течение консерватизма, – пишет британский консервативный историк Д. Рэмсден, – не внесло сколько-нибудь значительного вклада в переосмысление партийной политики и философии… его влияние было скорее негативным, чем позитивным»^{218}. Правда, внимание Черчилля поглощали в основном внешнеполитические проблемы, он не любил вникать в детали социально-экономической политики; поэтому сторонники реформ получили значительную свободу действий. Кроме того, Макмиллан и Батлер не упускали случая подчеркнуть, что предлагаемая ими линия является естественным продолжением «торийской демократии», поборником которой считался отец лидера партии – Рандольф Черчилль. Иногда убедить Черчилля помогал консервативным реформаторам А. Иден.

Член Консервативного исследовательского отдела лорд Фрейзер оф Килморак писал о Батлере: «Он был единственной личностью в высших кругах, кто реально вносил энергию и последовательность в осуществление ее политики». Сравнивая Батлера с Макмилланом, он отмечал: «Макмиллан был следующим за Батлером по силе влияния, но вместе с тем это влияние было относительно ограниченным, поскольку у него не было серьезной опоры в партии, а у Батлера она была»^{219}. Дело в том, что Батлеру удалось взять под контроль ряд важных партийных органов, в том числе Комитет по выработке индустриальной политики, Консервативный исследовательский отдел, практически всю сферу партийного просвещения.

Чтобы придать своим устремлениям более приемлемый вид, сторонники реформ делали упор на традицию, т. е. новое подавалось в традиционалистской упаковке. Не случайно они так часто апеллировали к наследию Дизраэли. Центральное партийное бюро и Консервативный политический центр опубликовали новые издания его речей, брошюру со списком социальных реформ, проведенных консерваторами. Макмиллану импонировал Дизраэли, симпатии Батлера склонялись скорее к Пилю.

Важнейшим итогом деятельности консервативных реформаторов по выработке своего «нового курса» партии явилась «Промышленная хартия». Главным ее творцом по праву считается Батлер; в написании этого документа велика была роль и Макмиллана. Однако превратить хартию в официальную линию партии было еще сложней, чем ее разработать. И в этом ее создатели проявили тактическое мастерство. Для подготовки документа был создан специальный комитет, в его состав привлекли и консерваторов-заднескамеечников, чтобы нейтрализовать их возможную оппозицию. Д. Рэмсден подчеркивает, что сам документ был совершенно сознательно написан в «невызывающих, неясных и успокоительных тонах: отсюда та относительная легкость, с которой он был принят в качестве изложения партийной политики Черчиллем и конференцией»^{220}. Начало хартии, пишет Д. Хоффман, должно было успокоить самых ревностных защитников свободы предпринимательства: «Наша неизменная цель – освободить промышленность от ненужного контроля и ограничений. Мы желаем заменить теперешний паралич… системой свободного предпринимательства, которая обладает авторитетом и которая примиряет потребность в централизованном управлении с поощрением индивидуальных усилий»^{221}. Но, в сущности, «Промышленная хартия» воспроизводила основные параметры кейнсианской модели ГМК, введенной в Англии лейбористским правительством. Фактически были признаны социальные мероприятия лейбористов в духе «государства всеобщего благоденствия». Даже отвергая в принципе национализацию, хартия не покушалась на национализированные лейбористами угольную промышленность, железные дороги, Английский банк. Высказывалось намерение вернуть в частные руки только металлургию.

На партийной конференции в Брайтоне (1947 г.) подавляющее большинство делегатов одобрило хартию; против было подано только три голоса. Однако это голосование не отражало истинного отношения к ней в партии. Сторонникам реформ невольно помогли наиболее яростные противники хартии, особенно У. Смитерс. Многие английские авторы признают, что экстремизм Смитерса, клеймившего государственное вмешательство как социализм, оттолкнул часть делегатов от оппозиции хартии. Если бы вместо столь резкой отповеди противники документа занялись критикой его частностей, дело могло бы принять иной оборот. Тем более что сам Черчилль отнесся к хартии без энтузиазма. Когда представитель реформистского течения Р. Модлинг по просьбе лидера, работавшего над заключительной-речью в Брайтоне, изложил в нескольких строках суть «Промышленной хартии», Черчилль заявил, что не согласен ни с одним ее словом. Модлингу пришлось напомнить главе партии, что документ уже принят конференцией. Тогда Черчилль все же включил написанный Модлингом текст в свою речь, но зачитал его «с рассчитанной холодностью, которую он всегда придавал пассажам в своих речах… написанных другими»^{222}. Р. Блейк сравнивал «Промышленную хартию» по ее значению в истории консервативной партии с речами Дизраэли 1872 г., оговариваясь при этом, что ей как плоду коллективного труда «не хватало дизраэлевской риторики и окраски»^{223}.