Текст книги "От косяка до штанги"

Автор книги: Павел Перец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Это… Это нельзя, – сказал он, выдрав автомат у меня из рук, как сорняк из грядки.

Автоматическое оружие манит к себе мужскую особь. Это магнитное поле, попадая в которое, ты теряешь контроль, создавая индукцию латентного желания – убить. Отголоски желания можно почувствовать, просто подержав в руках вороненую сталь, заглянув в колодезное дуло пистолета, на дне которого плещется будущая кровь противника. Азартные люди пытаются сдерживать свою страсть к рулетке, зная, до чего она может довести (Достоевский последние штаны закладывал). Прежде, чем давать человеку в руки автомат, его (человека) нужно протестировать на предмет предрасположенности к убийству. Не исключено, что первый выстрел по мишени станет первым шагом по дороге судьбы. В конце дороги будет летальный исход жертвы в связи с попаданием в ее голову инородного тела размером с муху, оставившую в исходной точке гильзу помета.

Когда мы въехали в квартиру на Моховой улице, владелец пошивочного цеха, располагавшегося там до нас, проинструктировал меня на предмет соседей, канализации и крыс. Потом посмотрел в потолок.

– Что еще? – сказал он в задумчивости, почесав средней величины живот. – Да, чуть не забыл. Вот в этой перегородке, под потолком, видишь, прорезь? Там лежит штучка. Я ее завтра заберу, сейчас не могу. Не лазай туда. Не надо.

Я, естественно, слазал. Достал завернутый в тряпку предмет, оказавшийся самопальной волыной с глушителем и двумя обоймами. Как же хотелось выстрелить. Хоть в стенку. Гипнотическое воздействие маленького, неигрушечного пестика, чьи функции включают в себя расстановку точек в жизни людей, выбранных его хозяином. Так впадают в религиозный транс, не осознавая последствий своих действий.

Для людей, прошедших четыре семестра армии, начиная с «духа», заканчивая «дембелем», автомат Калашникова вызывает меньшую ностальгию, чем у меня, потому что для них он стал сродни венику, которым были подметены гектары плаца. С автоматом через плечо они заступали в наряд, совершали марш-бросок, ездили на войсковые учения и т.д. Не исключено, что загреми я в войска дяди Васи (ВДВ) или морскую пехоту, то самое известное оружие в мире стало бы для меня рядовым воспоминанием, затерявшимся в ряду более ярких событий (самоволка, гауптвахта, отвальная и привальная). Но в данном случае отбойник с прикладом, прогрызающий острым носом человеческую плоть со скоростью более 600 метров в секунду, приблизил к пониманию катастрофы под названием «Война».

Есть версия, что население земного шара живет под игом советского мифа: автомат Калашникова не изобретен Калашниковым. Совершенно случайно я наткнулся на свидетельство биографа автоматного родителя. Позволю привести его без купюр: «Я имел несчастье писать его (Калашникова) мемуары (изданы в «Роман-газете», года два назад). Хотя редакторы и «отшлифовали» оригинальный текст, прочитайте – и поймете: Михаил Тимофеевич вообще не имеет отношения к оружию его имени. Дезертировал из воинского эшелона, отправляемого на фронт. Чтобы избежать наказания, написал письмо Сталину, что изобрел новый чудо-автомат (реально сделанный по его чертежам в железнодорожной мастерской «автомат» вообще стрелять не мог). Сталин, недолюбливающий профессора Дегтярева, повелел сделать сержанта Калашникова с неполным средним образованием начальником оружейного КБ. Все машинки, носящие имя калашникова (большой буквы он не заслуживает), сделаны не в КБ Калашникова, а в ОКБ Ижмаша (серийного завода). Сам же Михаил Тимофеевич, хоть и носит генеральский мундир, остался тупым сержантом. Писал его воспоминания за деньги (не один, в коллективе таких же… писателей), сейчас стыдно, но семью кормить приходилось. Зато постарался показать его истинную сущность, и, похоже, удалось, несмотря на редакторские правки. Калашников сие творение подписал – то есть историческая правда подтверждена «автором». Читайте! Скромный писатель чужих мемуаров».

Я стал отличником боевой стрельбы, но последняя автоматная очередь была явно лишней. Павлик честно признался, что неправильно трактовал слова полковника. Качаев мысли не мог допустить, чтобы его креатура облажалась на такой мелочи, поэтому набранные очки мне не сняли.

Качаев любил водку, пение под гитару, баб и все такое. Когда у него было плохое настроение, он пришагивал развалочной походкой к нам в казарму и орал:

– Третий взвод, на плац.

Тридцать сусликов, запечатанных в лоскуты невечерних костюмов, приступали к ходьбе в пять шеренг, распевая «Марусю» из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию». Это тоже было одним из моих ноу-хау в свете строевого пения. В песне есть место, где все суслики затыкались, и оставался только надрывающийся вокал суслика-затейника Павлика:

– Маруся от счастья слезы льет, как гусли душа ее поет.

После чего тридцать юношеских глоток рявкали:

– Кап, кап, кап – из ясных глаз Маруси…

Какая никакая аранжировка, слизанная с оригинала. «Маруся» была домкратом, с помощью которого можно было поднять настроение Качаеву и всем остальным папам в погонах. Прослушав живое исполнение нетитулованного хора мальчиков-сусликов, Качаев удалялся, посвистывая, катать шары на бильярдном столе в каптерке. Ему, собственно, я обязан тем, что моя «военная» карьера закончилась традиционным образом – увольнением в запас.

Мне не удалось избежать участи землекопа из-за совершения неполового акта, за который в армии полагается если не расстрел, то ремнем по попе точно. Я покинул территорию части вместе с одним из художников, рисовавших надпись «Воин, гордись службой в рядах войск радиоэлектронной борьбы», по имени Диня в самый разгар боев за угольный урожай.

Разгрузка угля, которой завершались наши сборы, никак не вписывалась в планы творческой богемы. Зато она вписывалась в «план» Дини, которого у него оставалось еще на пяток косяков. Наш куратор, который на военной кафедре обучал сусликов азбуке Морзе, приказал двум освободившимся от искусства боевым единицам (концерт проведен, надпись дорисована), отправиться за лопатами. Две освободившиеся от искусства боевые единицы послали его в известные всей русской нации края, а сами отправились под сень деревьев, находящихся вне досягаемости взора начальников. Диня настоятельно рекомендовал раскумариться. Я не курил уже несколько лет и начал забывать, что это такое. Вспоминать желания не было.

Мы залегли на берегу озера. В пятидесяти метрах от нас в воде плескались еще совсем молоденькие барышни, карельские наяды.

– Эх, девочки, что ж вы так поздно родились, – вздохнул я.

Грех было жаловаться. Месяц казарменного положения – не самое страшное, что может преподнести жизнь. К нам проявляли больше терпения, чем к здешним срочникам. В части на одного солдата приходилось три офицера, поэтому поиметь рядового защитника отечества было кому. В столовой лысый солдатенок, крепенький как маринованный подосиновик, наехал на курсанта. Договорились о стрелке за свинарником. Потом, пораскинув мозгами, решили не идти. То, что мы загасим солдатенков, сколько бы их туда не пришло, было ясно как божий день. Мало того, что мы превосходили их по численности, так и всяких каратистов-боксеров среди курсантов хватало. Но всплыви этот инцидент на поверхность, и несколько лет посещений военной кафедры псу под хвост, тогда как солдатам по большому счету терять нечего.

Солнце подогревало ноги, одетые в грязные, дырявые кеды, голова превращалась в печеное яблоко. Местность располагала к релаксации – летняя Карелия, курорт нордических людей, убаюкивала, вызывая торможение мыслительных процессов.

– Давай, давай дунем, – науськивал меня Диня.

Я согласился. Делать было нефиг. В конце концов, можно разок вспомнить молодость. Диня забил косяк, мы раскурили его тут же. Меня накрыло так, как не накрывало в былые годы. Трава была отменной.

– Кажется, тот берег начинает немного двигаться, – сообщил я о своих наблюдениях.

– Правда? – отозвался Диня, не вынимая травинку изо рта. – И с какой скоростью?

Мне было хорошо. Армейские страхи отошли на второй план. Лето создано для того, чтобы плавить сало на солнце, а не играть в слоников, как во время учебных занятий по РХБЗ (Радиохимическая и бактериальная защита). Весь взвод облачается в резиновые комбинезоны и противогазы и совершает круговые беговые движения по плацу. А тех, кто не бежал, заставили переползти футбольное поле три раза туда обратно. Это сложно – переползти футбольное поле несколько раз, хотя кажется, что проще репы пареной.

Мы лежали, подставив небу расслабленные дезертирские хари, в то время как в части была объявлена тревога, потому что две освободившиеся от искусства боевые единицы не могли сыскать уже два часа. Меня разбудил крик комвзвода Димы, с которым мы когда-то ходили в тренажерный зал.

– Петрович, живо в часть. Вас там уже ищут.

Мы с Диней похихикали.

– Ладно, хорош гнать.

– Я не шучу, давай немедленно.

В казарме уже заседал военный совет в лице полковника Качаева и еще одного полковника, названного Филей, поскольку фамилия его созвучна с именем спок-ноч-малыш песика. Где мы пребывали все это время, догадаться было не сложно, поэтому полковники просто дожидались возвращения блудных сынов, чтобы поставить их рачком, на что они имели полное право, потому что присягу мы уже приняли. Лицо Фили было такого же цвета, как панцирь обитателя водоемов с клешнями, которого подвергли термической обработке в кипящей воде. Качаев напоминал сосну в безветрие. Филя склонялся к тому, чтобы выгнать нас тут же к чертовой бабушке, посещение военной кафедры считать недействительным, в общем, перечеркнуть все надежды на откос от армии. Качаев пытался утихомирить своего коллегу, амортизируя его выпады в нашу сторону своим спокойствием. Он мне явно симпатизировал за пение в строю, за боевые листки, которые я писал в стихах (в одном из них Павлик, дешево копируя Пушкина, изобразил часть как царство, а Качаева как царя-батюшку).

Филя разорался. Он выпускал скопившийся пар минут десять, и мы с Диней постепенно углублялись в пол. Хэш еще не выветрился, и к нехилому испугу примешивалось желание захихикать. Я никак не мог прислушаться к голосу разума, который мог бы подсказать дальнейший расклад событий, потому что разум был затуманен, как осенняя Темза. И при этом жуткая измена. «Все смешалось в доме… этих, ну как же их?»

– За всю историю части такое В ПЕРВЫЙ РАААЗЗЗЗЗ!!!!!! – скандировал Филя с периодичностью один выкрик в секунду. – Подобной наглости никто до вас не набирался! Пишите объяснительную!

Мы отправились в комнату отдыха. Вооружившись двумя листами бумаги и двумя ручками, сели за стол. Безусловно, мы далеко не первые, кто послал начальство и свалил из части, но если Филе так больше нравится…

– Чего писать-то? – логично спросил Диня окруживших нас собратьев по институт и военному положению. Советы посыпались в изобилии. Запомнились потрясающие формулировки, типа «Ошибочно разъяснив свое состояние как болезненное, я позволил себе лечь отдохнуть…» или «Находясь в состоянии легкого недомогания…» После того как еле-еле мы родили два реестра с перечислением содеянных грехов, которые могли бы послужить ярчайшим примером солдатской мысли и наркоманской логики, Диня предложил:

– Давай внизу припишем: «Простите нас, пожалуйста, мы больше так не будем».

Хи-хи-хи. По идее, должно было быть не до смеха, но мы ржали. Производные тетрагидроканнабинола делали свое дело, конопля никак не могла позволить психическому состоянию прийти в норму. Боюсь, что если бы оно пришло в норму, то мы бы выглядели как те декабристы, которых не смогли повесить с первого раза.

А в командирской комнате меж тем разворачивалась нешуточная баталия. Качаев с Филей дебатировали так, что стены трещали. Слов было не разобрать, но по интонации голосов ход парламентских чтений был ясен. Мы с Диней сидели в ожидании участи, постепенно серея, сливаясь с цветом нашей замечательной формы. Дверь резко распахнулась, Филя вылетел, будто из парилки, оставляя за собой след реактивного истребителя. За ним спокойно вышел Качаев.

– Нормально, – произнес он негромко, глядя мимо нас, при этом обращаясь ко мне. – В городе проставишься, а пока наряды вне очереди.

Спектакль был соблюден. Отступников расчихвостили перед строем, впаяли вне очереди три наряда Дине и пять нарядов мне. До отъезда в Питер оставалось несколько дней, поэтому полностью отбыть повинность нам не удалось – отпахали по два наряда, один из них в столовой, где я обожрался домашним творогом, который, видать от избытка молока, здесь приготовляли в конвейерном режиме. Солдатам творог не выдавали, сия амброзия предназначалась для офицерского состава, поэтому каждый исхитрялся как мог, чтобы урвать стакан рассыпчатого молочного пластида. И, конечно же, нам пришлось отправиться на разгрузку угля, где я увидел чудо, и даже участвовал в нем. Двадцать человек толкали вагон с топливом, прославившем Стаханова, и вагон ехал! Наш паровоз вперед летит.

В вечер перед отбытием ренегат вооруженных сил России Павлик смотался в магазин за водкой, преступив закон еще раз. Интересна технология курсантской самоволки. Одевается спортивный костюм, поверх него форма. После пересечения территории части, форсирования полосы препятствий в виде кирпичного забора, зарослей репейника и можжевелового кустарника, производится частичный стриптиз: форма снимается и прячется в лопухах, а потенциальный клиент гауптвахты отправляется на «гражданку» в партикулярном наряде. После проведения мероприятий, ради которых солдат самовольно покинул свое локальное место жительства, служительства и работальства, происходит возвращение объекта в исходную точку, облачение в военную форму и проникновение (незаметное) обратно в родные казарменные пенаты.

По этой схеме я и действовал. Бутылка была одна, а ртов много, поэтому каждому по капле досталось. Ночевали мы уже на голых матрасах, потому что белье было сдано. Уезжали под вечер, предварительно приведя казармы в божеский вид. Настроение было приподнятое. На солдатиков лучше было не смотреть. Они выглядели как бездомные шавки, как дети, потерявшие родителей, наблюдающие пикник счастливого семейства. Их красноречивые взгляды демонстрировали всю уебищность такого социального института, как армия. Казалось, что они телепатировали нам: «Возьмите нас с собой, не оставляйте нас в этой дыре».

– Летом здесь кайфого, а вот зимой, наверное, вешаться хочется, – произнес я, не обращаясь ни к кому конкретно. Автобусы тронулись, мы заорали как полоумные и всю дорогу пели песни.

После окончания института, я произвел все нужные движения и получил звание лейтенанта. Можно было устроиться в ФАПСИ, ныне, насколько мне известно, упраздненную. Но любая ФСБэшная структура вызывала логичное чувство тревоги.

Долгое время дяди в погонах не интересовались персоной Павлика. Моя военная профессия была не шибко востребованной. Потом возникла надобность в загранпаспорте. Я направился в военкомат за справкой, где выяснилось, что без Павлика армия ну никак не может обойтись.

– А-а-а, дорогой дружочек, – произнес из-за стола местный полковничий хрен, – через месяцок можешь собираться в путь-дорогу.

Рядом с ним сидел гражданин в штатском и изображал на своем лице сосредоточенность.

– И очень не рекомендую тебе делать загранпаспорт через турфирму, – продолжал вещать офицер всем пример, – очень не рекомендую!

Я вышел из кабинета с чувством, что система меня поимела. На кой ляд корячиться на военной кафедре, проходить гребаные сборы, чтобы в итоге все равно отдать два года портянкам. Хотя, не портянкам, мне предстояло офицерствовать, но хрен редьки не слаще. Офицерским носкам.

Сзади послышался топот. Это меня догонял гражданин в штатском, сосредоточенный еще больше.

– А зачем тебе загранпаспорт? – спросил он.

«Еще бы спросил, зачем мне яйца», – подумал я.

– За границу собрался?

– Собрался.

– А зачем?

– Поработать, – он начал меня утомлять.

– Что, хорошая работа?

– Слушайте, – не выдержал я. – Вы себе представляете зарплату в три тысячи долларов? В месяц.

– Представляю.

– А я нет!

– Ну хорошо, – сказал он после непродолжительной паузы, во время которой я все пытался угадать, к чему весь этот содержательный диалог. – А треть этой суммы у тебя есть?

«В харю бы тебе прямо сейчас дать».

Это я так подумал. И еще я много чего такого подумал. Вот, гондон. Тысяча грин! До офицерства тысяча, и после офицерства тысяча! Такса постоянна, как курс советского рубля по отношению к монгольской валюте. Нет, ну на кой ляд я сборы проходил?

У меня в руках был книга с рассказами Шукшина, я ее прихватил, чтоб было куда глаза деть в метро.

– Значит так, – затараторил гражданин в штатском, оказавшийся на деле злостным вымогателем, – если деньги появятся, позвони мне. Только мне, и никому другому. Пиши телефон.

– Я запомню.

– Нет пиши.

Он вырвал книгу из рук так же, как вырвал у меня из рук автомат сдрейфивший лейтенант.

– Сам запишу. А то еще потеряешь.

Начиркал цифры на внутренней обложке, отдал книгу и отвалил.

Я вышел из военкомата и больше там не появлялся. Когда мне исполнилось 27 лет, отдал все документы в турфирму и мне за месяц сделали загранпаспорт. «Поцелуй ты меня в ж, 28 мне уже», – это из творчества веселых и находчивых. 28 для рифмы вставлено. А 22 – это про автомат. А 5 нарядов – это наказание. Оказавшись в тисках армейской скуки, я попробовал вспомнить былое наркоманское прошлое. Вспомнил и забыл тут же. Это был последний раз, когда у меня во рту, потрескивая сгорающими зернами, сидела беломорина с конопляным фаршем. Я дал себе зарок больше никогда, never ever, не употреблять листьев растения Каннабис. И зарок этот до сих пор для меня актуален.

Отрезок двенадцатый

«Велосипед – транспортное средство, кроме инвалидных колясок, имеющее два колеса или более, и приводимое в движение мускульной силой людей, находящихся на нем»

(Правила дорожного движения Российской Федерации).

«Мне кажется, что единственное обстоятельство, которое может помешать сесть на велосипед, – это отсутствие ног», – пошутил однажды Грег Ле Монд, трехкратный победитель гонки «Тур де Франс». А мне кажется, что у Грега Ле Монда не стоит, зато замечательно висит. Езда на велосипеде в большом количестве небезопасна для мужчины с точки зрения стояка. Седло трет тросик простаты, пролегающий в мужской промежности. Совершая каждодневные заезды на сто-двести километров, можно в итоге начать спать в обнимку с велосипедной рамой, потому что она не станет предъявлять претензий о сексуальной неудовлетворенности. Профессиональный спорт в данном случае является ударом по мужскому самолюбию и продолжению рода. С одной стороны велосипед – лучшее средство укрепить сердце, о чем в один голос лопочут все медики, с другой – нужно знать меру.

Цепь крутится, одаривая обод заднего колеса мелкими кусочками грунта. Шестеренки похрапывают в такт движения педалей, их сонный режим не нарушают даже редкие спуски с горок. Двигатель примостился на сидении, укрепился руками за руль, выставил два коленвала в кроссовках. В животе процессы внутреннего сгорания, коробка передач в мозгу.

На Невском проспекте самоходки о четырех колесах приминают шинами дорожное покрытие, пытаясь сдержать тормозной системой скрытый под капотом табун лошадей. Стекла бокового вида торчат кольями из припаркованных машин. Маршрутные такси резки и непредсказуемы, бросаются в правый ряд, как только на тротуаре появится податель проездной платы с вытянутой рукой. Украшаешь воздух матом, нажимая курки тормозов на руле, пытаясь не впилиться в задний борт маршрутки.

– Вы, велосипедисты, все пидарасы, – сказал мне один музыкант-автолюбитель. Потом, подумав, добавил, – правда, среди водил пидарасов еще больше.

В романе Алессандро Барикко «City» присутствует доцент Мартенс, преподававший главному герою Гульду квантовую механику. У доцента было сильнейшее пристрастие к велосипедам, с которых он часто падал. Я с них тоже часто падал, несмотря на то, что квантовая механика является для меня космической дырой.

Я стоял у входа в клуб, облокотившись на велосипед, разговаривал с приятелем. Из клуба выбежала знакомая манекенщица и, обдав нас парами парфюма, скрылась за углом.

– Если бы у тебя между ног вместо велосипеда был «Харлей», она бы тебя заметила, – прокомментировал приятель.

Когда у меня под подбородком вырастет лестница жира, а размер пуза будет эквивалентен моему бюджету, тогда я буду разъезжать по городу на тарахтящем символе Америки, завернутый в черную кожу с характерной фактурой. Есть загадка про слово с шестью ы. Вылысыпыдысты. Я из этих. Стал предметом раздражения для шоферов транспортных средств и зависти для пенсионеров. Час езды со скоростью 16 км/час нейтрализует два больших куска торта. Каждую минуту, крутя педали, я сжигаю 12 калорий. Съеденное в кафе пирожное улетучивается через пятнадцать минут. Женщины, которым за тридцать, могли бы таким образом почувствовать, как сбываются мечты.

Велосипед – два колеса, символизирующие демократию стиля жизни. В 1791 году граф де Сиврак построил селерифер – деревянную машину с конской головой, двумя колесами и сиденьем. Педалей у нее не было, зато был кураж у ездока и надежда на то, что потомки врубятся, как довести селерифер до совершенства. В 1995 году я съездил на дачу. Пытаясь найти в сарае рубанок, наткнулся на кладбище домашних велосипедов. Покопавшись в советской рухляди, выбрал наименее пострадавший от времени и ног моего деда уникальный экземпляр с одной работающей скоростью (из трех возможных) и двумя металлическими загогулинами на руле, пародировавших тормоза. Металлолом назывался «Туристом». С точки зрения новаций он недалеко ушел от изобретения графа де Сиврака. Хорошо, что хоть не деревянный. Я смотрел на него, как на беременную кошку, гадая, что скрывается за внешними формами этого существа.

Перемещения по городу напоминали путешествие героя компьютерных игр. Все вокруг намеревались меня сожрать, а я, как пронырливая оса, увиливал от хищных гадов. Особенно «возбуждали» спуски с мостов. Перестроение из ряда в ряд на велосипеде без тормозов занятие не для слабонервных. Особенно когда ты едешь у края дороги, а слева от тебя проносятся автомобили, для водителей которых ты являешься не больше, чем насекомым. Приходилось проявлять чудеса субординации, тестируя вестибулярный аппарат на прочность.

На «Туристе» я вояжировал из одного конца города в другой, потому что выяснил, что так все равно быстрее (и дешевле) чем на общественном транспорте. Ноги заметно окрепли. Высокие военные ботинки, бриджи до колен, безразмерная футболка и красно-желто-оранжевый ранец за плечами, который мне подарила знакомая модельерша, предварительно расписав его маслом и покрыв лаком. Так выглядел велорейсер Павлик в 20 лет.

Я вычислил места в городе, где пасутся стаи бездомных псин. В начале прошлого века для велосипедистов выпускались велодоги – специальные револьверы, чтобы отстреливаться от деревенских собак. Я бы с удовольствием заимел такую волыну, потому что в Питере хватает мест, особенно вдоль Обводного канала, где тебя так и норовит схватить за лодыжку дворняга размером с борова.

На втором курсе института мне пришлось зависнуть на несколько дней у приятельницы, жившей на Проспекте авиаконструкторов. Сейчас там метро выстроили неподалеку, а тогда это было тридевятое царство. Протусовавшись у нее изрядно, насмотревшись на потолок в мелкую трещинку, я отправился пасмурным утром в институт сдавать экзамен по высшей математике. Это был единственный за мою студенческую историю экзаменационный «хвост», который пришлось закрывать в сентябре. Когда я вошел в аудиторию, преподаватель-горец Павел Мкртычан, увидев мой прикид, спросил удивленно:

– Павель, ви что, виходя из дома, в окно не смотрите?

Когда я уезжал к приятельнице, было лето, а когда возвращался обратно, народ чуть ли не в ушанках ходил. За два дня температура опустилась на десять градусов. А Павлик в шортах и футболке, грязный и мокрый, потому что количество луж на дорогах превышает количество времени, которое требуется, чтобы их объехать и успеть на экзамен. Коленки в крови, потому что по дороге я сделал сальто-мортале через «Audi». Иной раз случается тебе ехать спокойно вдоль обочины, и вдруг водила впереди едущего авто решает припарковаться, и резко поворачивает руль вправо, не позаботясь мигнуть габаритами. Так было и в этот раз. Я влетел в капот и приземлился на дорогу, успев подумать, что сейчас меня будут ровнять с асфальтом серьезные парни с серьезными взглядами на дорожные инциденты. К счастью из салона выскочил старичок-боровичок, и, глядя на мои разбитые коленки, стал охать:

– Сынок, ты не ушибся?

Сынок, естественно, ушибся, распорол все предплечья и погнул и без того на ладан дышащее переднее колесо.

Экзамен был сдан почти автоматом, благодаря моему нетоварному внешнему виду.

«Турист» выдержал два сезона, после чего сдох. Года четыре мне пришлось быть пешеходом. Но душа требовала велосипед. Каждую весну накатывала демисезонная тоска, трансформировавшаяся в ипохондрию, бесконечную, как мафусаилов век. Вся моя жизнь протекает в центре. В этом районе города свет клином сошелся, и здесь невозможно перемещаться ни на чем, кроме как на роликах или великах, потому что автомобильные пробки затыкают улицы тысячами машин, а ходить пешком утомляет, во-первых, а во вторых, время – деньги. Поэтому я стал грезить о велосипеде с такой же страстью, с какой созревшая девственница мечтает о дефлорации. Денег не было, и я понимал, что придется опять разъезжать на ископаемом эпохи красных флагов.

Первый раритет был куплен за тысячу рублей у нечестного и флегматичного Свэна. Свэн оказался редкой свэньей. Как выяснилось, он продал своему знакомому усилитель, напихав туда предварительно целлулоида. Когда усилитель задымился, Свэн забрал его в починку и чинит до сих пор, денег не возвращая. Свое велосипедное средство передвижения он притаранил прямо к нам в редакцию, я проехался по коридору, удостоверившись, что колеса крутятся. Больше меня ничего не волновало, потому что человек вроде как был не чужой – можно доверять. Через два дня во время пересечения Сенной площади у велосипеда отвалилась педаль, и полетело устройство переключение скоростей. Мать твою, мать твою, жизнь говно. Поднимать гам из-за тысячи рублей не хотелось. Поэтому гам не поднялся, оставшись лежать на дне обиды.

Второй раритет я купил на толкучке, известной всему велосипедному сообществу Питера. Располагается она на улице Короленко, через улицу от Моховой, на которой я тогда жил, и случается по четвергам. У меня было две проблемы: катастрофическая нехватка денег, и стойкое нежелание покупать велосипед китайской сборки. Хотелось что-нибудь типа «Старт шоссе»: дешево и сердито. У почтенного пенсионера за две с половиной тысячи рублей мною был приобретен почти новый «Турист-спорт», названный Ай-ай-аем из «Tequillajazzz» «профессорским». Он продержался гораздо дольше своего предшественника и заартачился только после того, как я прокатил на багажнике начинающую журналистку от кинотеатра «Мираж» до станции метро «Лесная». За неделю до этого мы проделали в том же составе и тем же образом путь от клуба «Молоко» до моего дома на Моховой, и все прошло благополучно, из чего я сделал вывод, что могу катать девушек на багажнике. Сдав журналистку во власть муниципального транспорта, я поехал к Литейному мосту, и между станциями метро «Выборгская» и «Площадь Ленина» с моего велосипеда, как пот со спринтера, стали скатываться шайбочки и гаечки, после чего слетела цепь, и процесс езды стал невозможен. Я попытался покрутить винтики, измазался как автомеханик. Пришлось полчаса ловить машину с багажником на крыше и везти полуразобранную двухколесную конструкцию домой. Было предпринято несколько попыток починить мой транспорт, но разум подсказывал, что лучше бы и не чинить.

Третий раритет покупался в магазине на Садовой улице, рядом с Апраксиным двором. Немецкое детище с кошачьим названием «Panther» обошлось мне в триста долларов. (Старший лесничий герцога Баденского, барон Карл фон Дрейс в 1817 году на пари преодолел расстояние от Карлсруэ до Келя (50 км) за четыре часа на сидячем самокате. Фон Дрейс сконструировал его сам. В дальнейшем он стал профессором механики в Маненгейме и обессмертил свое имя, добавив к самокату ручной привод. Новая машина была названа в его честь дрезиной. После того, как Дрейс умер, его имущество пошло с молотка, а двухколесная немецкая агрегатина было продано всего за пять марок. Знал бы Дрейс сколько будут стоить модифицированные клоны его дрезины спустя почти три века). Соответственно, себестоимость у «Panther» была долларов сто пятьдесят от силы. Все равно что с «Москвича» на «Мерседес» пересел. Тормоза нажимаются одним пальчиком – легко и свободно. Никогда бы не подумал, что езда на велосипеде может быть настолько комфортной.

Когда выясняешь, что профессиональные байки триальщиков стоят не одну тысячу американских денег, то понимаешь, что все равно ездишь на дешевеньком велопродукте, но мне вполне хватало. Он был куплен для того, чтобы тело мое быстро перемещалось в заданном направлении.

Привыкнув до этого кататься на одной скорости и тормозить ногой, я, естественно, пробовал все возможные комбинации переключения системы Shimano. «Очко» – 21 скорость, каждую из которой надо апробировать. Я ехал по Моховой улице, счастливый и довольный, щелкал переключателями на руле, уставившись рожей в асфальт. Наблюдал, как цепь порхает с одной звездочки на другую. Движение на Моховой одностороннее. Я двигался как раз в ту сторону, в которую двигаться нельзя. И встретился с «девяткой», которая как раз выезжала из двора, где располагается автосервис. Водила вылез, обнаружил вмятину на крыле у машины. Зашли в автосервис, где покраска была оценена в сто долларов, которые я тут же отдал, поскольку вину свою признал безоговорочно. Только такой персонаж, как я, умудрился сидя на велосипеде «прилипнуть» на деньги.

Я продрочил свою молодость. Стоит это признать. Я не катался на скейте и роликах, не полосовал склоны гор сноубордом, не увлекался серфингом. В мой период teen все это только зарождалось в Рашке. И денег у меня не было на подобные развлечения. Поэтому я завидую белой завистью новому поколению. Особенно тем, кто поместил себе промеж ног BMX.

На углу Моховой и Белинского красуется дом, построенный к чемпионату мира по хоккею. По такому случаю три близлежащих улицы закатали асфальтом за двое суток. Одну из них, улицу Белинского, короткую, как афоризм, перед этим ремонтировали два года. Когда чемпионат уже был на носу, папикам из СМУ, отвечавшим за ремонт проезжих частей, видать, вставили по самые гланды. Жека, который привык объезжать каждую колдобину на улице Пестеля, соединяющую Летний сад и дом Мурузи, приехал в полном недоумении. Дорогие гладкие и ровные, асфальтовый переплет сровнял смертельные для автомобильной подвески зазубрины. Оказывается, все можно успеть за два дня, если начальство в затылок дышит.