Текст книги "Шепот бота"

Автор книги: Павел Беренсевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Я вижу, что он обо мне уже понарассказывал, – ядовито, хотя не без удовольствия, заметил я.

Рыжая сделала такое лицо, будто знала самые постыдные мои секреты, а я не мог понять, помнит ли она нашу первую встречу. Я отчаянно пытался придумать какой-нибудь хитрый способ это выяснить, но Бартек, очевидно, не собирался и дальше делиться со мной вниманием спутницы.

– Ты танцуешь? – не то спросил, не то приказал он и направился на танцпол, выставив сзади согнутую ладонь и приглашая ее зацепиться.

Девушка послушно пошла, а поравнявшись со мной, бросила взгляд, в котором я хотел увидеть сожаление из-за преждевременно оконченного разговора, но он был настолько кратким, что мне не хватило времени что-либо понять.

Я рефлекторно положил руку на живот и проверил состояние мышц. В последний раз пресс я качал, еще работая на раздаче листовок. Я встал в дверях между кухней и гостиной и, опираясь спиной о косяк, смотрел, как танцует девушка, присутствие которой на этой вечеринке было уже не первой в моей жизни насмешкой над теорией вероятностей. В полумраке большой комнаты ее бокситовые волосы подскакивали в ритм музыке как горящие факелы уличного жонглера – я практически ждал, что появится Яцек с огнетушителем.

– Где Бартек ее откопал? – спросил я Ушастого, который как раз подошел подкрепиться.

– Анку? Да откуда я знаю. А что, нравится?

– Ты дурак, что ли? – хмыкнул я.

Тот по-дебильному рассмеялся и, нарочито изгибаясь всем телом, двинулся в сторону танцующих. К сожалению, песня как раз закончилась, и вся подрагивающая толпа моментально испарилась с танцпола, оставив растерянного Ушастого одного. Анка с Бартеком, разрумянившиеся от танца, встали около напитков и утоляли жажду чем-то газированным. Вскоре, корча дурацкие гримасы, к ним присоединился Ушастый. Я тоже хотел подойти, но боялся, что вместе с Бартеком они могут выкинуть какой-нибудь номер, чтобы покрасоваться перед девушкой, поэтому решил выждать. Когда я в конце концов решился, беседа была в разгаре. Бартек с Ушастым перекидывались смешными историями с работы, а Анка слушала с вежливой полуулыбкой.

– А он на это отвечает: «Как же я напишу, что легкая, если тяжелая?», – рассказывал Бартек, а Ушастый продолжал после короткой паузы для смеха:

– А потом он продал велик, потому что ему больше ничего не пришло в голову.

– А когда шеф ему… – Бартек прервался, потому что к ним как раз подошел Яцек.

– О чем разговариваете? – спросил он весело.

– Да так, о работе, – ответил Ушастый, с трудом сдерживая смех.

Наступила неловкая тишина, ситуацию спас хитрый маневр Анки, которая элегантно перевела разговор на тему футболки Ушастого.

– А что это у тебя за хэштег на груди? – спросила она весело, показывая пальцем на надпись #безчерточек.

Ушастый, очевидно, довольный вопросом, объяснил, что речь об акции в интернете, к которой он недавно присоединился.

– Мы пытаемся склонить общество к реформе орфографии, – сказал он. – Чтобы выкинуть все эти польские точки, черточки, хвостики.

– Зачем? – удивилась Анка.

Круглые щеки порозовели от наплыва эмоций, блеснули стекла очков – Ушастый жил ради таких минут.

– Есть две основные группы аргументов, – серьезно начал он, поднимая два пальца, расставленные вилкой. – Во-первых, экономические, во-вторых… – он некоторое время искал подходящее слово, – скажем так, гуманитарные. Экономический аргумент таков, что, если ликвидировать все типично польские буквы, не нужно будет адаптировать компьютерные программы под потребности нашего алфавита, что позволит, например, снизить стоимость смартфонов. А вот гуманитарный аргумент…

– А что с буквой «ł»? – неожиданно прервал его Яцек. – Как ты ее заменишь?

Сбитый с ритма Ушастый раздраженно посмотрел на него:

– Ой, Святоша, ну это детали! Я говорю про саму идею.

– Ну хорошо, а гуманитарный аргумент? – Анке не терпелось.

Ушастый выглядел, будто на минуту завис, пытаясь вернуться к точке, с которой начал, но в конце концов отказался от этого и дал волю эмоциям:

– Ты знаешь, сколько из-за этой дурацкой орфографии стрессов, неврозов и разрушенных карьер?

Анка рассмеялась и посмотрела на Бартека.

– Может, ты, Бартусь, поддержишь друга и немного пошепчешь за эту реформу, а? – предложила она.

– А почему я? – фыркнул Бартек, и они начали препираться, будто вокруг никого не было.

– Ну потому что у тебя по-всякому бывает с этой самой орфографией, – заявила она, на что он ответил:

– А ты чего к моей орфографии привязалась?

– Ну, пожалуй, не буду лучше напоминать.

– Почему это? Пожалуйста.

– Хорошо, тогда как пишется «рыжая головка»? – хитро спросила она.

Бартек покраснел, забурчал под нос, что он ее приватные эсэмэски не выносит на публику и вообще Анка тоже могла бы пошептать за акцию Ушастого. Она пожала плечами и ответила, что не собирается, потому что она лично ничего не имеет против диакритических знаков. На мгновение атмосфера опасно накалилась, но в последний момент Анка успела разоружить всех шуткой, что, может, Ушастому стоит подумать о кампании по ограничению количества времен в английском языке. Кажется, у нее скоро должен был быть какой-то тест в школе, и ей тоже грозили стресс, невроз и разрушенная карьера.

– Двенадцать времен в одном языке! – простонала она с наигранным отчаянием.

– Кажется, тринадцать, – поправил ее Бартек, но она не соглашалась.

– Филип, двенадцать или тринадцать? – обратился он ко мне за помощью.

Анка посмотрела на меня с интересом и спросила:

– А что? Ты такой эксперт?

Я покраснел и сказал, что, может, эксперт – это громко сказано.

– Ой, не скромничай, Филип, – запротестовал Бартек. – С ним даже англичанин иногда советуется.

Наверху что-то грохнуло, хотя вообще гостей туда не приглашали, а вслед за шумом до нас долетел веселый смех. Взволнованный Яцек бросился спасать имущество, посыпались шутки на тему возможного источника шума, а когда минутное замешательство закончилось, к счастью, никто уже не вспоминал о временах в английском.

– Я правильно понял, Аня, ты тоже занимаешься buzz-маркетингом? – спросил Ушастый.

Когда, препираясь с Бартеком, она упомянула шепот, мне тоже это пришло в голову. Теперь я с интересом ждал, что она ответит. Она скромно улыбнулась и ответила:

– Ну, немного. Иначе мы бы с Бартеком не познакомились.

Я вспомнил, как некоторое время назад – в древнюю эпоху листовок – когда «Бавария» играла в Лиге чемпионов с «Ювентусом», Бартек, к нашему огорчению, сказал, что не смотрел матч, потому что был на каком-то курсе. Когда его спросили, на каком, он увиливал от ответа, утверждая, что это связано с интернетом. Может, он уже тогда знал о планах Драбовского и втайне от нас решил пойти на повышение квалификации. Кажется, он не сильно поумнел после этого курса, но, если он познакомился там с бокситовой девочкой, это точно того стоило. Ну и кто недавно говорил о дураках и везении!

Я хотел осторожно расспросить про детали их знакомства, но Ушастый опередил меня и вернул разговор на профессиональные рельсы.

– А ты из дома шепчешь или из офиса? – спросил он.

– Не, ну из дома, не перегибай, – рассмеялась Аня. – Жалко было бы тратить время на дорогу.

Ушастый так засмущался, что румянец на круглых щеках разлился прямо до оправы очков.

– Понятно, понятно, – поспешно ответил он. – Я просто спросил, потому что не у всех же дома есть условия. А сколько ты можешь за день нашептать?

– По-разному, – скромно проговорила Анка. – Иногда больше, иногда меньше.

– А максимально сколько? – не отставал Ушастый.

– Кажется, самое большое – около двухсот записей, – призналась она, а мы даже присвистнули от удивления.

Пикнул чей-то мобильный. Ушастый проверил свой и демонстративно скривился.

– Извините, мне нужно позвонить, – сказал он. – Это по поводу постановки черточек и точек. Сам не проследишь – все профукают.

Раздраженный, он пошел к выходу в сад, а я вернулся к разговору о рекорде Ани.

– Двести записей? – восхищенно спросил я. – Если я сто напишу, уже считаю, что наработался.

Она улыбнулась и, как бы оправдываясь, добавила, что на следующий день после постановки своего рекорда даже не могла вспомнить, как ее зовут.

– Когда используешь столько имен, легко ошибиться, – пошутил я и тут же вспотел от страха, что сболтнул лишнего.

– Что ты имеешь в виду? – наморщилась Анка.

– Ну… – начал я, немного опешив. – Многоголосие. Ты же не с одного аккаунта шепчешь?

Я не знал, является ли термин многоголосие общеупотребительным, но, к счастью, Анка поняла, о чем речь.

– А! – улыбнулась она. – Ну да. Кстати, придумывание всех этих ников – тот еще кошмар.

– О да! – простонал я и потряс головой. – Тебе тоже было сложно?

Внезапно я понял, что мы остались вдвоем. Яцек еще не вернулся с разборок наверху, Ушастый говорил по телефону в саду, Бартек отошел по нужде, а мы стояли на кухне, опираясь о столешницу, и радостно открывали, как много у нас общего.

– Еще как! – весело ответила она, глядя мне прямо в глаза. – Я ничего не могла придумать. Я пыхтела, пыхтела, пыхтела, просто пустота в голове. В конце концов мне пришла в голову идиотская идея, что все мои пользователи будут с фамилиями, связанными с животными.

– У меня то же самое! – воскликнул я, восхищаясь такой общностью душ.

Я рассказал Анке, как мучился, думал звонить Яцеку, как мне на помощь пришел атлас, и продолжал бы рассказывать, если бы не вернулся Бартек и не сказал:

– Эй, мы же на вечеринке! Анка, пошли танцевать.

В тот вечер я уже не перекинулся с ней ни словечком. Может, только сухим «пока» около полуночи. И, разумеется, на остановку ее провожал не я.

* * *

Когда за последним гостем закрылись двери, Яцек сел на обувницу, оперся локтями о колени и сжал двумя руками потяжелевшую от дум и печалей голову.

– Боже, как же это тяжело! – простонал он.

– Спокойно, крутая пати вышла, – сказал я, зевая – не от скуки, а от переизбытка эмоций, которые теперь постепенно отпускали, уступая место усталости.

– Ты так думаешь? – спросил он с надеждой.

– Конечно. Всем было весело. Ты видел, как Бартек отплясывал с этой Рыжей?

Яцек признался, что не видел, потому что в тот момент занимался делами и препирательством с гостями. Сначала в коридоре по поводу сигарет, потом на лестнице по поводу спусков на подушках, потом на кухне по поводу соревнований по стрельбе кетчупом из бутылки и, наконец, в спальне родителей по поводу двух заблудившихся. Он был выжат как лимон, а ему еще предстояла уборка.

– Может, тебе помочь? – спросил я, мысленно молясь, чтобы он отказался от помощи.

К счастью, Яцек поступил по-геройски.

– Я сам должен это разгребать, – тихо ответил он. – Но круто, что ты пришел.

А ведь еще чуть-чуть, и я бы не пришел. Я мог все это время сидеть у компа, шептать о «Слимомиксе» или просматривать аккаунты лицеев в надежде, что найду там загадочную девушку, которая в это время преспокойно развлекалась бы на вечеринке всего в паре десятков метров от меня. Может, это странно, но я ощущал утрату. Рыжая-неизвестная, Рыжая-разыскиваемая обладала огромным потенциалом: неограниченными возможностями вписываться в любые фантазии. Например, она легко могла стать одинокой девушкой в поисках кого-нибудь типа меня. А теперь она застыла в образе бокситовой Анки: умной, ироничной, внимательной к моим словам, приветливо на меня смотрящей… и связанной с Бартеком.

Я возвращался домой медленно, ночь была теплая, майская, а во мне соседствовали огромная радость и огромное отчаяние, поэтому я хотел идти как можно дольше, чтобы все это внутри немного утряслось. В конце концов пришлось все же дойти, войти в дом, отбиться от вопросов про вечеринку, закрыться в темной комнате и тяжело упасть на кровать.

Я лежал и смотрел в потолок, на котором свет фонаря вырезал сквозь незашторенное окно буро-желтые треугольники. На столе тихо мурчал дремлющий ноутбук с погашенным экраном. Наглецы из «Витослима» могли спокойно отравлять сеть своими лживыми шепотами, у меня не было сил бороться. Меня вообще не сильно волновало, что произошло в мое отсутствие.

Не сильно, но все же немножко любопытно. Личные дела личными делами, но работа из-за них не должна страдать. Впрочем, мне все равно нужно было еще встать, принять душ, почистить зубы – так что можно и на монитор взглянуть. Я с шумным вздохом вытащил себя из кровати и наклонился над столом. Вырванная из сна мышка пробудила компьютер, на экране загорелся зеленым цветом форум «Пышных дам». Страница выглядела точно так же, как пять часов назад. С того момента, очевидно, никто не нашел что сказать. Витослимовцы как сквозь землю провалились. Я поискал последнюю запись.

«В Штатах производитель “Слимомикса” вынужден был выплатить миллиарды долларов семьям пострадавших!» – Йоланта Зубровская. Это было в 17:25.

– Ну-ну, – пробормотал я. – Кто-то манкирует работой.

Удовлетворенный (насколько позволяла моя непростая жизненная ситуация), я хотел было уже пойти в душ, как вдруг какой-то осколок мысли задержал меня у компьютера.

– Йоланта Зубровская?! – прочитал я еще раз, и меня бросило в жар.

Дрожащими пальцами я кликал на прошлые записи поклонников «Витослима», не читая содержимое, обращая внимание только на фамилии авторов. После каждой мой пульс ускорялся на три удара. Крысевич, Карпевская, Серна, Голубь, Ворона, Лисицкий, Котовская – могло ли быть случайностью, что этот подозрительный препарат предпочли пользователи, чьи фамилии содержали названия животных?

В этот момент появилась новая запись – на этот раз от Генрики Страусинской: «“Слимомикс” – это жуткая дрянь, но, кажется, у них в маркетинге работают отличные ребята».

Мне пришлось присесть, чтобы прочитать это еще раз пятнадцать.

* * *

Если у кого-то есть сомнения в том, что написание одного предложения может занять у человека целый день, уверяю вас – это возможно. Я провел за компьютером все воскресенье, как виртуальный Сизиф, пытаясь дотянуть до точки хоть сколько-нибудь логичную мысль. Каждый раз после второго, третьего, максимум пятого слова начатое предложение внезапно становилось ужасно глупым, банальным или натужным, в ход шла клавиша Backspace, курсор галопом возвращался к началу, а мне приходилось сочинять с нуля. Мне необходимо было что-то изящно-ироничное, но при этом безопасно неоднозначное – чтобы было за что уцепиться. В случае, если текст о классных ребятах был тем, на что я рассчитывал. Но при этом нельзя было выставить себя идиотом, если он таковым не был.

«А в “Витослиме”…» – Backspace. «Говорят, классные девчонки…» – Backspace. «Генрика СТРАУС-инская, зачем тебе…» – Backspace.

И так четырнадцать часов в постоянном страхе, что если я немедленно что-нибудь не придумаю, то разрушу свою жизнь. Тем временем на той стороне царила тишина. Банда «Витослима» то ли получила отгул, то ли переводила дыхание в ожидании моего ответа. Как долго они могут ждать? Насколько велик запас их терпения? А если они обиделись? Может, высказывание о классных ребятах стало неактуальным и на какой-то скрытой в темноте клавиатуре прямо сейчас рождался мстительный комментарий? Такие мысли клубились в моей голове и совсем не помогали сосредоточиться. «Ты тоже…» – Backspace. «А цвет твоих волос – это результат…» – Backspace. «Из некоторых рук…» – Backspace. Было уже почти одиннадцать вечера, задание по геометрии лежало нетронутым, и я в отчаянии подумал, что если опять сотру текст, то уже не найду в себе сил на новый. Сейчас или никогда. Я закончу предложение, и будь что будет. «Из некоторых рук…» – я набрал побольше воздуха и пообещал себе не выдыхать, пока не дойду до точки. Тем, что я все еще жив, я обязан прекрасному предложению: «Из некоторых рук я бы и “Витослим” попробовал, даже если от него у меня вырастут рога и копыта».

Глава десятая

Понедельник был исключительным днем. Целых три человека в классе пожалели, что англичанин на экскурсии и нам к третьему уроку. Одним из этих людей был Яцек. Еле дождавшись начала уроков, он со всеми здоровался, смотрел одноклассникам в глаза, будто чего-то от них хотел. Они непонимающе молчали, поэтому периодически он как бы невинно спрашивал: «Как дела?», «Как выходные?», «Отоспался после субботы?» Достаточно было ответить: «Классная вечеринка получилась», чтобы заслужить пожизненную благодарность.

О чудо, первым ее заслужил Бартек, ранее не замеченный в чрезмерной склонности к доброте. Он хлопнул Яцека по плечу и расщедрился на комплимент:

– Ну, чувак, я ожидал, что будет уныло как на похоронах, а получилась очень даже неплохая вечеринка.

Бартек в тот день тоже торопился в школу. И жаждал обратной связи. Конечно, не по поводу самого дня рождения, его интересовало дебютное появление в обществе небезызвестной особы. Он несколько минут кружил вокруг меня как стервятник и только после того, как я решительно заявил, что не понимаю, чего ему надо, он дружелюбно поинтересовался:

– Ну как тебе эта Анка, ничего, да?

– Ну да, – аккуратно ответил я, но этого ему было достаточно, чтобы раскраснеться от удовольствия.

В нынешнем состоянии духа Бартек был склонен простить мне победу в лотерее. Чем больше он раздувался от гордости, тем быстрее улетучивалась радость, которая как на крыльях несла меня тем утром в школу. Наташа Рыбицкая написала в «Пышных дамах», что однажды видела парня, который раздавал на «Сковородке» листовки «Слимомикса». «А выглядел так мило и интеллигентно!» – виртуально вздыхала она, очевидно, от расстройства, что такие положительные персонажи имеют отношение к грязным делишкам.

Это была уже не случайность, не пустые слова, бессмысленно брошенные в бездну интернета. Это было четкое подмигивание, преследующее вполне конкретную цель. «Почти на седьмом небе», – так еще минуту назад я мог бы описать свое состояние, когда мчал в школу, чтобы поделиться радостью с миром. Как это могло бы выглядеть, я не знал, особенно с учетом того, что в большой степени именно волшебный привкус конспирации в духе шпионских фильмов добавлял всей истории пикантного очарования. Бартек сразу опустил меня с небес на землю.

– Неплохая девчонка мне досталась, а? – напрашивался он на похвалу, и мне приходилось по сотому кругу повторять себе, что даже самая классная девчонка может ошибиться.

Несмотря на отчаянные попытки себя приободрить, путь на дно отчаяния я преодолел так же быстро, как перед этим взлетел к облакам. Нет, абсолютно ничего не предвещало, что именно так может начинаться одна из прекраснейших недель в моей жизни.

* * *

«Что-то фанаты “Слимомикса” в последнее время пропали с форума. Слишком бурная вечеринка? Или, может, отравились своим любимым эликсиром?» – Диана Угревич.

«Диана, про вечеринку ты угадала. Я познакомился с классной девушкой. Стройная и умная – явно не из тех, кто принимает “Витослим”», – Болеслав Грек.

«Наверняка принимает, потому такая стройная», – Генрик Ворона.

«Я ведь написал, что умная, а ты знаешь, что “Витослим” делает с мозгами. Впрочем, я и раньше ее видел, поверь, ей и “Слимомикс” не нужен», – Болеслав Грек.

«Ты ведь только что с ней познакомился. Я вижу, ты фантазируешь не только по поводу “Слимомикса”», – Диана Угревич.

«Видел и познакомился – две разные вещи. Эту девушку я увидел давно и с тех пор хотел познакомиться. Это тебе не “Витослим”, который я тоже давно видел, но знакомиться с ним не планирую», – Болеслав Грек.

«Вижу, Мешко, ты поэт. Может, тебе стоит писать стихи о своем любимом “Слимомиксе”? Например: “Слимомикс” приняв хоть раз, поглупеешь в тот же час», – Франек Голубь.

«Или скорее: От “Слима-Вито” мозги как сито», – Анна Донская.

«“Слимомикс” помогает – мозги вымывает», – Генрика Страусинская.

«Средь меди волос блестит зелень глаз, кому улыбнется красотка сейчас?» – Павел Москвитин.

Не успел я снять палец с кнопки мыши, как меня охватил страх. Мгновение я хотел засунуть руку в монитор и схватить убегающий стишок за хвост, но он уже скрылся за углом, только его и видели. На форуме «Пышных дам» повисла тревожная тишина. Добрых несколько часов никто не отвечал, а я бился лбом о стол и безжалостно втаптывал себя в грязь. «Дебил! – обзывал я сам себя. – Мало того, что ты все испортил, еще и от Бартека огребешь. И правильно! И посильнее, ты заслужил!»

Однако под вечер отозвался Генрик Ворона:

«Лучше маму слушай, “Слимомикс” не кушай», – написал он, и я был просто счастлив.

«Только не ешь», – Мария Гроднович.

«Что “только не ешь”?» – Генрик Ворона.

«“Слимомикс” не ешь», – Мария Гроднович.

«Я рад, что ты так считаешь», – Генрик Ворона.

«Я так не считаю, но образованные люди не говорят “кушай”», – Мария Гроднович.

И так четыре дня до поздней ночи. То смешнее, то серьезнее, то смелее, то осторожнее, иногда о более личном, иногда абстрактно, но всегда с учащенным дыханием и горящим лицом. Конечно, мы оба работали и нам нельзя было забывать про своих клиентов. Поэтому мы продолжали шептать о «Слимомиксе» и «Витослиме», а когда у нас закончились идеи для тонких аллюзий, мы стали писать в лоб.

«Какие фильмы вы любите? (“Слимомикс” – дрянь)», – Франек Голубь.

«Комедии, а ты? (Нет ничего хуже “Витослима”)», – Юстина Римская.

«Экшены. Когда дерутся и стреляют. (“Слимомикс” – дрянь)», – Диана Угревич.

«Ничего себе! Кто бы мог подумать. (Нет ничего хуже “Витослима”)», – Лех Дублиняк.

«Это почему же? (“Слимомикс” – дрянь)», – Диана Угревич.

«Я думал, какие-нибудь романтические драмы или типа того (Нет ничего хуже “Витослима”)», – Лех Дублиняк.

«Как банально! Мужские, шовинистские стереотипы! (“Слимомикс” – дрянь)», – Эльжбета Серна.

«Ну что ты! Я пошутил. А какую музыку вы любите? (Нет ничего хуже “Витослима”)», – Лех Дублиняк.

Больше всего мне нравилась Наташа Рыбицкая. Начитанная, с юмором, любит хорошую музыку, у нее один минус – вегетарианство, и он ставил под вопрос совместные перекусы кебабами. На этот недостаток можно было бы закрыть глаза, будь она поклонником мороженого как Блажей Лось, если только при этом она бы не разделяла его страсти к фигурному катанию. От Йоланты Зубровской стоило бы позаимствовать нелюбовь к тригонометрии, а от Анны Черепаховской утверждение, что «настоящий парень необязательно качок». Мнение Гражины Антилопы, что «Райан Гослинг жуткий красавчик» я предпочел бы не знать, а из слов Виктории Орлович: «Мне нравится, когда у парня есть чувство юмора и он умеет танцевать», – оставить только первую половину. Когда к этому всему память добавляла бокситовые волосы, слегка прищуренные глаза и сдержанная улыбка, скрывающая неизведанные глубины, остаться равнодушным было решительно невозможно. Поэтому, когда в субботу утром у «Пышных дам» появилась запись Адама Львова, под моим икеевским креслом просто земля задрожала.

«Интересно, что будет, если смешать “Слимомикс” и “Витослим”? Вот была бы бомба на рынке! Магазины работают даже в воскресенье! И ровно в полдень битва за последний пузырек!»

* * *

Выйдя в воскресенье из автобуса на улице Краковское предместье, я взглянул на часы. Оставалось еще более получаса, а идти мне всего десять минут. Максимально медленно я двинулся в сторону замка. По Королевскому тракту гуляли веселые люди, мне казалось, что каждый, проходя, задевал меня локтем, рюкзаком или сумкой, как будто я ненароком влез на их частную территорию. Я почувствовал, что мои ноги стали мягкими, а по телу разлился жар, поэтому свернул поперек человеческого потока и с облегчением выплыл в более спокойные воды. Там я сел на каменную оградку, чтобы эффективнее отразить атаку сомнений. «Правильно ли я понял? – спросил я себя в сотый раз. – Точно ли это зашифрованное послание? Точно ли Адам Львов имел в виду то, что я очень хотел, чтобы он имел?» «А что еще он мог иметь в виду?» – парировал я, и ко мне постепенно возвращалось самообладание. Это ведь должно было что-то значить. Иначе было бы совсем бессмысленно. «Смешать “Слимомикс” и “Витослим”», – очевидно, предложение встретиться. «Бомба на рынке», – не нужно быть гением, чтобы догадаться, что речь о встрече на Рынке, то есть Рыночной площади. «Воскресенье, ровно в полдень», – ну очевидно же. И еще «битва за последний пузырек» – разве это не ультиматум, сейчас или никогда, единственный шанс? Все это так идеально складывалось, что не могло быть просто плодом моей фантазии.

Сомнения, осмеянные, побитые, отползли назад, их сменила уверенность, что через пятнадцать минут произойдет нечто важное. Я встал с ограды и решительным шагом направился через Замковую площадь. У магазина с сувенирами я свернул на Свентоянскую улицу, прошел мимо кафедрального собора и через две минуты был на углу Рынка Старого города. Я остановился и почесал лоб. Этот Рынок всегда был таким большим?

Немного растерявшись, я мысленно еще раз повторил сообщение Адама Львова, но не смог обнаружить в нем никакого уточнения. Ввиду этого я решил, что логичнее всего будет встать в центре, применяя тактику «маяк». Я выбрал подходящую точку около фонтана с Сиреной[5]5
  Скульптура русалки, является символом Варшавы.


[Закрыть] и, медленно поворачиваясь, стал прочесывать взглядом рынок. Стойки с картинами, садик Фукера, группа японцев, шарманщик, мальчик, гоняющий голубей, аптека, почта, остановка конных экипажей, кафе «Василиск», машина доставки, семья, поглощающая мороженое, Музей литературы, два велосипедиста, женщина с таксой, подставки с картинами, садик Фукера, группа японцев, шарманщик, мальчик, распугивающий голубей, аптека, почта, остановка конных экипа… Аптека? – осенило меня. – Что может быть лучше для смешивания «Слимомикса» и «Витослима»? Я вернулся взглядом к вывеске с крестом и почувствовал, как меня снова бросает в жар.

* * *

Узкие черные джинсы, бокситовые волосы, разлившиеся по бирюзовой ветровке, полотняная сумка с белым котиком на черном заборе, перекинутая через плечо, голова склонилась над мобильным телефоном – лица не видно, но это была она. Я причесал пальцами челку, тихонько откашлялся, чтобы случайным хрипом не испортить все в первую же секунду, и направился к аптеке.

– Ну привет! – сказал я, подойдя ближе.

Она подняла глаза от смартфона и осторожно улыбнулась.

– О, ты пришел, – констатировала она, пряча телефон в сумку.

– А что? Думала, не приду?

– Нет, но я не была уверена, что мы друг друга найдем.

– Как видишь, получилось, – сказал я, гордый своей проницательностью.

Рыжая покивала, и на секунду повисла неловкая пауза, будто каждый из нас ждал чего-то от другого.

– Что теперь? – наконец спросила она.

К этому я не был готов. Я предполагал, что у нее, как у инициатора, есть сценарий. Я пришел настороженный, напряженный, готовый к молниеносной реакции, но инициативы я ждал от нее.

– Эээ… – по-идиотски протянул я. – Не знаю. А у тебя есть идеи?

На этот раз удивленной казалась Анка. Она внимательно посмотрела на меня, в ее зеленых глазах как будто промелькнуло нетерпение. Я испугался, что все может вот так закончиться, и, не дожидаясь ответа, бросил отчаянно:

– Может, пройдемся?

– Можно, – ответила она.

Мы пошли вперед, медленно, прогулочным шагом, без особой цели, и я подумал, что никто на всем рынке не идет сейчас с такой классной девушкой. Воодушевленный этой мыслью, на подходе к Сирене я решил пошутить.

– Как думаешь, она принимала «Слимомикс»? – спросил я.

Анка окинула пациентку профессиональным взглядом от рыбьего хвоста до макушки.

– Думаю, да, – вынесла она вердикт. – Смотри, как почернела.

Я рассмеялся и уже собирался продолжить, как вдруг к нам подошла японская туристка с телефоном в руке и радостно прощебетала:

– Photo, please?

– Sure, – сказал я и уточнил, куда нажимать.

Хозяйка телефона позвала остальную группу, и они, чуднó улыбаясь, выстроились рядом с Сиреной. Я уместил всех в кадр, щелкнул, отдал аппарат и вернулся к Анке.

– Ну-ну, – усмехнулась она. – Я смотрю, на иностранных языках ты тоже хорошо болтаешь.

– Почему тоже?

– Потому что в том, что ты хорошо болтаешь по-польски, я убедилась в последние дни.

– Скорее пишу, чем болтаю.

– Шепчешь, – уточнила она, и мы оба рассмеялась.

Ноги несли нас дальше, а мы, увлеченные беседой, доверились им и послушно двигались в сторону Барбакана[6]6
  Часть крепостной стены XVI века, окружающей Старый город – исторический центр Варшавы.


[Закрыть] и Нового города. Внезапно я остановился и легонько схватил Анку за бирюзовую куртку.

– А у тебя есть номер Блажея? – спросил я.

– Какого Блажея? – мне явно удалось ее удивить.

Я сделал огромные глаза и с упреком посмотрел на нее.

– Ну как какого? Лося. Мы могли бы спросить, не пойдет ли он с нами есть мороженое.

– А! Блажея! – быстро сориентировалась она. – К сожалению, Блажей сегодня не может, но думаю, он будет рад, если мы съедим мороженое за его здоровье.

Ну мы и съели за его здоровье по три шарика, Анка фисташковое, сабайон и страчателла, а я – сливочное, клубничное и с лесными ягодами, и все это на заработанные, нашептанные, свои. Потом мы пошли дальше, через ворота Барбакана, по мосту через ров вокруг Старого города, потом направо, вниз, к Висле. В парке у фонтанов мы сели на лавочку и разговаривали с такой жадностью, будто хотели наобщаться за все прошедшие годы.

Анка была во втором классе лицея. Не Замойского, не Езераньского, не Гоффман, а имени Корчака в районе Воля. В тот день, ранней весной, когда она не захотела взять у меня листовку, у нее были какие-то дела в городе или она просто не хотела сидеть на уроках – Анка сказала это с такой естественной легкостью, что со своей еще гимназической привычкой к школьной дисциплине я почувствовал себя совсем зеленым. Детство она провела в Кракове. В Варшаву они переехали несколько лет назад, когда ее отец основал здесь фирму. Она мечтала о полетах.

– Мир далеко внизу, надо мной тонкая ткань параплана, которому я доверяю свою жизнь, а в горле страх, смешанный с восторгом, – рассказывала Анка, а я мысленно добавлял к этому образу развевающееся на ветру облако бокситовых волос.

Она копила деньги на поездку в лагерь для парапланеристов. Родители сказали, что на ее самоубийственные фантазии не дадут ни гроша. «Хочешь сломать себе шею – заработай на это сама». Они рассчитывали, что это закроет тему. Анка со знанием дела говорила о футболе. В финале Лиги чемпионов она видела «Ливерпуль» и «Баварию». «Видимо, обсуждала это с Бартеком», – решил я. Мне было любопытно, как они познакомились, но спрашивать я не стал. Я не хотел в этой истории Бартека. Она тоже его не упоминала.

В какой-то момент она достала телефон и воскликнула:

– Боже, уже три!

Я планировал провести на скамейке остаток жизни, так что время меня вообще не волновало, но у Анки, на удивление, были какие-то дела, она сильно опаздывала, и ей нужно было бежать. Но она продолжала сидеть. Через десять минут ей действительно нужно было бежать, через двадцать – совершенно необходимо, а еще через десять она встала и спросила: