Текст книги "Смерш - 1945 (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Товарищ старший лейтенант, – осторожно сказал Зотов, как только мы остались вдвоем, – а товарищ лейтенант Светлов, он… – Лёня помялся, подбирая слова. – Он вообще… ну… нормальный?

– Вообще да, – усмехнулся я. – Однако иногда производит впечатление совершенно противоположное.

– А его к нам надолго прикрепили? – снова поинтересовался Зотов, потом с надеждой добавил: – Просто… Это же временно?

– Временно, Лёня. Временно. Ты ерундой этой голову не забивай. – Я подошел к мокрым вещам, сложенным горкой, вытащил из-под них журнал, который притащил от немцев. Когда стянул грязные шмотки, сразу спрятал его под них. Как знал, что Ласточкин нарисуется. – Вот. У нас новая работа нарисовалась. Ею и займемся. А на лейтенанта Светлова поменьше внимания обращай. По крайней мере если другого приказа от командира не получишь.

Зотов молча кивнул в ответ. Вопросы у него, естественно, остались, но задавать он их не будет.

Мы уселись на пол, разложили журнал и документы из эшелона. Последние, благодаря лейтенанту, теперь четко были сформированы в конкретные стопки, по датам, по форме и содержанию.

– Работаем так, – сказал Зотову. – Я читаю записи, ты сверяешь номера и даты по нашим бумагам. Совпало – откладываешь отдельно.

– Есть.

Только мы приступили к работе, вернулся Светлов. Прошло не больше двадцати минут.

Вид у комсомольца был исключительно довольный. Про связиста он не сказал ни слова. Я, соответственно, ничего не спросил. Зотов покосился на нас обоих с подозрением, но тоже промолчал. В общем, сплошная идиллия.

Я быстро ввел комсомольца в курс дела, пояснил, в чем суть работы, он без лишних вопросов присоединился к нам. Тоже опустился на пол, придвинул к себе третью стопку.

Однако, как говорится в одной небезызвестной песне, покой нам только снится.

Только мы погрузились в процесс, дверь снова распахнулась, в кабинет влетел Ласточкин.

От давешнего благодушия не осталось ни следа. Физиономия у майора была одновременно и белая, и красная. Он вроде как побледнел, но шел свекольными пятнами, а на скуле весьма заметно дёргалась мышца. Так выглядит человек, которого только что натянули по самые помидоры.

Товарищ Гнида, с одной стороны, был напуган разговором, который у него состоялся. С другой – взбешен, потому как понимал, кто стал причиной этого разговора. Похоже, у майора только что была срочная связь с кем-то очень высоко сидящим и очень далеко глядящим.

– Где капитан Карасев⁈ – рявкнул он с порога.

– У фельдшера, товарищ майор. Я вам говорил.

Ласточкин на секунду задохнулся. Видимо, готовил речь и понял, что произносить её некому. Старший лейтенант для такого мелковат.

– Значит, вам говорю, – товарищ Гнида развернулся ко мне всем телом. – Меня только что… по связи… как мальчика… Не знаю, как вы это сделали, но… – Он осекся, втянул воздух ноздрями, выдохнул. Потом поднял вверх руку и потряс в воздухе указательным пальцем. – Я вам еще покажу! Сейчас распоряжение такое. Задержанный остается у вас, под вашу личную ответственность. Но письменный отчет обо всем произошедшем жду немедленно! От вас, товарищ старший лейтенант, и от капитана Карасева. Пора б ему уже от фельдшера вернуться! Он что, на курортах⁈

Майор крутанулся на месте и выскочил из кабинета. Дверью приложил так, что с притолоки посыпалась известка.

В кабинете стало тихо.

Зотов медленно поднял голову и посмотрел на Светлова. Тот в свою очередь с самым сосредоточенным видом изучал немецкую накладную на восемь бочек солидола.

– Лёня, – сказал я. – Работай. Сейчас капитан вернется, у нас дел станет значительно больше.

Глава 11

Не успели мы взяться за журналы, как вернулся Карасев. Влетел в кабинет, шваркнул дверью и метнул на подоконник сложенный вчетверо листок.

– Соколов. Полюбуйся.

Я взял, развернул. Почерк у фельдшера был торопливый, но разборчивый. Содержание бумажки выглядело предельно понятным: направление в медсанбат, воспаление раны, немедленно.

– И что думаешь? – я вопросительно посмотрел на капитана.

– Ничего не думаю. Никуда не поеду.

– Миша.

– Соколов, вот только не начинай.

Он здоровой рукой полез за папиросами, сунул одну в зубы, чиркнул спичкой. Раз, второй. Спичка сломалась. Я забрал коробок, чиркнул сам, поднёс.

Мишка прикурил, затянулся глубоко.

Я внимательно посмотрел на товарища. Лицо серое, под глазами круги – не от бессонницы, а от того истощения, которое приходит при воспалении. Дышит поверхностно. Левое плечо держит выше правого. Значит, болит постоянно, а не приступами. Карасю так хреново, что здоровая рука еле удерживает папиросу.

– Послушай, – начал я осторожно. – До медсанбата от силы километра три, если считать от комендатуры. Потратишь максимум несколько часов…

– Нет у нас нескольких часов, – категорично отрезал Карась.

– У нас и второго капитана нет. – Раздражение, пока еще глухое, начало подниматься откуда-то изнутри.

Ну что за осел упрямый.

Мишка выдохнул дым, посмотрел на меня.

– Соколов. Ласточкин отчёт требует? Верно? Не может не требовать после такого фееричного представления, что мы устроили.

– Есть такое, – согласился я. – И объяснительную по Гурову.

– Ну вот. – Капитан с явным удовлетворением пожал плечами, мол, он тут вообще получается ни при чем. – Значит, никакого медсанбата. Садись, писать будем.

Спорить было бесполезно. Я его знаю. К тому же тут Мишка прав. Если мы не предоставим майору в ближайшее время полагающиеся бумажки, он нас сожрет со всеми отходами человеческого организма.

Проблема была одна. Писать негде и нечем. В нашей комнате из мебели имелись мешки, ящики и пол. Всё.

Я посмотрел на Зотова, который увлеченно перебирал бумажки, сверяя их с записями в журнале. Светлов сидел рядом и занимался тем же самым. Сплошная идиллия.

– Лёня, – позвал лейтенанта. – У тебя бумага есть?

Вопрос мог бы показаться глупым, мол, откуда у этого робота чистые листы. Но это только если не знать Зотова. Я его за время совместной службы узнал хорошо.

– Так точно, – отозвался лейтенант, не поднимая головы. – Пока вас не было, принес бумагу и чернила с ручкой. А еще перо запасное. Вон, посмотрите, лежат возле шестого мешка, прикрытые. Пришлось в канцелярии позаимствовать. Они если увидят, гай поднимут.

Светлов завис с очередной стопкой документов, с интересом уставился на Зотова.

– Простите, товарищ лейтенант, – поинтересовался комсомолец. – То есть вы в канцелярии украли бумагу и чернила?

– Не украл, а позаимствовал, товарищ лейтенант. – Лёня говорил подчеркнуто вежливо, оттого неприязнь, которую он испытывает к Светлову, была видна особенно ярко. – Товарищи командиры отсутствовали. Вполне понятно, по возвращении им придется писать рапорт. Я позаботился, чтобы им не пришлось бегать по комендатуре в поисках необходимого. У вас есть какие-то вопросы?

Светлов хмыкнул, прищурился. Посмотрел на Зотова так, будто видит его впервые. Затем ответил:

– Вообще никаких, товарищ лейтенант.

– Вот и хорошо, товарищ лейтенант, – кивнул Лёня. – Тогда предлагаю не отвлекаться и выполнять поставленную товарищем старшим лейтенантом задачу.

Мы с Мишкой переглянулись и едва не расхохотались в голос. Особенно с этих их «товарищ лейтенант».

Вообще это конечно очень смешно. Встретились два любителя порядка и устава. Вернее, один любитель порядка в лице Зотова. У этого всё по полочкам, всё по расписанию, чётенько. И Светлов – с его образом непоколебимого комсомольца. Они так похожи друг на друга, что сразу же не сошлись характерами.

– Слышишь Лёнь, – я снова окликнул Зотова, – бумагу принес, а чего стол не сообразил какой-нибудь. Товарищам командирам отчеты писать.

Лейтенант оторвался от стопки, посмотрел на меня удивлённо, будто я спросил очевидную глупость.

– Так зачем нам стол, товарищ старший лейтенант? В классе напротив парты стоят. Их там штук двадцать.

Мы с Мишкой двинули к двери. Светлов остался на полу, среди стопок.

– Товарищ лейтенант, – окликнул я его. – А вы разве отчёт писать не пойдёте?

Митя поднял голову. Посмотрел на меня внимательно, пару секунд. Потом покосился на Зотова.

Я его прекрасно понимал.

Светлову в отчёте фигурировать нежелательно. Совсем. Любая бумага, где стоит его фамилия, уйдёт в дивизию, оттуда в армию, и будет жить там вечно. А в графе «состав группы» появится лейтенант Светлов с описанием того, чем он занимался ночью на немецком берегу. Причём чем он занимался, я видел лично, и к образу восторженного комсомольца это не лепится никаким боком.

С другой стороны, он участник вылазки и свидетель гибели Гурова. Бюрократия есть бюрократия. Не написать – значит привлечь к себе внимание, а этого Мите хочется ещё меньше.

– Пойду, товарищ старший лейтенант, – бодро отозвался комсомолец и поднялся с пола. – Как же без отчёта.

Через пять минут мы дружно устроились за немецкими школьными партами.

Парты оказались рассчитаны на подростков лет двенадцати. Колени не влезали, приходилось сидеть боком, вывернувшись. Со стороны, я думаю, зрелище было великолепное. Три офицера контрразведки фронта корпят над бумагами, скрючившись за детскими партами, в комнате с ободранной картой Германии на стене.

Светлов сел отдельно, в стороне, у окна. Тоже боком, тоже вывернувшись.

Отчёт – вещь тонкая. В прошлой жизни я их писал сотнями. Рапорты, справки, объяснительные, постановления. И вынес одну простую истину: любой документ читают не для того, чтобы понять, что произошло. Его читают, чтобы найти, к чему прицепиться. Значит, писать надо так, чтобы цепляться было не за что.

Первое правило – не врать. Совсем, ни в одной букве. Враньё в бумаге живёт вечно и всплывает в самый неудобный момент. Второе правило – не рассказывать больше, чем спросили. Вся работа делается на стыке этих двух правил.

Я взял чистый лист и начал.

Дата, время выхода, состав группы. Основание – устное распоряжение начальника Управления контрразведки фронта, переданное по линии связи в присутствии начальника отдела контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии майора Ласточкина.

Вот это я вписал с особым удовольствием. Пусть в бумаге, которую он сам же и потребовал, стоит его фамилия. Как свидетеля того, что санкция была.

Дальше маршрут, время переправы, выход к объекту. Всё честно, с километрами и часами.

Задача – установление местонахождения имущества, отгруженного с окружного склада медицинского оборудования в Штаргарде в феврале сего года. Формулировка сухая, скучная и абсолютно точная.

Про содержимое пакгауза – ни слова. Ни свинца, ни кабельных барабанов, ни длинных узких ящиков с трафаретами.

Написал: в помещении обнаружено складированное имущество, соответствующее по объёму данным ведомости. Чистая правда. И ровно ничего сверх.

Обстоятельства пожара расписал подробно. Даже слишком подробно, на треть страницы.

Часовые, обнаружившие группу. Отход по канаве. Прибытие тыловых военнослужащих противника со стороны ворот. Ведение ими беспорядочного огня. Рикошет от металлической конструкции. Воспламенение горюче-смазочных материалов на грунте.

И отдельным абзацем: личным составом группы огонь не открывался ни разу, в том числе при столкновении с охраной, ввиду категорического запрета старшего группы по причине пожароопасности объекта.

Тоже правда. Причём проверяемая – Пахомов подтвердит кому угодно.

Про Гурова написал коротко. Пулевое ранение в грудь при беспорядочном обстреле со стороны противника, смерть наступила мгновенно, тело вынесено и доставлено в расположение.

Перечитал.

Хорошо получилось.

Тот, кто это прочтёт, узнает, что группа работала с санкции, вела себя дисциплинированно, не сделала ни единого выстрела, потеряла бойца от чужого огня, но все равно вытащила. И не узнает ровным счётом ничего о том, зачем мы туда ходили.

Пленного фрица тоже указал. Должны же быть у нас заслуги, а не косяки.

Мишка наклонился ко мне через проход между партами.

– Соколов, – сказал он шёпотом. – Ты про груз чего написал?

– Медицинское имущество согласно ведомости.

– А про то, что мы в щель видели?

– Ничего.

Карась хмыкнул. Тоже тихо.

– Гнилой ты человек, старлей.

– Есть такое.

Светлов у окна закончил раньше нас обоих. Сложил лист, положил на край парты и с самым исполнительным видом уставился в стену.

Я подошёл, забрал бумагу. Из чистого любопытства прочел. Митя, что показательно, не возражал и даже наблюдал за мной с затаенной насмешкой во взгляде.

Полстраницы. Ровный почерк, ни единой помарки.

Лейтенант Светлов включён в состав группы, следовал в середине боевого порядка, на объекте находился при старшем группы, при обнаружении противника действовал согласно указаниям капитана Карасева.

И всё. Ни капельки вранья, но и ни одного факта.

Я, признаться, позавидовал. У меня на такую бумагу ушло две страницы, а комсомолец уложился в двенадцать строк.

Как только все отчеты были готовы Светлов изъявил желание отнести их Ласточкину. Думаю, майор с самого начала сильно лейтенанту не понравился, и Митю просто прикалывало лишний раз помаячить перед товарищем Гнидой, чтобы побольше испортить тому настроение. Уверен, Ласточкин уже выяснил – прежде, чем его пригласили к телефону, у связистов отирался именно лейтенант Светлов. Майор конечно тот еще кретин, но только наполовину. Вторая половина у него неплохо соображает. Связать получение звездюлей с комсомольцем он в состоянии.

Я посмотрел Светлову вслед. Хитрый зараза. Понес наши отчеты, значит спокойно прочтет по дороге их содержание. Будет знать каждое слово, что сказали, а о чем умолчали. Впрочем, что находится в пакгаузе комсомолец своими глазами не видел, а это уже хорошо.

Как только лейтенант удалился, мы с Карасем отправились к немцу. Вообще, я хотел сначала проверить журнал, а потом вести допрос. Но Мишка меня переубедил.

– Все что надо знать, ты уже и так знаешь, – Заявил он уверенно, – А фрица у нас в любой момент могут отобрать.

В принципе довод капитана был вполне разумный, я с ним согласился.

Потом, правда, Карась усомнился, не обидится ли Светлов, что мы отправились беседовать с пленным без него, на что у меня нашлось резонное возражение. Оперативная работа – это я. Светлов – связь. Так что никаких обид быть не может. У каждого своя роль.

Мишка посмотрел на меня, кивнул и двинул к комнате, где остался фриц. Самое интересное, капитан прекрасно понял, зачем явился Митя, почему он снова в нашей группе, но никаких вопросов мне так и не задал. Типа, а какая у меня теперь задача? А что комсомолец хочет? А зачем его прислали? Видимо, мы с Карасевым столько дерьма навидались, так часто друг друга прикрывали, что он безоговорочно верит мне, а я ему. Капитан решил для себя так: сочту нужным —расскажу. Если молчу, значит так сейчас надо.

Немец сидел на полу, привалившись к стене. За то время, что он тут провёл, ничего в нём не изменилось. Всё так же спокоен, всё так же молчалив.

Только теперь я мог рассмотреть его при свете.

Лет тридцати пяти. Форма без знаков различия, но сидит ровно, по фигуре – то есть подгоняли. Сапоги хорошие, чищеные ещё вчера.

Дальше интереснее. Ногти целые. Ни одного обломанного, заусенцев нет, ссадин тоже. У человека, который месяц торчит в охране на открытом причале, руки выглядят иначе.

На боковой стороне среднего пальца правой руки – тёмное пятно. Въевшееся, застарелое, из тех, что не отмываются неделями. Такое бывает у одной категории граждан. У тех, кто много и постоянно пишет.

Кожа на лице бледная, не обветренная. На переносице две вмятинки. Небольшие, но характерные. Такие остаются, когда человек носит очки. Очков при нём не было.

Что имеем по итогу. Пленный работал в помещении, в большей мере с бумагами. Оружие в руках держал последние недели, до этого с большой долей вероятности только занимался писаниной и учетом. У пакгауза стоял не потому что солдат. Думаю, у немцев проблемы с людьми, вполне понятные. Люди сокращаются, в буквальном смысле слова.

Наш фриц – канцелярист, который занимается приемкой и отправкой грузов, но его определили в пару со строевым воякой. Реального солдата я убил, этого мы захватили.

В общем-то, ситуация прямо отличная. Учетчик сейчас будет полезнее эссесовца. Через его руки мог пройти наш груз.

Мы с Мишкой уселись напротив. Я по-турецки, Карась приволок из кабинета пустой ящик. Капитан достал папиросы, закурил. Одну протянул немцу.

Тот взял. Молча, без благодарности и без удивления.

– Начнём с простого, – сказал я по-немецки. – Груз пришёл на причал в феврале. Четырьмя партиями. Второго, девятого, четырнадцатого и двадцать первого.

Немец затянулся. Кивнул. Судя по всему, упираться и играть в партизана он не собирается. Единственное, что его явно удивило – порядок допроса. По-хорошему первым делом я должен был спросить фамилию, имя, звание, часть и так далее. Но эта информация меня интересует в меньшей степени, к ней еще вернемся. Гораздо важнее выяснить про груз. да и потом, когда допрос ломается и идет совсем не так как ждет объект, результат всегда получается лучше.

– Двадцать второго вы приняли всё по общей ведомости, – продолжил я, – Вес – сорок четыре тонны с мелочью.

Ещё кивок. Врать он тоже не пытался. Понимал, что я это уже знаю, и не тратил время. Хорошо. Значит, работаем дальше.

– Второго марта ушла первая половина. Восемнадцать тонн. Куда?

Вот тут фашист впервые задумался, и я его понимал. До этой минуты он подтверждал известное. Дальше начиналось то, чего мы не знаем.

– Прежде чем ответить, – сказал немец, – я хотел бы понять одну вещь.

Заговорил он спокойно, ровно, как будто мы обсуждаем цену на дрова.

– Слушаю, – кивнул я.

– Ваша группа переправлялась через реку дважды. Потратила ночь. Потеряла человека – я видел его, он лежал рядом со мной. Могли бы просто перерезать мне горло у пакгауза, это заняло бы секунду. Вместо этого вы тащили меня через реку…

Он стряхнул пепел на пол.

– Значит, я вам нужен. Значит, разговор состоится в любом случае. Вопрос только в том, каким он будет.

Мишка немецкий знал похуже моего, но интонацию считал безошибочно.

– Соколов, – удивился Карась – Он что, торгуется?

– Пока непонятно, – усмехнулся я.

– Хочу задать условия, – продолжил немец, будто понял, о чем мы с капитаном говорим, – Одно. Всего одно. Моя фамилия. Я не хочу, чтобы она где-либо прозвучала. Ни в протоколах, ни в списках. На данный момент я числюсь пропавшим, пусть так и остаётся.

Вот это было любопытно.

Значит, у него есть семья и фриц опасается, что близкие могут каким-либо образом пострадать, если станет известно о его сотрудничестве с нами.

Я мысленно поставил галочку. Разберёмся позже.

– Не могу обещать, – ответил честно. – Я старший лейтенант. Такие решения принимают на другом уровне.

– Знаю. – Он спокойно кивнул. – Поэтому и не прошу обещаний. Только чтобы вы попытались. Этого достаточно.

Я без зазрения совести ответил, что приложу все усилия. После этого немец заговорил.

Груз пришел на завод баржей, ушёл второго марта, эшелоном по железке. Направление юго-запад. Эта информация меня не удивила, я понял ее еще из записей в журнале. А вот дальше прозвучало уже что-то новенькое.

– Эшелон встал на узловой, – сказал немец. – Разбита ветка. Ваша авиация и союзники работают по железным дорогам каждый день. Он стоял там минимум неделю. Возможно, стоит до сих пор.

Мишка, который понимал наш разговор через слово, аж подался вперёд.

– Соколов. Он что, до места не доехал?

– Похоже на то.

– Так это же…

– Погоди, – осек я капитана, – Разберемся.

– И ещё, – продолжил немец. – Груз значился не по линии снабжения. Обычно медицинское имущество идёт по своему ведомству, с номенклатурой, с перечнем. Тут всё было иначе. Особое распоряжение, без описи, приоритет по подаче вагонов.

– Чьё распоряжение? – уточнил я.

– Строительное управление.

Вот оно. Снова строительное управление. То, что изначально показалось мне странным.

– Вас это не удивило? – спросил фрица.

– Удивило, – просто ответил он. – Я семь лет занимаюсь перевозками. Рентгеновскую аппаратуру из полевых госпиталей забирает медицинская служба. Или, в крайнем случае, ведомство снабжения. Строители не забирают рентген. Никогда.

– И что вы подумали?

– Что мне за это не платят. – Он усмехнулся, впервые за весь разговор. – Знаете, господин старший лейтенант, в наше время это самая полезная мысль из всех возможных.

Тут я с ним, признаться, был согласен.

– Кто принимал груз с той стороны?

– Не знаю. Мы сдавали на станцию.

– А с вашей стороны? Кто был при отправке?

И вот тут немец молчал дольше. Будто прикидывал стоит ли эта информация его жизни. Но потом все же ответил.

– С грузом приезжал человек. Дважды. В феврале, когда принимали партии, и второго марта, при отправке.

– Военный?

– Форма без знаков различия. Как у меня. – Он повёл плечом. – Только я в такой хожу, потому что мне так удобнее. А он – потому что ему так велели.

– Что делал?

– Смотрел ящики. Не все, а выборочно. У него был свой список, он в нём отмечал. Часть груза забраковал и распорядился оставить.

Стоп.

– Забраковал? – переспросил я.

– Именно. Четыре ящика из тех, что пришли двадцать первого. Сказал, повреждены при перевозке, отправлять бессмысленно. Их отставили в дальний угол пакгауза, там они и стоят.

Я почувствовал, как между лопаток пробежал холодок.

Человек, который на глаз отбраковывает содержимое ящиков. Значит, понимает, что внутри. Знает, для чего оно.

– Он уехал вместе с эшелоном?

– Да. Второго марта, с первой половиной.

– Как его звали?

– Он не представлялся, – сказал немец. – Но я слышал, как к нему обращались. Доктор.

Мы с Карасевым переглянулись. Молча. Но уже в следующее мгновение Карась забористо выматерился.

– Приплыли, едрит-мадрит. Пророк у нас был, Аптекарь и Хозяин тоже. Теперь, сука, Доктор нарисовался. Да когда же вы, твари, уже все передохните⁈