Текст книги "От косяка до штанги"

Автор книги: Павел Перец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Мечты о клубе, который мы откроем с товарищем Альбертом целиком и полностью захватили меня. Более того, мне предстояло дебютировать с собственными песнями перед публикой.

В день концерта в зале собралось человек пятнадцать. Сначала по сцене катался некто в простыне, крича в микрофон неизвестное словарю Даля слово швайс, не исключено, что термин этот ничего не означал, равно, как и хрен, его придумавший. Перфоманс сопровождался музыкой в стиле Eisturzende Neubauten. Товарищ Альберт написал на входе, что концерт все-таки платный, но это не сыграло решающей роли. Пятнадцатилетние девочки с грязными волосами и нетрезвые музыканты – вот и весь контингент, присутствовавший на тот момент в здании.

Это было первое профессиональное выступление Павлика на сцене со своим репертуаром. Когда спустя почти десять лет мне принесли материал о группе «Взрослые дети» с просьбой опубликовать, я чуть не прослезился. Вокалист Добровольский – олицетворение портвейного говнорокера все еще жив и поет песни (судя по всему, те же).

Поскольку аншлага на мероприятии не наблюдалось, в течение последующих дней в воздухе, как топор в накуренном помещении, повис вопрос о планах на будущее. Товарищ Альберт в привычной ему манере изрыгал мириады идей, меня интересовал конкретно Сталепрокатный завод. Я наведался к заведующему клуба. Им оказался типичный работяга, которому профсоюз насильно доверил должность культмассового деятеля. Выяснилось, что завод мечтал об арендаторах, чтоб платились деньги в кассу, чтоб всем было хорошо. Когда на следующий день после концерта товарищ Альберт принес сумму, не превышающую бюджет утреннего завтрака для студента, арендодателям стало понятно, с кем они связались. Что и было мне высказано.

В дальнейшем товарищ Альберт запомнился как фронтмен ансамбля «Белладонна». На сцену выходили двадцать человек с разными инструментами, играли кто во что горазд, в то время как незабвенная личность в очках, пиджаке и обязательно в черных кожаных перчатках выдавал оперные рулады. Идея была не нова, но кому какое дело. Подобное выступление оставляло самое радужное впечатление – как будто тебе в одно ухо нежно фыркают четыре слоновьих хобота вперемежку со звуком работающего электрорубанка, а в другом звучит «Поп-механика». Какие глаза были у Радика в клубе Ten (в народе «Десятка»), когда к нему пришло двадцать музыкантов и каждый привел по гостю, не смог бы передать даже артист Денни де Вито.

Я утвердился в роли ночного сторожа. Маша приезжала по вечерам в сапожную мастерскую. Любовью мы занимались в душе и на канцелярском столе в кабинете местного начальства, откуда при этом доносился равномерный звук ударяющейся о дерево ременной пряжки, свисавшей с моих приспущенных штанов. Водку я пил самозабвенно, как настоящий поэт. Затрудняюсь сказать, была ли это водка, потому что в те времена в бутылке могла оказаться любая жидкость, по виду и по вкусу напоминающая разбавленный технический спирт. Трава закончилась, вместе с ней закончился период ее потребления. Бухал я по-черному, не задумываясь о пище в принципе. Минимум сна, минимум еды, максимум секса и алкоголя – не самый оздоровительный курс. Заедал коньяк солеными грибами, после чего наблюдал эти грибы, вывалившиеся изо рта. Они плавали в унитазе сморщенными жуками. В училище в мастерской всегда стояли несколько трехлитровых банок, и можно было послать гонца за пивом, как только мастер отчаливал по делам.

Синий образ жизни – логичное продолжение зеленого образа жизни. У всех наоборот получается, сначала пьют напропалую, затем соскакивают на наркоту. У меня все как не у людей.

С Машей стал намечаться раздрай. Она сама уже понимала, что в данной ситуации ей бы найти взрослого человека с головой на плечах, а не с дырявой кастрюлей, как в моем случае.

Тело мое, наполненное клетками, которые следует называть нервными, пыталось выдержать осаду спиртного. Словно запломбированный зуб, у которого удалили нерв – единственный важный для зуба хвост, я тупо выполнял функции подростка, пережевывал пищу жизни – бытие. Нужно было ОБЯЗАТЕЛЬНО быть крутым посредством употребления веществ, стимулирующих убиение внутренних органов. Иначе никак. «Грязный бинт и окно за окном», – пел Летов.

В один весенний день меня угостили тареном. Об этих таблетках я был наслышан, поговаривали что с их помощью в психбольницах успокаивают буйных. Тарен стоит в одном ряду с не менее популярным для меня паркопаном, или, как его чаще принято называть – циклодолом. Он является противоядием фосфорорганических соединений, из-за чего входит в комплект военной аптечки для солдат. Принесший мне его человек, обменял в воинской части блок сигарет на немереное количество этого противоядия.

Я закинулся натощак несколькими таблами (хватило бы и парочки) и совершил трип, который можно было бы прикрепить как постфактум к фильму «Страх и ненависть в Лас-Вегасе». Словно кольцевой червь, каких полно на асфальте после дождя, я углублялся в землю. Тело мое, гибкое и сильное, будто и не червь я вовсе, а змея, внедрялось в грунт буравчиком, распихивая камни, корни деревьев, дырявя неуклюжих кротов, попадающихся по пути. Наверное так ощущает себя рыба в воде, свободно, не испытывая ни малейшего дискомфорта гравитации – чешуйчатый космонавт в открытом космосе. Я стремительно приближался к цели, какой – непонятно. Глубже, глубже, в подземное царство мертвых.

Шея, как нитка, держащая воздушный шарик – голову. Она существовала отдельно от тела. Я мог завязаться морским узлом или вытянуться геометрическим вектором. Я лежал под землей, окруженный привычными для столяра предметами – досками, гвоздями, различными инструментами, канистрами с клеем и растворителем. Было понятно, что под землей ход вещей не может быть таким же, как снаружи. Должно быть характерное отличие от того, что происходит на поверхности. В задумчивости я взял с верстака здоровенный тесак и оттяпал себе член по самое его основание. Не было никакой крови – хер оказался обыкновенной сосикой, чей розовый срез красовался теперь в паху. Я пытался приставить его обратно, приклеить, но ничего не получалось.

Я лежал под землей с отрезанным членом в руке, блаженствуя, сам не зная от чего. Деревянные стенки приближались все ближе, потолок опускался, пол поднимался. Пространство сужалось, уменьшалось. Пахло свежеспиленной березой, я сам не заметил как очутился в гробу и стал задыхаться. Руки уперлись в доски, слова уперлись в горло, оставив взаперти вопль о помощи. Извиваясь, как стриптизерша на шесте, я пытался выбраться наружу, бил ногами в торец гроба, как били в кимвалы доведенные до экстаза древнегреческие трагики в финале пьесы. Я чувствовал, что кислорода остается все меньше и меньше. Маслянистые капли падали на лоб, стекали по щекам к затылку, покрывая лицо пленкой, оборачивали меня мокрым полиэтиленом. Две теннисные ракетки легких отбивали мячики спазмов. Глаза затягивало туманом, сигаретным, едким.

На утро Коля вынул меня из-под прилавка. Я блевал желчью, трясся и глотал воздух. Приходил в себя несколько суток. Ночью боялся заснуть.

По жизни я не страдаю клаустрофобией. Тот жутчайший трип трансформировался со временем в легкий страх лифтов. Я спокойно воспринимаю их туалетное пространство. Но каждый раз перед глазами проносится одна и та же картина: пол в лифте отрывается, и я лечу вниз, по тонкой кишке шахты на самое дно. Заходя в лифт, я ищу глазами какой-нибудь выступ, чтоб ухватиться, затем смеюсь сам над собой, но чувство опасности уже неискоренимо в моем сознании.

Несколько месяцев прошли как во сне. Я просыпался в мастерской, ехал в училище (с Черной речки на Дальневосточный проспект), где принимал эстафету наступающего дня. Перед отъездом во взрослую жизнь, почки мои присели отдохнуть – на дорожку. Мне стало больно нагибаться. Кто-то сажает деревья, кто-то зэков, а я в восемнадцать лет посадил почки. Ни водка, ни таблетки, ни трава меня не радовали. Маша все больше отдалялась. Жизненные ценности девальвировались. И никакого выхода. Тупик.

Часть вторая 

Суводь

Отрезок нулевой

Мама научила печь пироги. Наиболее успешным в моем исполнении оказался лимонник. Стандартные компоненты, пара лимонов, пара рук, растущих из нужного места, – и пирог получается отменный. Частенько, приходя в гости, я заглядывал в холодильник, в пенал, где бабушки хранят муку в железных банках, производил в голове незамысловатые подсчеты и произносил:

– Не хватает маргарина.

После чего производился досмотр содержимого карманов, набиралась нужная сумма, и кто-нибудь отправлялся в магазин за дрожжами или сахаром.

Мне доставлял удовольствие сам процесс. Поменяться ролью с женщиной в переднике – подневольной советских кухонь (с точки зрения специалистов, изучающих гендерные проблемы) и произвести на свет изделие, отличное от табуретки или шкатулки, которые я изготовлял когда-то в большом количестве. Погружение рук в тесто – три не-чно: непривычно, необычно, нелогично.

Конечный продукт набухал древесной почкой в духовке, вызревал под чутким наблюдением шеф-повара Павлика. Я тыкал вилкой мягкое, слоеное пузо, чтоб лимонное нутро могло дышать. Французское тесто слегка поднималось и оседало, как девичья грудь перед атакой мужской похоти. Изделие извлекалось из раскаленной газовой печки, аромат расползался по квартире, как туман. Тут же над готовым продуктом начинали кружить проголодавшиеся гости, потому что процесс его выпечки занимал часа два.

Таким пирогом я хотел порадовать девушку, которая работала промо-герл, простаивая по четыре часа в день в универмагах и предлагая кастомерам ликер «Бэйлис». У нее были рыжие волосы и удивительно мягкий характер. Промо-герл училась в «Тряпке» проектироть людскую одежу. Частенько мы с ней прогуливались по стылому городу, захаживая в различные клубы. Помню поход в «Арт-клинику», где играла группа «Ленинград».

– Ты знаешь Леля, Леля, Леля, фотографию твою, я на груди, как партбилет храню, – надрывался Вдовин, облаченный в тельняшку. «Чистяков слился, но дело его живет», – подумал я и оказался не прав, поскольку Федя не изрыгал столько мата, сколько несется ныне из глотки Шнура. С Вдовиным матюгов как будто меньше было. Хотя какая разница.

Мы инспектировали Марсово поле на предмет впечатлений, жарили взгляды на вечном огне и грели замерзшие носы. Каждый год здесь травятся газом с пяток человеков. Таких, как те волосатые парни, гревшиеся по центру братской могилы с пятилитровой пластмассовой канистрой, на дне которой плескалась жижа цвета ржавчины. Я думал пиво, ан нет – коньяк. Домашний. Парни оказались балерунами. В их глазах проглядывало недостающее содержимое пластмассовой тары.

Выпив с промо-герл по колпачку коньяка, мы уселись на железные решетки, которые раньше стояли возле палящей тумбы. На них сознательные граждане складировали венки. Решетки выглядели как жаровни для барбекю. Балеруны, с волосатостью на голове не меньшей, чем у Джимми Пейджа, долго доказывали, что они классные танцоры, хотя мы с промо-герл не дали им ни малейшего повода усомниться в этом. Один из них, чтобы доказать, что ему, как танцору, яйца не мешают, раздвинул ноги-ножницы и сел на шпагат, растянув свои нижние конечности от одной жаровни до другой. Завис в воздухе, как Троицкий мост, таранящий Дворцовую набережную, до которой от Марсова поля сто шагов. Публика в количестве двух человек восхищенно зааплодировала. Представитель изящных искусств попытался встать, но его ботинки провалились между прутьями, и он застрял. После чего балерун опрокинулся назад, угодив головой в газовую конфорку вечного огня. Я еле успел вытащить его оттуда. Волосы малость подпалились. Теория о Боге, берегущего пьяных, очередной раз подтвердилась.

В один из весенних дней мы договорились с промо-герл поехать ко мне. Я подписал на мероприятие Жеку с подругой. Что-то у меня не срасталось, настроение было ниже уровня моря, и я уже предвкушал вечер в компании приятных личностей. Промо-герл готовила коллекцию к конкурсу «Адмиралтейская игла», вкалывала иголки в ткани. Я позвонил ей домой, и она соорудила в разговоре бруствер извинений, из-за которого ее уже не смогли достать атаки моих уговоров. Бо-бо в сердце, облом в паху.

Пьяный праздник, не то девятое, не то первое мая – когда не работают и бухают. В метро ехала толпа, перегруженная пивом и водкой. Я терся о спины тех, кто узрел в небе разлетающиеся в разные стороны цветные искры – примитивную наркоманскую галлюцинацию. Все, что выходит за рамки обычного, мы привыкли называть салютом. Он только что закончился, и народ ломанулся под землю, чтоб добраться до телевизоров и алкогольных заначек.

У станции метро «Проспект большевиков» юлил Жека.

– Павлик, тут столько телок!!!

Я поведал ему о мировой скорби, которой были наполнены мои мысли. Амальгама депрессии, похуизма и злости. Жека предложил выправить ситуацию right here right now, познакомившись с отдельным индивидуумом в юбке, которых было полно среди тех, кто покидал здание подземной железной дороги. Предложение меня не устраивало никак, мне хотелось тихого праздника в узком, почти семейном кругу. Я отправился на поиск лимонов.

Ларьки изобиловали бутылками и чипсами. Лимонов не было. Я обошел все торговые точки в пределах досягаемости моих ленивых ног. Но это было все равно, что попытаться найти здесь инструкцию по эксплуатации автомобиля «ВАЗ».

Приехала белорусско-еврейская бодрость Инночка с волосами цвета шиномонтажки. Знаток дендрологии и мужских фобий. От нее исходили волны веселья, абсолютно некогерентные тем, что излучали мои зелки. Зелки прикрывали капоты ресниц, обслюнявленные слезами зевоты. Втроем мы погрузились в машину и поехали до ближайшего магазина. Цитрусовые отсутствовали, избавляя аллергиков от соблазна. Удалось выкопать в латке с яблоками один прохудившийся лимончик. Он был грустен, как и я. Как будто его уже нарезали, помакали в чай, потом высушили, склеили и покрыли желатином. Пришлось возвращаться к метро.

Проходя мимо автобусной остановки, я рефлекторно предложил стоявшей неподалеку барышне подбросить ее до пункта назначения. Барышня отвернулась, но когда я, найдя таки еще один цитрусовый желток, держал обратный путь, она преградила мне дорогу своим согласием. Вместе мы уселись в машину, я предложил ей присоединиться к нашей компании, но это не вызвало у нее энтузиазма. Энтузиазм появился спустя пять минут, когда мы подъехали к нужному ей перекрестку Искровского проспекта и улицы Дыбенко, где находится рынок, занимавший тогда шестое место в Европе по обороту наркотиков. Здесь барышня произнесла анемичным голосом:

– Может, ты меня уговорил?

Когда мы выгрузились из автомобиля, зашли ко мне на кухню и включили свет, стало понятно, что у моей новой знакомой кошки на душе выскребли остатки интереса к жизни. Бывают лица, на которых отпечатывается недавнее переживание, оно проступает, как водяные знаки на облигациях, стоит только усилить свет. Переживание не из разряда женских заморочек «у меня сломался ноготь», а нечто более серьезное, с могильным душком.

Барышню звали Катей. Голубые аквамариновые глаза – единственная яркая метка на лице, все остальное не запоминалось. Возраст – три по десять, юбка обрезком плиссированной трубы, светлая блуза и взгляд, потухший, как сигарета. Стало понятно, что без водки не обойтись.

С Жекой мы сгоняли к метро, купили на редкость неудачный бутлегерский продукт (настоящую водку в моем районе тогда было днем с огнем не сыскать). Она выпила денатурат в одиночку, словно это был чай. До пирога дело не дошло. Пришлось смириться с тем, что коитус отпадает. Как-то неловко трахать девушку, находящуюся в горе. Очевидность данного умозаключения настигла меня заполночь, когда компания уполовинилась, и на кухне остались только мы с Катей. Но, оказавшись в кровати, я даже выдохнуть не успел, как мою поясницу скрепили женские ноги, защелкнув замок в виде двух лодыжек.

– Давай колись, – вытряс я фразу из своего пересохшего рта, после того, как противозачаточные средства употребились по назначению.

– Колись? – ухмыльнулась она, и только тут я заметил норы для иглы, которыми изобиловали ее руки.

Катя ждала ребенка. У ее мужа Егора был друг Андрей, который влюбился в Катю еще до свадьбы. Дела коммерческие – сеть ларьков, общение с братвой слабого посола, редкие командировки на тот свет дальних знакомых за неотданные вовремя долги. Муж с другом мутили новую затею, которая должна была принести немалые барыши. «Крыша» все их подвижки наблюдала в стороне, давая семенам прорости, дабы потом собрать урожай. Затея пустила корни. Муж взял кредит в банке и открыл один из первых магазинов «Интим». Продавал резиновых женщин парням, побывавшим в горячих точках и удобрившим тамошний грунт компостом своих ног, оторванных минами. А так же тем инвалидам, которым живые бабы не давали, а резиновые никогда не отказали бы. В российском обществе такой деликатной проблеме никто никогда внимания не уделял. Люди с ограниченными способностями, как их называют в Европе, у нас живут урывками: выбивают что-то из благотворительных фондов, но, как правило, это костыли, коляска или денежные суммы, такие же мизерные, как их социальный статус. А Егора мамы и бабушки солдатенков, прошедших Чечню, на руках носили. Без женской дырки те стонали и выли, как мартовские коты, которых добропорядочные хозяева не выпускают на улицу, подумывая: «А не сходить ли к ветеринару». На голом онанизме далеко не уедешь. А так пусть не стопроцентный секс, но хоть какое-то подобие. При этом Егор не строил из себя добродетеля. Для него это была незанятая никем ниша в калейдоскопичном мире предпринимательства. Другие нувориши открещивались от подобных махинаций, предпочитая торговать кроссовками, унитазами и компьютерами. А он не гнушался. Делал свое дело.

Друг Андрей поначалу был пайщиком, но, перед самым стартом испугался изнуряющего марафона и нетрадиционного бизнеса, и сошел с дистанции. А у напарника, к его удивлению, все стало получаться, несмотря на экзотический метод наживы. И Андрей отдал свою долю «крыше», которая спустя некоторое время довела Егора до состояния резиновой продукции, которой он торговал. Катя уговаривала мужа продать дело, но вместо этого Егор нашел на складе веревку покрепче и вздернулся прямо у себя в офисе. На следующий день у Кати случился выкидыш.

После похорон Егора Андрей начал заявлять о себе. Сначала в монотонном режиме. В Катин адрес поступали упреки о том, что это она довела своего мужа до самоубийства. Упреки перемешивались с требованием посетить Андрееву квартиру. Нытье продолжалось месяца два. Он звонил каждый день, и в этой стабильности проглядывалось что-то нездоровое. Затем тон разговора изменился, Катя стала получать в свой адрес эпитеты, которыми награждают публичных девок. К требованию приехать присовокуплялись угрозы о том, что в один прекрасный момент он сломает ей нос, выпорет ремнем, как последнюю суку, будет держать дома на поводке и кормить собственным калом. Катя пробовала не отвечать на звонки. Он звонил на работу, где ей приходилось молча выслушивать словесный понос, дабы начальство не проявляло интерес к происходящему в ее личной жизни. Она все чаще ездила на могилу мужа, пока как-то раз не обнаружила надпись на надгробном камне: «Шлюха, эта смерть на твоих плечах». Кладбищенское графити вывело ее из себя, она написала заявление в милицию, но там посчитали, что повода для разбирательств нет.

Катя начала потихоньку пить. Потом поняла, что этот метод отдохновения от действительности не спасает, и позвонила давнему знакомому, который промышлял торговлей лекарств от депрессии. Катя закупила в аптеке шприцев и приступила к процессу трансформации своего настроения. Каждая внутривенная инъекция приносила облегчение страданием, весь вопрос состоял в том, как прожить промежутки времени между уколами. Андрей не переставал звонить.

Может, в другой период жизни она бы смогла переломить хребет создавшейся ситуации. Но смерть мужа и смерть ребенка, довлеющие над ней, непрекращающаяся депрессия и погружение в мир опасных грез сделали свое дело. В один прекрасный момент она завязала волосы и нервы в пучок, оделась попроще и поехала к Андрею в Веселый поселок, готовая быть искалеченной, изнасилованной и утопленной в реке Оккервиль. Действовала она с автоматизмом лунатика, мало понимая суть происходящего. Впереди вырастала ночь, несущаяся со скоростью «Формулы-1». Стоя на остановке, она ждала икарусную гармошку сто восемнадцатого автобуса, пока мимо не прошла последняя буква русского алфавита с лимоном в руках.

Мы встретились через полтора года в трамвае. От сомнамбулизма не осталось и следа. До Андрея она так и не доехала. Та ночь, что она провела у меня, стала клином, который вышиб другой клин. Спустя два дня после нашего с ней непродолжительного общения, Катя познакомилась в баре с молодым и горячим работником силовых структур. Тот съездил к Андрею и сделал с ним примерно то же, что Андрей обещал сделать с Катей. С инъекциями она завязала.

Часть третья 

Вверх против течения

Отрезок первый

Взаимоотношения с армией начались как у всех. В чреве почтового ящика с выломанной дверцей покоился лист бумаги весом с бетонную плиту – повестка. Ловцы солдатского жемчуга вскрывают раковины квартир таким вот цивилизованным способом. Мне нанесли превентивный удар, стандартный для любого шестнадцатилетнего гражданина РФ.

Утренник обещался быть омедициненным и унылым. Пришлось отправиться в военкомат, прикрыть пол-лица офтальмологическим картонным кружком, идентифицируя черные букашки, изображенные на тест-плакате. Букашки замаскировались под шрифт. Прислушаться к шепоту ухо-горло-носового доктора, повторять за ним цифры второго и третьего десятка. Подставить чашки колен под молоточек у невропатолога. Дать полюбоваться подростковой писей у хирурга. Получить на финише у терапевта вердикт «годен», тяжкий, как известие о наличествующем в организме сифилисе. Приписаться.

После окончания трех положенных курсов в Российском художественном лицее мне светил дополнительный четвертый, после которого я становился мастером инкрустации и резьбы по дереву, и мог поступить в «Лесопилку» без экзаменов. Возникли планы поехать в страну сосисок и бюргеров и там производить изделия под маркой Hand Made. Обратите внимание на днища фарфоровых чашечек в магазинах. HM – две маленькие печатные мандавошки, увеличивающие цену изделия в десятки раз. Мастер говорил о румынских капентерах, поставляющих на европейский рынок конкурентоспособную мебель. Приводил примеры бывших советских граждан, его сподвижников в деле потребления водки, ныне оприходованных западным капитализмом, которые владели частными мастерскими в Праге и Берлине.

Наша столярная группа готовилась произвести на свет незаурядные курсовые работы: резные трюмо, инкрустированные шкафы с гнутыми дверцами, шкатулки в виде слонов и бегемотов, в животе которых девочки могли хранить колечки, сережки и прочую бабью тряхомудию. Мы ездили по музеям, протаптывали тропинки на зеркальном паркете исключительно ради старинной мебели. Срисовывали понравившиеся модели, штудировали каталоги, бодали сверстниц Гагарина, ставших музейными смотрительницами, профессиональными вопросами, на которые они не могли ответить.

Мастер с апломбом телеведущего ОРТ объяснял, что со времен Екатерины II в мебельном производстве мало что изменилось (если не брать в расчет убогие кубики современных «стенок» – плоды конвейера). Некоторые секреты столяров прошлого либо утеряны, либо никого не интересуют. Все клеи производились из натуральных компонентов из-за чего мебель, ставшая антиквариатом, по-кремлевски нерушима, в отличие от табуреток и стульев, слепленных на советских заводах.

– Ты знаешь, как собрать остов кровати, чтоб она не скрипела каждый раз, когда трахаешься? – спрашивал мастер, и тут же продолжал. – А они знали. Попробуй-ка царскому вельможе сделать лежбище, которое стонет каждый раз, когда на него ложишься – тут же голову оттяпают.

Он принес в мастерскую четыре доски, зашипованные хитрым образом, и при помощи молотка (никаких гвоздей и шурупов) собрал каркас для будущего матраса. Мы скакали по нему всей группой – доски молчали, будто и не сосна это была, будто не поскрипывала она, стоя в лесу, колыхаемая ветром.

С таким запалом хотелось сделать напоследок что-то стоящее. Да и не на последок. Мастер непрозрачно намекал, что четвертый курс нашего училища (эксперимент лицейского начальства) станет для меня путевкой в жизнь. С трех групп планировалось выбрать восемь человек, и получить из этой сыворотки особый продукт – не только высококлассных краснодеревщиков, но и подготовленных абитуриентов. Учебе отводилось чуть ли не первое место, что несвойственно для СПТУ.

Я был главным кандидатом в привилегированную компанию тинейджеров-четверокурсников. Но поступать в институт не собирался. Сразу после училища планировал начать работать, влиться в поток людей, чья общность образует родительские представления о самостоятельности. В любой профессии есть высший эшелон, и попасть в него можно только за счет наглости, упорства, профессионализма и таланта. В журналистике это глянцевые и деловые журналы, куда заказан вход отформатированным репортерам из ежедневных многотиражек. В столярном деле – это люди, которые не вкалывают на фабриках, производя за месяц немыслимое количество скамеек или кухонных столов. Это те, кто сидят дома с набором ножей и стамесок, или где-нибудь в арендованном подвале с парочкой портативных немецких станков (и станки эти могут хоть сверлить, хоть строгать), и выдают на гора замысловатый шкафчик, стоящий больше, чем весь интерьер в квартире среднестатистического работяги. Это ваятели опилочных масс, зодчие стружечной пыли.

Поперек моих радужных планов лег шлагбаум президентской прихоти. Теннисист Ельцин издал указ о досрочном призыве в армию. Всех членистоучащихся среднеобразовательных заведений выпускали не летом, а в феврале, чтобы они подпали под весенний призыв. В институт поступить никто не успевал. Всю группу с третьего курса отправили в свободное плавание прямо в пасть вооруженных сил РФ. Она клацнула где-то над ухом, эхо этого звука отдавалось по всему городу в виде молодцев в метро, которые вылавливали зазевавшихся клиентов первой чеченской кампании. Столярные выкрутасы пришлось задвинуть, и покорно сделать курсовые работы из ДСП. Заурядная, как выходки первого российского президента, которые уже перестали удивлять кого бы то ни было, наскоро сварганенная бытовая мебель пришибла полет фантазии.

Я принял условия конспирации, заклеймив себя пятном изменника Родины. Когда случалось ночевать дома, и в пять утра в дверь звонились охотники на новобранцев с криком: «Откройте, милиция!», папа посылал их в область анального отверстия, и дверь не открывал. Я косил. Косил надежды моих потенциальных сатрапов в погонах.

Отрезок второй

Ее звали Таня, а его Костя. Таня работала в женской консультации, Костя, ее муж, хирург по образованию, начинал заниматься коммерцией, торгуя медикаментами. К Тане ходила моя Маша со своими женскими вопросами тире проблемами. Я обшивал деревом в их квартире стены, шкафчики, двери, которые сам же и изготовил. Наполнял жилое помещение сосновыми щупами, тонкими, как шоколадная плитка. Длинные дольки желтой древесины преображали кухню. Кропотливая работа, несложная, но изнуряющая.

Когда армейский вопрос предстал во все красе, Костя договорился с кем-то из небожителей Мечниковской больницы, и меня положили туда на обследование. О том, что я «левый», знал только заведующий отделением. Для остального персонала я был пациентом, рядовым, как армейский новобранец.

Мое тельце мутузили по полной программе – анализы всех видов, гастроскопия (глотание длинного техногенного члена с видеокамерной залупкой), комариное высасывание крови из вены через день. Когда я пожаловался какой-то врачихе на то, что при нагибании испытываю боли в пояснице, она, посмотрев поверх очков на мой бухенвальдский торс, констатировала с беспристрастностью гиппократовского клятвенника:

– Почки опущены. Качай пресс.

В палате лежал овощ по имени Николай, который ухлестывал за медсестрой. Почему-то он выбрал меня в качестве исповедника, испражняясь отходами слов, от которых уши даже не вяли – они обесточивались, повисали как два лопуха. Монологи не прекращались полночи, его не трогал нарочитый храп, который я имитировал с мастерством Джека Николсона. Спикер брал пример с шума прибоя в морской раковине, не замолкая ни на секунду.

В один из дней я подошел к медсестре и шепнул:

– Правда, что у тебя лобок зеленый?

Это был единственный факт, запомнившийся из всего безинформационного потока, который исходил из николаевских уст. Забава с медицинским подтекстом – выкрасить лобковый чуб так же, как мы красили волосяные побеги головы в Астрахани. Я рассчитывал на то, что сестра с приставкой «мед» сделает соответствующие выводы по поводу человека-шарманки, названного в честь покровителя российских моряков, с которым ее угораздило закрутить роман, поскольку он рассказывает мне такие интимные подробности. Но она воззрилась на меня проспиртованными зелками и влепила смачную, с оттягом пощечину. А на следующий день пришла извиняться, напоила чаем с кексами.

Ночью я спал крепко, так же крепко, как какают борцы сумо. Проснулся, пошел в гальюн, достал свой прибор и чуть не вскрикнул. Он был зеленый. Падла подсыпала снотворное в чай и продезинфицировала мне промежность. Наверное, в пионерском лагере ей было не избавиться от привычки мазать зубной пастой обитателей соседней палаты. Я ждал выписки с нетерпением зэка, которому осталось отсидеть пару дней из десяти лет. Час пробил, в карман легла справка-отмазка, прощайте лазаретные харчи.

Радетели в белых халатах не доглядели, не проявили бдительности. Когда я явился в военкомат, тамошний хирург плавно, по-черепашьи, подвел меня к итогу больничных мытарств:

– Дорогой мой, с такими болячками как у тебя, у нас пол-армии.

Таня, узнав о проколе, постановила:

– Запихну тебя в «Бонч».

Она, помимо, женской консультации, работала еще в поликлинике при ПТС, или хрен его знает, при чем. Лечила преподавателей нынешнего Университета телекоммуникаций от деликатных болезней. Гуманитарию не место в техническом вузе, я отказался от Таниной услуги. Решил поступать в Институт культуры, куда, следуя народному поверью, ходят дуры (ЛенБабСбыт, или как там его называют). Потом решил поступать в Театралку. Потом в Университет на истфак. Потом стал судорожно соображать, где есть военная кафедра. А потом Таня, когда я в очередной раз был у них дома, узнав, что воз и ныне там, сняла трубку, тыкнула семь раз в кнопки и произнесла: