Текст книги "Консерватизм в прошлом и настоящем"

Автор книги: Павел Рахшмир

Соавторы: Александр Галкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Оговорки относительно демократических и этических соображений, к которым прибегал Г. Моргентау, должны были создать впечатление, что ему лично претит такое развитие событий, но, как «реалист», он не может игнорировать его объективную обусловленность и, следовательно, неизбежность. Принадлежавший к правому крылу школы Р. Осгуд считал возможным обойтись без таких оговорок.

«Использование независимой национальной силы, понимаемой как способность одной нации вынуждать другие исполнять ее волю, – писал он, – наиболее важное средство достижения национальных целей. Это означает, что международные отношения обязательно должны характеризоваться более или менее жесткой борьбой за власть между государствами, ставящими свои собственные интересы превыше всех других целей»^{299}.

И там же: «Из-за относительной слабости наднациональных норм морали, законов и идеалов главной мерой национальной силы в итоге служит способность оспаривать интересы других наций, включая само их выживание как последнее средство. Следовательно, насилие или угроза насилия являются незаменимым инструментом национальной политики… Задача дипломатии – этого «мозга силы» – состоит в том, чтобы использовать насилие или угрозу с максимальной эффективностью»^{300}.

Еще в те годы, когда «политические реалисты» доминировали в буржуазной науке о международных отношениях и были фаворитами власть имущих не только в Соединенных Штатах Америки, но и в других крупных капиталистических странах, их концепции вызвали крайне негативную реакцию, причем не только у левых.

«Доктрины «силовой политики», проповедуемые такими красноречивыми учеными, как профессор Моргентау, – писал в начале 50-х годов известный американский политолог Ф. Танненбаум, – …всегда вели к войне и часто к национальному самоубийству… «Национальный интерес» – это вводящая в обман фраза…»^{301}.

Школа «политического реализма», отмечал, обобщая ее оценку специалистами-международниками, известный специалист по проблемам войны и мира Ю. Лидер, подвергается на Западе критике по следующим причинам. Во-первых, весьма двусмысленны применяемые этой школой понятия «национальные интересы», «сила» и т. д. Во-вторых, недостаточно убедителен тезис о том, что стремление к обладанию мощью, присущее якобы всем государствам, уходит своими корнями в человеческие инстинкты. В-третьих, предлагаемый школой способ предотвращения войны эфемерен, ибо война в ее построениях выступает как неизбежный результат системы, основанной на постоянном соперничестве в поисках превосходящей мощи. В-четвертых, вопреки утверждениям «политических реалистов», вооруженные силы непригодны для достижения большинства целей, выдвигаемых современными государствами; они могут быть скорее достигнуты с помощью умелой дипломатии^{302}.

Самый серьезный удар по школе «политического реализма» нанесла, однако, сама жизнь. Практическая политика, основанная на постулатах школы, вела от одного провала к другому. Ни одна из целевых установок, намеченных при ее разработке, не была реализована даже частично. Венцом неудач «политики силы», поднятой на щит «политическим реализмом», явилась «грязная война» Соединенных Штатов Америки во Вьетнаме, закончившаяся для них катастрофой.

По мере выявления несостоятельности рецептов, предлагаемых школой «политического реализма», ее позиции слабели. Особенно заметным это было в Западной Европе, где влияние этой школы с самого начала не было абсолютным. Но и в Соединенных Штатах Америки «политические реалисты» перестали играть роль бесспорного фаворита. Некоторые из них, усвоив уроки, которые преподала жизнь, стали отходить от прежних позиций. Это относится, в частности, к Г. Моргентау, отказавшемуся от многих прежних оценок. Дж. Кеннан, У. Липман и некоторые другие «отцы-основатели» школы «политического реализма» выступили против политики США в Азии, в том числе против агрессии во Вьетнаме. Некоторые из сторонников этой школы пришли к более трезвой оценке возможностей США на мировой арене.

«Наши проблемы, – писал в конце 60-х годов известный американский дипломат и политолог Дж. Болл, – очень часто возникали из-за отсутствия согласованности между осознанием ограничений силы, которые определяли наши действия, и высокопарной университетской догмой… Ныне для нас пришло время перестать затуманивать свое сознание нашими политическими гиперболами и открыто взглянуть в лицо жестким реальностям послевоенного мира… Чему нас научили – или что мы узнали инстинктивно, – так это то, что мировая политика одновременно и больше и меньше, чем искусство возможного: она – искусство практического»^{303}.

В годы наибольшей разрядки в отношениях между странами с различным социальным строем, в том числе между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки, влияние непреклонных сторонников «политического реализма» ослабло еще больше. Могло создаться впечатление, что под давлением внешних обстоятельств они навсегда ушли с авансцены. Однако такое впечатление было неверным. Неразоружившиеся «политические реалисты» сохранили силы и, осуществив их перегруппировку в консервативном стане, готовились к тому часу, когда практическая политика американского империализма вновь призовет их под свои знамена.

Такой час пробил к исходу 70-х годов, когда атмосфера мирного сосуществования и разрядки в отношениях между государствами с различным социально-экономическим строем стала все сильнее омрачаться акциями, направленными на ухудшение обстановки в мире. В основе этого развития лежала перегруппировка сил в правящих кругах ряда промышленно развитых капиталистических стран, и прежде всего США, в ходе которой верх одержали сторонники жесткого курса во внешней политике.

Подобный поворот был вызван рядом причин. Наиболее значимыми среди них были следующие.

1. Влиятельные группы господствующего класса в главных капиталистических странах, пошли в свое время на разрядку международной напряженности скрепя сердце. Их решению в пользу разрядки в значительной степени способствовало, наряду с давлением общественности, иллюзорное представление о прочности своих позиций, которое, в свою очередь, питалось тогдашней относительно стабильной ситуацией в экономике и отсутствием особо сильных потрясений в социально-политической сфере. На этом представлении зиждились расчеты на то, что в условиях разрядки главным капиталистическим странам удастся навязать свою волю Советскому Союзу и дружественным ему государствам, раскачать устои реального социализма, подорвать систему союзнических отношений, связывающих страны социалистического содружества, и, таким образом, без особых усилий достигнуть тех целей, к которым не удалось даже приблизиться в первые послевоенные годы во время «холодной войны», в ходе осуществления империалистической стратегии «сдерживания» и «отбрасывания» коммунизма.

Однако последующий ход событий опрокинул эти расчеты. По мере того как вера в способность капитализма одержать верх в мирном соревновании с социализмом угасала, у той части правящих кругов капиталистических стран, которая видела в разрядке напряженности не реалистическую политику, отвечающую потребностям международных отношений, а способ навязать другим свою волю, крепло стремление отказаться от курса на мирное решение спорных проблем в духе взаимопонимания и сотрудничества и вернуться к прежним привычным и казавшимся более надежными методам внешнеполитического давления, бряцания оружием и даже применения военной силы. Это стремление проявлялось тем сильнее, чем крупнее были имперские амбиции правящих кругов соответствующих стран, слабее их заинтересованность в международном товарообмене, менее эффективными инструменты давления общественности на политику правящих верхов. Поэтому в Соединенных Штатах Америки поворот от разрядки международных отношений в сторону политики острой конфронтации проявился гораздо отчетливей и в более грубой форме, чем, например, в главных промышленно развитых странах Западной Европы.

2. В годы поворота от «холодной войны» к разрядке в правящих кругах капиталистического Запада было распространено представление, что отход от наиболее вызывающих форм политической и военной конфронтации с социалистическими странами поможет главным капиталистическим государствам сохранить, опираясь на свои экономические и политические позиции, выгодное для себя статус-кво в развивающемся мире. Предполагалось, в частности, что в экономическом плане эти страны по-прежнему будут сырьевым придатком к развитым капиталистическим государствам, социально-экономически останутся в сфере капиталистических производственных отношений, внешнеполитически будут послушно следовать в фарватере бывших метрополий.

На протяжении 70-х годов стало, однако, очевидно, что и эти представления имеют мало общего с действительностью. Социально-экономическая и политическая эмансипация развивающихся стран продолжалась, и этот объективный процесс не мог быть остановлен ни улещиваниями, ни угрозами. Обострение социальной дифференциации, а значит, и классовой борьбы во многих развивающихся странах имело следствием свержение ряда прогнивших, реакционных режимов. В некоторых из этих стран произошли более глубокие революционные изменения, затронувшие основы социального строя. Во внешнеполитической области все меньшее число развивающихся стран сохраняло готовность послушно следовать за политикой главных капиталистических государств, что нашло выражение в ослаблении позиций последних в международных организациях, в том числе в Организации Объединенных Наций и в ее специализированных учреждениях.

В правящих кругах капиталистических держав это породило все усиливающуюся тревогу за свои привычные позиции в развивающемся мире. Давние противники разрядки использовали эту тревогу для того, чтобы усилить недовольство разрядкой, которая-де пошла на пользу одним лишь социалистическим странам. К этим противникам разрядки примкнули те группы правящего класса, которые с самого начала видели в разрядке лишь оружие борьбы с социализмом. Тех и других объединила надежда, что переход к политике, жесткой по отношению к социалистическим странам, поможет стабилизировать позиции капитализма в зоне национального освобождения, помешает странам реального социализма оказывать поддержку молодым, независимым государствам и сделает эти государства менее защищенными перед лицом военных угроз или прямых военных акций вооруженных сил империализма.

3. Правящие круги Соединенных Штатов Америки долгие годы пребывали в убеждении, что их доминирующие позиции в группе развитых капиталистических стран непоколебимы. Однако в годы разрядки многие крупные капиталистические государства, воспользовавшись некоторым ослаблением жесткой американской хватки, смогли приобрести свободу маневра, немыслимую в годы «холодной войны». В результате их возросший экономический потенциал нашел более полное политическое выражение в виде усилившегося веса в системе западных военных и политических союзов.

Это, в свою очередь, вызвало глубокое раздражение в правящих кругах США, не желавших мириться с изменившейся обстановкой. Поскольку усиление политического веса союзников США не только совпало с разрядкой, но и было прямо обусловлено ею, родилась идея восстановления прежнего влияния США в зоне развитого капитализма путем целенаправленного ухудшения международной обстановки.

Подтверждение всему этому можно найти даже у самих консерваторов.

«Разрядка 1972 года, – писал, например, ведущий Представитель консервативного крыла школы «политического реализма» Р. Такер, – была принята в период, когда считалось, что США еще располагают суммарным превосходством в военной сфере по отношению к СССР. Сегодня этой ситуации не существует. В тот период казалось, что роль «третьего мира» падает, тогда как сейчас его значение заметно выросло… Наконец, значительно выросли требования СССР рассматривать его в качестве равноправного партнера Америки со всеми вытекающими отсюда последствиями…»^{304}

Поскольку Соединенные Штаты Америки это устроить не может, разрядка, делает вывод Такер, должна была уступить место острому противостоянию.

Примерно в том же духе оценивал ситуацию консервативный политик П. Нитце. «Определяющими в начале 80-х годов, – читаем мы в его статье, – должны стать шаги, ставящие целью остановить, притормозить, а если можно, сорвать… комплексную стратегию СССР» и тем самым «добиться изменения нынешних тенденций в соотношении сил»^{305}.

Сказанное делает понятным, почему правящим кругам в капиталистических странах, и в первую очередь в Соединенных Штатах Америки, вновь понадобились консервативные теоретики «холодной войны».

Со второй половины 70-х годов на идеологической авансцене стали задавать тон ученые – специалисты по внешней политике, представлявшие крайне консервативное крыло обеих школ: и «политического идеализма», и «политического реализма». Различия в аргументации, к которой они прибегают, почти незаметны перед лицом их единства в главном: стремлении опорочить политику разрядки, проводившуюся прежде, как плод заблуждений и дезориентации. В принадлежащих им бесчисленных статьях и книгах мир вновь предстает черно-белым, как плацдарм борьбы между «добром» (США и их союзники) и «злом» (социалистические страны). Одновременно всемерно превозносится политика силы, провозглашаемая единственным способом решения международных вопросов.

В писаниях этого рода все чаще присутствует апологетика войны: в косвенной, а иногда и в прямой форме.

Очень характерны в этой связи позиции американских неоконсерваторов, для которых вопросы внешней политики образуют центр теоретической схемы. На страницах «Комментари» Соединенные Штаты Америки выглядят страной, сделавшейся слишком уязвимой и боящейся продемонстрировать свою военную мощь, чтобы предотвратить распространение советского влияния. Советско-американские соглашения, заключенные в 70-е годы, расцениваются как капитуляция перед мощью СССР. Напротив, «стратегическая оборонная инициатива» Рейгана (программа «звездных войн») провозглашается «выдающимся проектом», способным обеспечить безопасность США. «Эксцессы государственного вмешательства», столь осуждаемые, когда речь идет о внутренних делах (помощь бедным, медицинская помощь, городское строительство), всячески приветствуются, если они осуществляются за границей во имя антикоммунизма^{306}. Идея новых соглашений с СССР, в том числе в области ограничения гонки вооружений, оценивается крайне скептически. Предполагается, что любое соглашение такого рода, «которое одобряет СССР, весьма вероятно, находится в противоречии со стратегическими интересами США» и т. д.^{307}

Проблемы развивающихся государств неоконсерваторы сознательно игнорируют. Этим государствам отказывают в праве на суверенное определение своей политики, ссылаясь на то, что такое право противоречит принципу силы. Соединенным Штатам Америки предлагается постоянно «ставить на место незначительные страны», оказывая на них дипломатическое давление либо прибегая к угрозам.

Весьма показательной с этой точки зрения специалисты считают книгу Р. Такера «О неравенстве наций»^{308}. Сам Такер получил скандальную известность в 1975 г., когда выдвинул на страницах журнала «Комментари» идею захвата нефтяных месторождений арабских стран в качестве средства борьбы с их «нефтяным шантажом». Содержание его книги свидетельствует о том, что эта идея была не случайной, а отражала выношенную систему взглядов. Распространение идеи равенства между государствами Такер объявляет «абсолютной чушью». В связи с этим господство крупной державы над малым государством представляется ему «нормальным делом». В целом же, согласно его взглядам, не следует слишком «драматизировать» проблему отношений Севера и Юга. Реальный конфликт, что бы ни говорилось в резолюциях ООН по этому поводу, «существует по-прежнему между двумя сверхдержавами с их арсеналами»^{309}.

Позиции в области внешней политики, которые отстаивают консерваторы в странах Западной Европы, отличаются от позиций их американских единомышленников лишь в деталях. Больший упор делается на европейские проблемы. При оценке политики Соединенных Штатов Америки иногда проскакивают нотки недовольства их нежеланием считаться с интересами союзников на «старом континенте». В остальном взгляды западноевропейских консерваторов представляют собой кальку с американской модели. То же «двухцветное» видение мира, патологический антикоммунизм и антисоветизм. То же неприятие сосуществования стран с различной общественной системой, разрядки международной напряженности, договоров об ограничении гонки вооружений. То же высокомерно-пренебрежительное отношение к развивающимся странам.

Наиболее последовательное выражение консервативного подхода к внешнеполитическим вопросам можно найти у Кальтенбруннера – в вышедших под его редакцией сборниках по международным проблемам^{310}.

Западноевропейские страны выглядят в изображении Кальтенбруннера слепыми и беспомощными щенками, игнорирующими нависшую над ними опасность. Эта опасность вовсе не сводится к обычной военной. «Война приняла новые формы, она ведется новыми средствами, у нее новые носители. Угроза, шантаж, идеологически-моральное разложение, терроризм и переворот составляют арсенал ее средств и определяют театр военных действий»^{311}.

В этих условиях, заявляет Кальтенбруннер, странам Запада следует отказаться от «христианского пацифизма», от упований на общество «всеобщего миролюбия» и готовиться к ожесточенной и длительной борьбе. Они должны отвергнуть политику мирного сосуществования как форму продолжения «мировой гражданской войны иными средствами», как «паузу, вызванную необходимостью достижения тактического превосходства»^{312}, противопоставив ей политику жесткого противостояния.

«Или четвертая мировая держава, или колония»^{313}– такова, по мнению Кальтенбруннера, альтернатива, перед которой оказалась Западная Европа. И только консерваторы, взяв в руки рычаги власти, в состоянии решить эту дилемму в пользу «старого континента».

Внутренняя структура современного консерватизма. Консервативный экстремизм

При всей идейно-политической общности, которая отличает современный консерватизм, для него по-прежнему типична внутренняя неоднородность^{314}. Более того, течения, которые по ряду позиций значительно разнятся друг от друга, существуют даже в рамках правого, традиционалистского консерватизма.

Налицо, например, различия между старым консерватизмом и модернизированным неоконсерватизмом. Первый ориентируется главным образом на старое и привычное. Второй пытается реализовать свои цели, учитывая изменившиеся обстоятельства и, по возможности, приспосабливаясь к ним.

Существуют заметные различия между американским и западноевропейским неоконсерватизмом. В Соединенных Штатах Америки в качестве неоконсерваторов выступает группа интеллектуалов, перешедших к правым из либерального, а иногда и леволиберального лагеря и сохранивших при этом переходе часть старого багажа. По своим позициям американские неоконсерваторы в ряде случаев ближе к западноевропейским правым либералам, чем к американским консерваторам-традиционалистам. Западноевропейские неоконсерваторы – это главным образом выходцы из консервативной среды, занимающие, как правило, более правые позиции, чем старые консерваторы.

Консервативные течения различаются и в зависимости от занимаемых ими общественно-политических позиций. Все они, естественно, находятся на правом фланге партийно-политической структуры в зоне развитого капитализма. В то же время и поныне существует умеренный («либеральный») консерватизм, дистанцирующийся от «крайностей» своих единомышленников и проявляющий в случае необходимости готовность пойти под давлением масс на некоторые назревшие социально-либеральные реформы общественных институтов.

Идейные и стратегические принципы современного «либерального», или реформистского консерватизма наиболее выразительно раскрываются у его американского образца, представленного главным образом группой интеллектуалов, центральное место среди которых принадлежит И. Кристолу. Именно их, как уже отмечалось, стали называть неоконсерваторами. Поскольку этот термин закрепился за ними, он и будет использован далее, однако с учетом того, что в данном случае речь идет о реформистском консерватизме.

Многочисленные авторы самых различных идейно-политических ориентаций видят ключ к пониманию этого течения американского консерватизма в его либеральном происхождении. В качестве важнейшей причины обращения в консервативную веру бывших видных либералов обычно считают их практический опыт работы в администрации Кеннеди и Джонсона, особенно провал джонсоновской программы «великого общества». В сторону консерватизма подтолкнули часть либералов и студенческие выступления 60-х годов. «Защита традиционного университета против радикального натиска, – пишет британский политолог Н. Эшфорд, – привела к тактическим союзам либералов с консерваторами и к возникновению неоконсервативных установок»^{315}. По определению самого Кристола, «неоконсерватор – это обманутый реальностью либерал»^{316}.

Вместе с тем Кристол особо подчеркивал непосредственную роль бизнеса в эволюции консерватизма: «Деловой мир в Соединенных Штатах за последние 12 лет становился все просвещеннее и чувствительнее по отношению к неоконсервативному течению и содействовал все более и более масштабным исследованиям о консерватизме и неоконсерватизме, так что резервуары этого идейного богатства – Гуверовский институт. Американский предпринимательский институт, Фонд наследия, Гудзо-новский институт – превратились в подлинные центры интеллектуальной мощи и авторитета в Соединенных Штатах»^{317}.

Что является ключевым моментом, ядром, сущностью неоконсерватизма как движения? – ставит вопрос Кристол. И дает такой ответ: «Это – не развитие в стиле «laissez-faire». Цель – консервативное государство благоденствия, устанавливающее минимальный жизненный стандарт для всех без исключения граждан»^{318}. Это один из двух основных принципов неоконсервативного подхода к социально-политической проблематике – принцип «социального минимума». На первом же месте все-таки оказывается «принцип достижений»: статус и доход должны распределяться на основе образования и способностей^{319}.

В отличие от правоконсервативных кругов неоконсерваторы не отвергают традиции рузвельтовского «нового курса». Однако позитивные результаты «государства благосостояния», на их взгляд, превратились в свою противоположность вследствие чрезмерного эгалитаризма в социально-политическую эпоху «великого общества» при президенте Джонсоне. «Современной развитой нации, – признает неоконсервативный идеолог Н. Глезер, – не избежать крупных социальных программ, которые были разработаны при Ф. Д. Рузвельте и расширены в последующие годы»^{320}.

Так как неоконсерваторы отдают себе отчет в объективной необходимости социальных реформ и высокой степени их необратимости, они выступают не за демонтаж «государства всеобщего благоденствия», а лишь за ограничение его социально-политических функций. Как отмечает представитель этого же течения Нюхтерлейн, «возможно, именно по вопросу о государстве благосостояния неоконсерваторы с наибольшей очевидностью отличаются от традиционных консерваторов»^{321}. Неоконсерваторам чужда «страстная приверженность к неограниченному свободному рынку, что обычно характерно для американских правых… Это делает их ассоциацию с традиционным американским консерватизмом осторожной и нелегкой»^{322}. Неоконсерваторы за такую экономическую политику, которая защищала бы капитализм от него самого; «рыночные механизмы используются, где это возможно, но остаются в обусловленных рамках социальной цели»^{323}.

Специфика этого течения четко вписывается в выдвинутую И. Кристолом схему консервативного консенсуса, которая, на его взгляд, имеет универсальное значение для «западных демократий». Три столпа этого консенсуса соответствуют системе приоритетов современного реформистского консерватизма.

На первое место Кристол ставит «экономический рост», измеряемый способностью обеспечить занятость и заработок среднему гражданину. Во-вторых, консервативный консенсус должен быть националистическим. Третьим его звеном является «акцент на моральные ценности, связанные с традиционными религиозными учениями»^{324}.

У современного реформистского консерватизма в ФРГ есть своя сравнительно свежая традиция «неолиберальной» социально-экономической политики, восходящая к отцу «экономического чуда» Л. Эрхарду. Нынешнее руководство ХДС пытается придать «новый блеск» выдвинутой им формуле «социального рыночного хозяйства». По своему содержанию эта формула во многом напоминает «консервативное государство благоденствия» Кристола. Консерватизм этого типа втянул в свою орбиту и правых либералов. В результате сложился, по оценке деятеля партии «зеленых» Г. Клейнерта, умеренный вариант, неоконсерватизма^{325}.

Во Франции сборным пунктом умеренных консерваторов и правых либералов стал Союз за французскую демократию (СФД), основанный в 1978 г. сторонниками тогдашнего президента В. Жискар д’Эстена. Его подход к вопросу о роли государства тоже вызывает ассоциации с концепциями американских консерваторов-реформистов. Отвергая вездесущий дирижизм голлистского периода, Жискар д’Эстен в своей программной книге «Французская демократия» не требовал резкого свертывания государственного вмешательства: «Совершенно очевидно, что нельзя помышлять об ограничении государства лишь теми функциями, которые когда-либо входили в королевские прерогативы: оборона, правосудие и выпуск денег. Все крупные социальные задачи – просвещение, здравоохранение, деловая жизнь, а также промышленное и сельскохозяйственное развитие требуют определенного вмешательства или участия государства в той или иной форме»^{326}. Такое государство, подчеркивал Жискар д’Эстен, «требует образа мыслей, противоположного техническо-бюрократическому мышлению»^{327}.

Свою более позднюю книгу «Два француза из трех» В. Жискар д’Эстен подавал как откровение, плод глубоких раздумий и поисков решения для Франции, хотя в ней его прежние позиции не столь уж значительно модифицируются. «Для определения моей позиции, – писал бывший президент, – скажу, что я – традиционалист-реформатор. Традиционалист, поскольку верю, что существуют ценности, которые наша история и наша цивилизация аккумулируют и формируют и которые образуют культурные и социальные «фонды» Франции; реформатор, поскольку я знаю, что жизнь есть непрерывное биологическое движение, что мы обязаны ему аккомпанировать, а в случае, если оно столкнется с препятствием, облегчать и направлять его»^{328}.

Отмечая высокую теоретическую активность реформистского консерватизма, нельзя в то же время не видеть, что главный стержень консервативного сдвига составляет до сих пор правый консерватизм традиционалистского типа. Наиболее рельефное выражение он обрел в тэтчеризме и рейганизме. «Новый консерватизм, возможно, неверное истолкование термина, – писал о тэтчеризме английский консервативный историк М. Коулинг. – Вероятно, было бы лучше рассматривать его как модифицированный традиционный консерватизм»^{329}. «По обе стороны Атлантики новый консерватизм представляет собой радикализированный, отдающий ностальгией вариант консерватизма, сочетающий в себе твердый индивидуализм и преданность свободному рынку, граничащие с экономическим дарвинизмом, с периодически популистским отношением к элитам и преданностью идее восстановления традиционных ценностей и национального величия», – так раскрывает суть рейганизма и тэтчеризма американский консервативный публицист К. Филлипс^{330}. К этому же типу консерватизма он относит «французских голлистов Жака Ширака и западногерманских христианских демократов, близких Францу-Йозефу Штраусу»^{331}.

Хотя лидер испанского правоконсервативного Народного альянса М. Фрага Ирибарне стремится предстать в качестве консерватора-реформиста, реальная позиция его партии также ближе к традиционалистскому типу. По мнению британского политолога К. Мидхерста, Народный альянс, несмотря на стремление вписаться в «новый либерально-демократический» контекст Испании, все же «в немалой мере сохраняет позиции, которые трудно отличить от авторитарного прошлого»^{332}. «Лидером правых консерваторов» именует Фрагу Ирибарне обозреватель журнала «Камбио-16» А. Сараскета^{333}.

Критика буржуазного и социал-демократического реформизма нередко принимает у правых консерваторов характер полного отрицания реформы как таковой. Правда, в политической практике дело обстоит сложнее; приходится считаться с сопротивлением рабочего движения, необратимостью тех результатов реформистской политики, которые стали обязательным элементом функционирования ГМК. Поэтому прагматизм нередко берет верх над антиреформистской и антилиберальной риторикой. Тем не менее именно она раскрывает сущностные позиции правых консерваторов.

Так, Р. Скратон в антиреформистском порыве провозглашает главным оппонентом консерватизма не радикала, прямо противостоящего консерватору, а реформиста, который «действует всегда в духе улучшения, находит причины для изменений, поскольку не может найти лучших оснований, чтобы воздержаться от них»^{334}. Западногерманским правоконсервативным кругам реформистская практика перманентных реформ представляется не чем иным, как «умеренной перманентной революцией»^{335}.

Очень зыбкими считает редактор правоконсервативного «Нэшнл ревю» Д. Собран границы, разделяющие реформизм и социализм. Различие между ними он видит главным образом в том, что «либерализм избегает прямой атаки. Он предпочитает разрушать собственность, семью и религию постепенно, скорее подрывая их определенность, чем пытаясь ликвидировать их насильственно»^{336}. Для «либеральной стратегии» в отличие от «более грубых форм социализма» присущи «непрямые методы». Цель ее – «концентрировать богатство в руках государства». Средства достижения этой цели: прогрессивное налогообложение, программы постепенного перераспределения, контроль над использованием частной собственности, налоги на наследство. Что же касается общей оценки реформистской политики, то ее Собран определяет как «социализм в розницу»^{337}. Антиреформизм, антилиберализм в идейно-политическом арсенале правых консерваторов взаимосвязаны с воинствующим антикоммунизмом. Решительное осуждение правыми консерваторами реформизма в значительной мере проистекает из твердого убеждения, что либералы и социал-демократы занимают примиренческую позицию по отношению к коммунизму.