Текст книги "Консерватизм в прошлом и настоящем"

Автор книги: Павел Рахшмир

Соавторы: Александр Галкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Стимулированное консервативной экономической политикой превышение предложения труда над спросом на него усилило тенденцию к падению цены рабочей силы как в прямой, так и в косвенной форме. Многие социальные завоевания прошлых лет, которыми с полным основанием гордился рабочий класс, оказались в большей или меньшей степени выхолощенными. Иными словами, реализация консервативной экономической политики, даже в той ограниченной степени, в какой удалось ее осуществить, обернулась на практике «социальным реваншем» имущих классов за уступки первых послевоенных десятилетий.

Промежуточные итоги консервативной экономической политики в тех странах, где она осуществлялась наиболее настойчиво (США, Великобритания), выдаются ее сторонниками за свидетельство если не полного, то, во всяком случае, частичного успеха. В действительности же для такой оценки нет никаких оснований. Несмотря на все усилия господствующего класса, на электоральные победы сторонников консерватизма, на осуществление ряда крупных консервативных экономических проектов, ликвидировать основные экономические и социальные завоевания рабочего класса, как и трудящихся в целом, не удалось. У консервативных правительств оказалось недостаточно политической поддержки, чтобы серьезно посягнуть на пенсионную систему, существенно сократить пособия по безработице, полностью свернуть медицинское обеспечение и т. д. В тех же случаях, когда это частично удавалось, негативные последствия были для имущих классов гораздо большими, чем предполагаемый выигрыш.

Ведь перераспределение общественного продукта через систему социального обеспечения, которое осуществлялось в промышленно развитых капиталистических странах в сравнительно больших масштабах на протяжении послевоенных десятилетий, было вовсе не добровольным подарком власть имущих своим народам. Добытое трудящимися массами в упорной борьбе, оно в то же время служило важным социальным амортизатором, смягчавшим внешние проявления классовой конфронтации, инструментом того самого социального и политического консенсуса, которого так добивался господствующий класс. Посягнуть на такое перераспределение означает посягнуть на сам консенсус.

И действительно, по мере социального демонтажа, осуществляемого в процессе реализации консервативной экономической политики, консенсус, и так весьма непрочный, стал давать все более заметные сбои. Спад забастовочного движения и других форм классовой борьбы, наметившийся в начале 80-х годов, начиная с середины этого десятилетия сменился нарастанием открытых форм сопротивления консервативной экономической политике. При этом чем значительнее усилия, направленные на «социальный демонтаж», тем сильнее оказываемый им отпор.

Теоретики консерватизма в какой-то мере учитывали возможность такого развития. Отсюда их повышенное внимание к политическим средствам противодействия сопротивлению масс «социальному реваншу». Стержень этих средств составляет идея «сужения обратной связи», т. е. способности граждан влиять на политические процессы. В различных формах она присутствует во всех консервативных моделях и в основанных на них политических документах.

Именно с этой точки зрения следует рассматривать энергичную апелляцию консерваторов к «сильному государству», о чем уже говорилось выше. На первый взгляд, подобная апелляция может показаться странной; ведь консерваторы обычно мечут гром и молнии по адресу государственных институтов, обвиняя их в неправомерном присвоении власти, в бюрократизме, в неспособности и т. п.

Однако при ближайшем рассмотрении становится ясным, что в действительности речь идет о «разных» государствах. Поносится государство, которое вмешивается в экономическую сферу, перегружая свои трюмы «мелкими проблемами» и составляя неправомерную, с точки зрения консерваторов, конкуренцию частному капиталу^{272}. Но даже в этом случае неприязнь к государству не является абсолютной. На всякий случай ему оставляют возможность прийти на помощь частному капиталу, если тот окажется в бедственном положении. В политической же области активность государства не вызывает отрицательных эмоций. Напротив. От него ожидают создания условий, способных обеспечить бесперебойное функционирование капитала. И поскольку для этого государству требуется сила, консерваторы безоговорочно за то, чтобы она у него была.

Один из главных пороков существующей государственной системы консерваторы видят в порожденном ею так называемом «кризисе управляемости», иными словами – в неспособности в полной мере реализовать те экономические и социальные цели, которые навязывают обществу консервативные поборники «социального реванша». Современное государство, утверждает, например, западногерманский консервативный публицист Б. Гугенбергер, чрезмерно идет навстречу требованиям своих граждан. Но это делает его слабым и зависимым, «колоссом на глиняных ногах»^{273}. Такое государство перестает быть «центром кристаллизации политической лояльности граждан»^{274}. В то же время оно утрачивает функцию их защиты. Результат всего этого однозначен. «Левиафан все более и более приобретает черты молочной коровы»^{275}.

Из этой оценки вытекают и конкретные рекомендации, которые дают власть предержащим консервативные идеологи различных оттенков. В конечном итоге все эти рекомендации сводятся к необходимости особого упора на функцию прямого насилия как главную форму реализации власти. «Если общество не хочет стать жертвой собственных меняющихся настроений и потребностей, – писал западногерманский консервативный политолог Г. Шесни, – то ему необходим постоянный контроль, постоянное вмешательство государственных инстанций, обладающих авторитетом, который позволяет, руководствуясь возможностями и потребностями общества, выступать против того, чего добивается та или иная группа интересов, сумевшая привести в движение большинство населения»^{276}.

Путь к усилению принудительной функции государства консерваторы видят прежде всего в постепенном демонтаже демократических институтов. «Государство должно иметь государственную цель», – писал в этой связи западногерманский консервативный политолог П. Ноак. И эта цель состоит не в расширении демократии, а в том, чтобы повысить способность государства к управлению и одновременно управляемость каждого индивида. В определенной степени управляемость и демократия находятся в состоянии войны. Поэтому «избыток демократии равнозначен дефициту управляемости»^{277}.

Западная демократия, утверждал, рассуждая в этом же духе, Кальтенбруннер, сама себе враг. Она развивает все грозящие ей опасности в себе самой^{278}.

С этих же позиций атаковали демократию и американские неоконсерваторы. Так, для С. Хантингтона демократия «хороша» лишь до определенных пределов, после чего превращается в свою противоположность. Поэтому стабильность государственного строя требует определенной степени неучастия граждан в демократическом процессе^{279}. Разумность народа «как основа законного конституционного правления»^{280} оценивается скептически. Соответственно, общественное мнение предлагается дифференцировать на «истинное» (т. е. то, которое устраивает консерваторов) и ложное, пронизанное эмоциями и аффектами (то, которое их не устраивает)^{281}.

В наиболее концентрированной форме ориентация на свертывание демократии воплощена в теории «демократического господства элит», представляющей собой в действительности апологетику антидемократического элитарного всевластия. Согласно этой теории, высшие группы господствующего класса образуют не только наиболее действенную и творческую силу общества, но, более того, основу его существования.

История государств и народов, заявлял Кальтенбруннер, – это история элит. Они существовали и существуют во всех социальных системах, во все времена. Элита откликается на требования и запросы времени, масс, принимает решения, способные увлечь массы. Дифференциация, являющаяся постоянной чертой социальной эволюции, это естественный путь образования элиты. Поэтому стремление определенных общественных сил приостановить образование элит, препятствуя дифференциации, по сути своей реакционно^{282}.

«Массы, а не элиты становятся потенциальной угрозой для системы, и элиты, а не массы являются ее защитником»^{283},– писал один из активных проповедников этой теории в Федеративной Республике П. Барах.

Суть теории «демократического господства элит» может быть сведена к нескольким основным положениям.

Первое из них основано на утверждении, будто в современных условиях, для которых характерно значительное усложнение проблем, встающих перед обществом, роль элитарных групп, компетентных в деле управления, по сравнению с прошлым не только не уменьшается, но существенно возрастает.

Французский консервативный политик и идеолог М. Понятовски, доказывая этот тезис, обосновывает его потребностями научно-технической революции. «В приближающуюся научную эру, – пишет он, – эгалитарный антиэлитизм – не просто наивное заблуждение, а смертельная опасность»^{284}. Примерно к тем же аргументам прибегает близкий к ХДС западногерманский идеолог X. Шельски. Ответственность и контроль за развитием индустрии и техники, утверждает он, должны находиться в руках технологической элиты, принимающей решения исключительно на основе «деловых императивов»^{285}, которые она сама определяет. Демократия больше не нужна, ибо современная техника не нуждается в узаконении.

Второе положение исходит из того, что «обычный люд» по своей сути не приспособлен к тому, чтобы воздействовать на процесс управления обществом. «Высокий уровень цивилизации индивидов, повышение профессиональной квалификации и интеллектуализации масс не препятствуют прорыву атавистических комплексов», – утверждает западногерманский консервативный политолог К. Кене, осуждая всеобщее избирательное право, «при котором голос университетского профессора, экономического руководителя и профессионального политика оценивается не выше, чем голос человека, окончившего вспомогательную школу, или уголовника, пока ещё не лишенного «гражданских прав»». И далее: «…масса никогда не осуществляет власть. В крайнем случае она применяет насилие. Масса – это не мотор, а в лучшем случае – колесо»^{286}.

Накопленный нами опыт, вторит ему известный американский политолог консервативного направления Дж. Сартори, свидетельствует о том, что «представления о самоуправляющемся демосе основаны либо на несостоятельном мифе, либо на демагогических лозунгах» и что в обоих случаях «это может привести к банкротству системы»^{287}.

Негативное отношение к народу как носителю власти неизбежно влечет за собой пересмотр такого считавшегося «органическим» постулата классической буржуазной теории демократии, как равенство (третье основное положение теории «демократического господства элит»).

Непримиримым противником равенства был ныне покойный патриарх итальянских консерваторов Д. Преццолини. Неравенство и иерархия составляли в его глазах фундаментальную основу консерватизма. Он не жалел усилий, чтобы, ссылаясь на «данные биологической науки», «опровергнуть миф», будто люди рождаются «равными и добрыми» и лишь общество превращает их в «неравных и злых»^{288}. Об аналогичных заявлениях Р. Скрутона уже говорилось выше^{289}.

«Политическое равноправие и народный суверенитет не являются абсолютными целями, – писал по этому поводу один из «классиков» консервативно-неопозитивистского подхода к исследованию политических проблем американец Р. А. Даль. – Необходимо задаться вопросом, в какой мере мы готовы жертвовать свободным временем, неприкосновенностью интимной сферы, согласием, стабильностью, уровнем доходов, степенью безопасности, прогрессом, статусом и, вероятно, многими другими целями во имя дальнейшей реализации политического равенства… Легко убедиться, что никто не намерен полностью поступаться этими целями во имя политического равенства и народного суверенитета»^{290}.

Враждебное отношение к идее равенства образует стержень системы взглядов американского неоконсерватизма. Ключевой для понимания таких взглядов, по мнению ряда исследователей этого феномена, является статья И. Кристола «О равенстве», опубликованная в ноябрьском номере «Комментари» за 1972 г. В ней выражалось недовольство тем, что идея равенства приобрела первостепенное значение и превратилась благодаря разочарованию интеллигентного «нового класса» в буржуазном обществе и его ценностях в основной критерий оценки законности того или иного социального строя. Такой подход, заявлял Кристол, «опасен и исторически необоснован; он предъявляет обвинение в незаконности всему человеческому роду… т. е. фактически ставит под сомнение достоинства Иерусалима, Афин, Рима, наконец, Англии в елизаветинскую эпоху, где неравенство рассматривалось в качестве необходимого условия для достижения идеала совершенства – как в индивидуальном, так и в коллективном смысле»^{291}.

Разумеется, не все идеологи консерватизма согласны с подходом к проблемам демократии, характерным для сторонников теории «демократического господства элит». Однако имеющиеся различия не мешают им быть едиными, когда речь заходит о сути дела. Все они согласны в том, что нынешний объем демократических прав народа, в развитых капиталистических странах «слишком велик». Все они стремятся к тому, чтобы участие населения в политическом процессе было сведено к единовременному электоральному акту. Любые предложения, направленные на расширение такого участия путем использования элементов прямой демократии, решительно отвергаются и провозглашаются губительными. Основные усилия предлагается направить на то, чтобы разрыв между «электоральной массой» и представительными институтами был максимально большим.

В качестве одного из наиболее эффективных средств достижения этой цели рекомендуется стратегия «деполитизации политических отношений». Суть ее состоит в том, что проблема политического решения низводится до уровня выбора между двумя продавцами политического товара, различия между которыми имеют второстепенное значение. Соответственно политическая система уподобляется свободному рынку, на котором продавцы политического товара, прибегая к коммерческой рекламе, навязывают его потребителю, и победителем оказывается тот, кто в состоянии сделать это более ловко. Ставка в этом случае делается на то, что использование такого механизма в конечном итоге приведет к отчуждению масс от политического процесса, воспринимаемого в таком варианте как чуждое интересам простого человека, бесперспективное и грязное дело. И действительно, в США, где подобная модель применяется долгое время и в наиболее обнаженном виде, уровень политической включенности и политической активности граждан (даже в самой первичной, электоральной форме) наиболее низкий в капиталистическом мире.

По мере распространения подобной стратегии на другие промышленно развитые капиталистические страны в них также падает интерес к электоральному процессу, что находит одобрительную оценку у идеологов консерватизма. Определенный процент людей, не принимающих участия в выборах в цивилизованной демократической стране, писал по этому поводу X. Шельски, является показателем политической стабильности, ибо означает, что люди не ожидают от будущего правительства никаких радикальных перемен^{292}.

В последнее время внимание сторонников демонтажа демократических структур привлекают определенные тенденции нынешнего государственно-монополистического развития, открывающие, с их точки зрения, дополнительные перспективы ограничения политического влияния «социальных низов.

Известно, что резкое возрастание объема государственного вмешательства в социально-экономическую и другие неполитические сферы общественной жизни породило объективную необходимость существенно расширить – за пределы традиционной политической системы – узаконенные каналы взаимодействия между гражданским обществом и государством. В результате еще на стадии «раннего» государственно-монополистического капитализма параллельно с представительными институтами и наряду с ними стала возникать принципиально отличная от них система взаимосвязи управляемых и управляющих, основанная не на территориальном, а на функциональном представительстве. Выразителями «общественных интересов» в ней выступали не партии, объединяющие своих членов по принципу общности политических взглядов и целей, а непартийные организации и группировки, сводящие людей либо на основе единообразия выполняемой ими общественной функции, либо приверженности к тому или иному специфическому интересу.

По мере развития этих институтов возникла целая система функционального представительства, состоящая из учреждений, различных по калибру, статусу и кругу возлагаемых на них обязанностей.

Именно эта система и стала местом «схождения» представителей заинтересованных групп и государственной власти.

Важнейшее отличие функционального представительства от традиционной партийно-политической системы состоит в том, что если в последней комплектование выборных учреждений происходит целиком или главным образом из представителей политических партий, а партии-победительницы формируют правительство и другие органы исполнительной власти, то институты функционального представительства, напротив, создаются и формируются сверху – по сути дела, в приказном порядке. Государство не только устанавливает их состав, полномочия, формирует задачи и финансирует данные учреждения, но и, как правило, посылает в них своих представителей. Оно же определяет «правила игры», в соответствии с которыми развертывается деятельность данных учреждений, может в любой момент пресечь работу каждого из них, создать новое и т. д.^{293}

Очевидно, что особенности функциональной системы создают благоприятные возможности для ее превращения во влиятельный фактор, противостоящий представительной системе и воздействующий на нее в антидемократическом духе.

Возникновение, развитие и укрепление функциональной системы управления породили целый поток апологетической литературы, выступающей под знаменем неокорпоративизма. Не все сторонники неокорпоративизма могут быть охарактеризованы как консерваторы. Среди неокорпоративистов существует влиятельное либеральное крыло, рассматривающее функциональную систему не как противовес, а как дополнение к парламентско-представительным институтам. И тем не менее преимущественно консервативный характер неокорпоративистских теорий не вызывает сомнений. Консервативные теоретики с самого начала увидели в неокорпоративистских тенденциях дополнительную реальную возможность ослабить демократическое воздействие на государственные структуры, осуществляемое через парламентские институты. Мы уже писали о корпоративистских моделях довоенного консерватизма^{294}. Они не только существовали, но и были испробованы на практике фашистскими и близкими им по духу правоконсервативными режимами.

Трагический для народов опыт фашизма способствовал дискредитации корпоративистской модели. Очевидно, однако, что тесные духовные связи между консерватизмом и корпоративизмом сохранились. И это сказалось на отношении консерваторов к неокорпоративизму.

Для правильной оценки социального содержания идеологической системы крайне важно знать, против кого прежде всего направлены наносимые ею удары. Анализ консервативной литературы не вызывает в этом смысле никаких сомнений. Главный противник неоконсерваторов – коммунизм, под которым подразумеваются и страны реального социализма, и коммунистические партии в промышленно развитых капиталистических государствах, и другие социальные и политические силы, оказывающие сопротивление политике «социального реванша». Атаки против социал-реформизма и либерализма обусловлены либо тем, что они, по глубокому убеждению консерваторов, проявляют неоправданную уступчивость по отношению к коммунизму, либо тем, что в конкурентной борьбе за благосклонность господствующего класса эти силы выступают в роли конкурентов консерватизма.

Весьма показательно с точки зрения социального содержания консерватизма его отношение к профессиональным союзам. В годы капитализма «свободной конкуренции» главными гонителями профсоюзов считались правые либералы манчестерского толка. Сейчас консерваторы намного обошли в этом отношении своих либеральных соперников. Профсоюзы объявлены смертельным врагом современного капиталистического государства, Именно на них возлагается главная ответственность за все экономические и социальные трудности, переживаемые капиталистическим обществом. Усмирение, ослабление и, если возможно, ликвидация профсоюзов провозглашается одной из главных целей практической консервативной политики.

В последнее время объектом ожесточенных нападок консерваторов стали новые демократические, и в их числе – альтернативные движения. Этому не препятствует то, что по некоторым вопросам (защита окружающей среды, стремление ограничить технический прогресс) взгляды консерваторов и некоторых сторонников альтернативных движений вроде бы пересекаются. Напротив, такое пересечение придает консервативным атакам на альтернативные движения особую ожесточенность. Для консерваторов «зелено-альтернативные движения» – это движения левых, которые «узурпировали открытую неоконсерваторами экологию»^{295}. Поэтому такие движения рассматриваются как враги в квадрате: и как левые, и как конкуренты, позволившие себе охотиться в консервативном заповеднике.

В деле демонтажа демократических структур консерваторам, прорвавшимся к власти, удалось пока преуспеть меньше, чем при осуществлении экономической политики. Неприятие населением их установок в этой области оказалось большим, чем они первоначально предполагали. Тем не менее политикам, руководствующимся неоконсервативными установками, удалось и здесь частично реализовать свои планы. В ряде стран ужесточено законодательство, предусматривающее санкции за «нарушение общественного порядка». Расширены права полиции. Ослаблены ограничения на применение ею крайних форм насилия. Серьезные удары нанесены профсоюзному движению. Все шире практикуется дискриминационная практика в отношении лиц, участвующих в борьбе против политики «социального реванша» и демонтажа демократических институтов.

Опасность тенденций такого рода определяется не только их прямым значением, но и тем, что они создают условия для дальнейшего наступления на демократические права населения, для авторитарной перестройки общественных институтов, о которой частично говорят, а нередко и умалчивают апологеты консерватизма.

В обстановке глубокой дезориентации общественного сознания, вызванной прогрессирующим распадом либерально-реформистских мифов, возникших в обстановке экономического подъема конца 50-х – начала 70-х годов, под влиянием растущего страха перед новыми экономическими и социальными потрясениями многие аргументы консерваторов, несмотря на явные неудачи их практической политики, полностью или частично принимаются значительными группами населения соответствующих стран. И это обеспечивает консервативным политическим силам поддержку, устойчивость которой весьма относительна, но все еще представляет собой объективную реальность.

Консервативное «ретро» во внешней политике

Выдвижение консерватизма на авансцену в идеологической сфере сказалось и во внешнеполитической области. Особенно заметно это в США, где внешняя политика послужила рычагом, с помощью которого власть имущим удалось осуществить общий поворот вправо.

Чтобы яснее представить место консервативных взглядов во внешнеполитической мысли США, мысленно обратимся к сравнительно недалекому прошлому. До второй мировой войны в американской науке о международных отношениях господствовало направление, получившее наименование школы «политического идеализма». Гораздо правильнее было бы, однако, назвать его школой политического морализма. В системе ценностей, характерных для представителей этой школы (Д. Перкинс, Ф. Танненбаум, Ф. Джессап, Дж. Бэрнхем и др.), лежало убеждение, органически свойственное американским крайне правым, будто США представляют собой эталон общественного развития, а поэтому все события в мире следует рассматривать в зависимости от их соответствия или несоответствия интересам США как их понимает американская правящая верхушка. В первом случае событие или явление оценивалось «моралистами» как «добро», а во втором – как «зло».

Неподчинение или тем более сопротивление американской внешней политике, отстаивание другими своих национальных интересов, своей безопасности клеймилось как «аморальное», противоречащее «всеобщему благу», «человеческим и божеским законам». Соответственно, все происходившее на международной арене трактовалось в сугубо морализаторском духе.

Практический опыт предвоенного кризиса, а также военных лет, продемонстрировавший несостоятельность подобных «теоретических установок», и прежде всего необходимость считаться с тем, что кроме американских интересов существуют интересы других держав, что с ними можно и нужно сотрудничать при решении глобальных вопросов, перед которыми оказалось человечество, способствовал компрометации школы «политического идеализма» и стимулировал поиски внешнеполитических концепций, в большей степени соответствующих ситуации, возникшей после разгрома государств фашистской оси, когда с предельной очевидностью выявилось, что идея гегемонии США в остальном мире является нереальной и что мировой порядок может быть основан лишь на принципах мирного сосуществования и сотрудничества государств с различным общественным строем, прежде всего США и Советского Союза.

Однако внешнеполитические поиски американской верхушки пошли – как в практической политике, так и в теории– в противоположном направлении. Морализаторская школа была задвинута на второй план, но не потому, что она опиралась на ложный тезис о всеобщности американской модели, а потому, что в предлагаемых ею рецептах в «недостаточной степени» фигурировала сила. И на смену этой школе пришли не объективные размышления о формировании внешней политики в меняющемся, сложном мире, а набор представлений о международных отношениях как сфере, где господствует «закон джунглей». Эти представления стали именовать в США школой «политического реализма», подчеркивая тем самым ее отличие от моралистов. К действительному реализму они, однако, имели малое отношение^ ибо в их основе, явно или негласно, лежало представление, будто США обладают неоспоримым превосходством силы над любой другой державой в мире и будто это превосходство останется вечным.

«Историко-философскую» основу школы составили рассуждения консервативного философа и теолога Р. Нибура, отстаивавшего положение об изначальной греховности человека и его склонности к злу вследствие стремления достичь большего, чем он может на самом деле. Из этого «политическими реалистами» делался вывод о вечности и неизбежности борьбы людей за власть и силу^{296}.

Оценивая с этих позиций положение, сложившееся после второй мировой войны, приверженцы школы рассматривали изменения, происшедшие в мире, не как возникновение обстановки, требующей нового осмысления, а как воспроизведение ситуаций, существовавших прежде.

Позиции сторон международного процесса трактовались при этом в соответствии с концепцией «максимизации власти».

При таком подходе рост международного авторитета СССР, обусловленный его решающим вкладом в разгром фашизма и освобождение порабощенных народов, успехами в строительстве социализма, появление новых социалистических государств, кризис, а затем и распад колониальной системы империализма и общее ослабление мирового капитализма рассматривались лишь через призму представлений о «росте и экспансии советской силы», вызванных, главным образом, курсом на «умиротворение» СССР, который якобы проводил в годы второй мировой войны президент Ф. Рузвельт. Расстановку сил в мире «политические реалисты» сводили к так называемому «биполярному» противостоянию Советского Союза и Соединенных Штатов Америки, а единственно возможной формой такого противостояния объявляли наращивание военной мощи. Иными словами, картина международных отношений, которую они рисовали, сводилась к изображению поединка двух гигантов. При этом любое событие, происходящее в мире, трактовалось либо как составная часть поединка, либо как его непосредственный результат.

Правда, в рамках самой школы «политического реализма» не было полного единства. Один из ее основателей Г. Моргентау, возглавлявший так называемое чикагское направление, воздерживался от некоторых крайних выводов из защищаемой им системы взглядов и слыл поэтому «умеренным», или «центристом». Крайнее течение, представляемое Р. Страусом-Хюпе, У. Китнером, Р. Осгудом и др., считало излишними «либеральные экивоки» и без оглядки резало консервативную «правду-матку». Однако по главным вопросам позиции течений, как правило, совпадали.

«Международная политика, как и всякая другая, – писал Г. Моргентау, – это борьба за власть… Государственные деятели и народы могут в конечном счете искать свободы, безопасности, процветания или собственно силы. Они могут определять свои цели в виде религиозных, философских, экономических или социальных идеалов… Но всякий раз, когда они стремятся к достижению своих целей методами международной политики, они делают это, борясь за власть… Борьба за власть универсальна во времени и пространстве, и это неопровержимый факт исторического опыта». Ведь вся мировая история состояла из того, что страны «готовились к войнам, активно участвовали в них или возрождались из состояния организованного насилия в виде войны». Поэтому любая политика сводится к стремлению «сохранить, увеличить или продемонстрировать силу»^{297}.

Можно привести и другие высказывания Г. Моргентау, в которых смысл его рассуждений был доведен до естественного логического предела. «Все государства, активно вовлеченные в борьбу за силу, – читаем мы в той же работе, – должны в действительности стремиться не к балансу, т. е. к равенству сил, а к превосходству силы в свою пользу. И поскольку ни одно государство не может предвидеть, как велики окажутся его просчеты, все они должны в конечном счете добиваться максимума силы, доступного для них… Так как в системе баланса сил все государства живут в постоянном страхе быть лишенными своими соперниками позиции силы, то все они жизненно заинтересованы в предупреждении такого развития событий и в обращении с другими так, как они не хотят, чтобы другие поступали с ними. Превентивная война, какое бы отвращение она ни вызывала у дипломатии на словах и как бы она ни была ненавистна демократическому мнению, является на деле естественным порождением баланса сил». Поскольку относительная сила страны зависит прежде всего «от количества и качества ее жителей», постольку «международная политика, исследуемая с точки зрения технических задач, в которые не входят этические соображения, должна была бы рассматривать в качестве одной из своих законных целей резкое уменьшение или даже полную ликвидацию населения соперничающей державы»^{298}.