Текст книги "Смерш - 1945 (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Так. Стоп. Я убрал руку, завис, размышляя над сказанным.

Месяц.

Груз ушёл со Штеттина второго марта. Сегодня двадцать первое. Эшелон застрял в Ангермюнде.

А на объекте работают месяц.

Значит, объект существовал раньше груза. Его не готовили под то, что мы видели на заводе. Он уже работал, когда четыре партии только свозили в одну точку. Оборудование ехало на площадку, где всё остальное давно стоит и крутится.

– Что там? – спросил я.

Хотя, если честно, в глубине души знал ответ. Просто должен был его услышать от Раабе.

Фриц понял, что сказал лишнее. Заткнулся.

Пришлось снова взять его за плечо. Слегка, даже не выкручивая. Просто положил ладонь.

Его передёрнуло и начало трясти сильнее.

– Ты всё равно туда не доберёшься! – зашипел немец. – Туда надо спускаться. Спускаться, понимаешь? А спуск взорвут за час до вашего прихода, и всё останется внизу. Всё!

Я медленно поднялся на ноги. В голове закрутились шестерёнки.

Спускаться… Это не завод, не пакгауз, не эвакуированный институт. Скорее всего, штольня. Подземный объект. И строительное управление, чей штамп стоит на реквизиции рентгеновской аппаратуры, – это не снабженцы, это те, кто роет.

Я моргнул. Раз, второй, а потом чуть не выматерился в голос. Потому что именно в этот момент у меня случился флешбэк.

Ноябрь двадцать пятого. Я сижу в архиве третий час. Пытаюсь разобраться, что это за механизм, который так интересует реконструкторов. Я уже нащупал их след, но мне важно понять, чего они вообще хотят.

В документах не было написано, где фрицы начали разработки «Колокола». Упоминалось место, где якобы уже шла основная деятельность. Сейчас эта информация неактуальна, потому как из-за моего вмешательства Ратцель мёртв и все события сдвинулись. Но в две тысячи двадцать пятом меня зацепило одно слово. Вернее, географическое название. Оно попадалось три или четыре раза, в разных папках и совершенно по другим поводам.

В справке по подземному строительству ведомства Каммлера. В списке объектов, которые американцы вывезли до прихода наших. В перечне населённых пунктов, где работали трофейные команды союзников весной сорок пятого. И всегда мимоходом.

Я его тогда даже вслух попробовал прочитать. С первого раза не осилил – длинное, с двумя горбами посередине, язык сломаешь. Прочитал со второго и тут же выкинул из головы. Потому что мне нужно было разобраться с фашистским наследием, которое мотивирует реконструкторов, а не с немецкой географией.

Слово просто осталось лежать в башке. Как застарелая заноза, которая вроде бы не мешает.

– Кравинкель, – сказал я вслух.

Немец дёрнулся так, будто его ударило током.

Да ладно! Попал?

Я сделал шаг вперёд, наклонился, сгрёб фрица за шиворот и подтянул вверх, к своему лицу. Усмехнулся ему прямо в рожу.

– Ну вот мы всё и выяснили, Отто. Значит, Кравинкель? Там, в подземной штольне, вы работаете над механизмом, который собираетесь продать американцам в обмен на свои убогие жизни. Отлично.

Немец не отвечал. Смотрел мимо меня, куда-то в сторону изгороди, по крайней мере пытался. Учитывая, что наши лица были слишком близко друг к другу, ему для этого приходилось сильно косить глазами. При этом дышал он часто и мелко.

– Теперь слушай внимательно, – я с силой тряхнул фрица. – Мы приедем в Управление, и там ты всё это расскажешь. Под протокол. Я не буду обещать тебе возможность жить дальше. И более слабый вариант наказания тоже обещать не буду. Ты всё равно сдохнешь. Но сдохнуть можно по-разному, Отто. Если снова упрёшься, я обеспечу тебе долгие дни бесконечных мучений. Ты не боишься смерти. Бывает и такое. Но боли боятся все. Особенно такой боли, которая не затихает ни на минуту и каждый следующий раз становится острее предыдущей.

Раабе молчал. Хлопал покрасневшими, мутными глазами и упорно не смотрел мне в лицо. Он понял, что проиграл.

Я отпустил ворот шинели, потом резко толкнул немца в сторону полуторки:

– Пошёл! Вперёд!

Он качнулся, пытаясь удержать равновесие. Чуть не завалился обратно в грязь, но устоял. Медленно двинулся к машине.

Шли мы медленно. Фриц переставлял ноги плохо, всё время клонился вправо. Несколько раз приходилось его придерживать.

Мишка стоял возле кузова, у откинутого борта, курил. Светлов торчал в двух шагах от него, ближе к кабине. Видимо, помогать Зотову с грузом он не стал принципиально. Оба смотрели, как мы приближаемся.

Я подошёл, остановился напротив Карася.

– Товарищ капитан, – доложил самым будничным тоном, на какой был способен, – наш пленный любезно соизволил рассказать всё, что знает. Надо торопиться в Управление.

Мишка хмыкнул многозначительно, потом ответил:

– Как скажешь, товарищ старший лейтенант. Пакуй фрица обратно.

Я только собрался запихнуть немца в полуторку, как возле борта нарисовался Светлов. Митя остановился на пару секунд, посмотрел мне в глаза. Молча. Потом полез в кузов.

Дождался, пока лейтенант усядется, обернулся на Карася. Тот намёк понял сразу. Не говоря ни слова, помог мне здоровой рукой затолкать немца в машину. Раабе при этом ощутимо приложился плечом о борт и коротко застонал.

Ничего. Потерпит.

Я забрался следом.

Взял оставшийся конец верёвки, накинул на стойку, затянул. Примотал так, что рука оказалась заведена наверх и в сторону, под неудобным углом. Длина репшнура сократилась вдвое – по-другому не получилось бы.

Дёрнул узел, проверил. Держит намертво.

– Соколов… – тихо позвал Карась.

Я обернулся.

Мишка стоял возле кузова, держась здоровой рукой за борт, и смотрел на меня. Не осуждающе. И не одобрительно. Просто смотрел, будто хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов.

– Поехали, Миша, – сказал я. – Остальное обсудим потом. Когда доберёмся до Управления.

Глава 17

В Ландсберг въехали в начале третьего.

Опоздали на два часа сорок минут. За такое нам непременно прилетит по шапке, однако, учитывая все детали сложившейся ситуации, думаю, это не самая большая проблема.

Управление контрразведки фронта расположилось в бывшем немецком банке. Серая коробка в три этажа, тяжёлые двери, чугунные решётки на окнах первого. Внутренний двор с воротами, часовой и шлагбаум. Всё как положено.

Мишка высунулся из кабины, показал документы. Часовой посмотрел, кивнул. Ворота открылись.

Полуторка вкатилась во двор и встала.

Дальше заработала уже привычная бюрократическо-уставная машина.

Дежурный по Управлению – сухощавый капитан с папкой под мышкой – выскочил на крыльцо, подошёл к полуторке. Представился. Фамилия у него оказалась смешная – Предыбайло. Карасев подал ему документы и коротко перечислил, с чем прибыли. Третья оперативная группа, из Альтдамма, в машине – важные материалы по оперативной разработке и двое задержанных.

– Один из них мёртв, – закончил капитан.

Дежурный завис на пару секунд. Потом посмотрел на Мишку так, будто тот привёз ему весть о разжаловании сразу в лейтенанты.

– В смысле мёртв? – переспросил он.

– Товарищ капитан, в прямом, – с лёгким раздражением ответил Карась. – Нельзя же быть мёртвым в каком-то другом смысле. Убит вторым задержанным в пути следования.

Дежурный тихо выругался. Понять человека можно. Если из точки А выехал вполне себе живой фриц, а в точку Б приехал уже мёртвый – это чрезвычайное происшествие. И тут вопрос простой: чья смена, тот это ЧП и принимает в качестве «подарка».

– Доложите товарищу генерал-лейтенанту, что наша группа прибыла, – добавил Мишка. – Он нас к двенадцати ждал.

– Доложу, – кивнул Предыбайло. – Уже трижды спрашивал. Только давайте сначала с вашим приданным разберёмся.

Капитан обернулся к крыльцу и рявкнул часовому:

– Дежурного врача сюда! Бегом!

Боец крутанулся на месте и в одно мгновение исчез за дверью.

Врач появился минут через пять. Немолодой мужик в накинутом на плечи халате, судя по всему, оторванный от обеда. Подошёл к машине, заглянул под тент, поморщился.

– Вытаскивайте, у вас там не развернёшься, – велел он.

Вебера выгрузили. Положили прямо во дворе, на плащ-палатку, у стены. Врач присел рядом на корточки и начал работать.

Пощупал шею, приподнял веки, посветил в глаза фонариком. Повернул голову набок, осмотрел ухо. Потом прошёлся пальцами по виску.

– Ну, тут всё понятно, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Висок проломлен. Правый зрачок широкий, левый нормальный, кровь из уха. Такое бывает, когда головой о твёрдое. Умер сразу, ну или почти сразу.

– Давно? – уточнил Предыбайло.

Врач потрогал руку покойника, попробовал согнуть.

– Тёплый ещё. Окоченения нет. Часа два, может, три. – Он встал на ноги, вытер ладони о полу халата. – Заключение будет готово чуть позже. Пришлёте кого-нибудь через часик.

Предыбайло пару секунд изучал мёртвого Вебера, потом махнул рукой:

– Накройте пока. Свяжусь с городской комендатурой, оформлю передачу.

Потом занялись Раабе.

Немца сняли с машины – сам он через борт уже не перелез бы. Зотов со Светловым подхватили фрица под мышки, вытащили на улицу и поставили на ноги.

Выглядел Отто скверно.

Лицо серое, с восковым отливом, губы синюшные. Правая рука висела плетью. Левая, которую я примотал к стойке, отекла, кисть налилась тёмным. Немца ощутимо вело, стоял он только потому, что с двух сторон его удерживали лейтенанты.

Врач оглядел фрица с ног до головы.

– Этого на улице смотреть не с руки. Ведите вниз, там и займусь. – Он покачал головой, хмыкнул. – Эвона как тебя, голубчик, растрясло. Ничего, помирать пока рано, у нас тут очередь.

Немец на это высказывание не отреагировал. Просто стоял и смотрел мутным взглядом сквозь людей, его окружавших.

– В подвал ведите, – распорядился Предыбайло. – Оформляйте.

Я вопросительно глянул на Мишку. Хотел отвести пленного сам. Карась всё понял без слов.

– Старший лейтенант Соколов, – произнёс он официальным тоном. – Сопроводите задержанного и сдайте по всей форме. Под роспись. Светлова возьмите, вдвоём доведёте.

– Есть, – козырнул я.

– Лейтенант Зотов остаётся при машине. – Мишка повернулся к Зотову. – Груз по перечню сверить, к передаче подготовить. Никого не подпускать.

– Есть, товарищ капитан! – ответил Лёня.

– А я пока писаниной займусь. – Карась кивнул на тело у стены, потом на Предыбайло. – Тут, похоже, надолго.

Мы со Светловым подхватили фрица с двух сторон и поволокли к дверям Управления. Немец кое-как переставлял ноги, почти всем телом висел у нас на руках.

Внутренняя тюрьма находилась в подвале, там, где у немцев было хранилище.

Мы спустились по узкой лестнице с двумя поворотами. Внизу дежурил боец, потом начинался короткий тамбур, а дальше – та самая дверь, ради которой банк, собственно, и строили. Стальная плита в полметра толщиной, на массивных петлях, с колесом штурвала и наборным замком посередине. Открыть такую без немецкого шифра невозможно, если только взрывать.

Теперь её не закрывали. Просто откатили к стене и заклинили обрезком рельса, чтобы не вздумала захлопнуться.

За дверью открывался зал. Низкий свод, ни одного окна, стены облицованы плиткой, на полу серая мозаика. По периметру раньше стояли ячейки для абонентских сейфов – сотни маленьких дверок с номерами. Часть их выломали, часть так и осталась висеть, зияя пустотой.

Посередине зала наши поставили перегородку из горбыля и от неё к стене нарезали пять камер. Сделали всё быстро, без изысков: доски, гвозди, дверные коробки из чего попало. На дверях – накладные засовы и висячие замки, вверху прорезаны квадратные глазки со сдвижными заслонками.

Получилось уродливо, но достаточно основательно.

Освещение – две лампы под потолком, в проволочных сетках. Вентиляции никакой, воздух спёртый, стылый. Отопление тут, судя по всему, немцы не предусмотрели вообще: деньги в тепле не нуждаются.

Перед камерами стоял стол с настольной лампой и стул. За столом сидел начальник караула – невозмутимый старшина лет сорока. Рядом на стене висел рукомойник, под ним стояло ведро.

Забавно всё-таки устроена жизнь.

Немцы отгрохали это хранилище с расчётом, что тут будут лежать деньги. Толстые стены, стальная дверь, надёжность на века. А получилось помещение, идеально приспособленное для того, чтобы держать в нём людей. Не слышно ничего, не выберешься никуда, и охранять удобно – один вход.

Иногда жизнь устраивает такие шутки, что даже смешно.

Старшина дождался, пока мы подведём фрица, раскрыл журнал. Дальше пошёл обычный порядок. Обыск – быстрый, грамотный, по швам, по поясу, по каблукам. Разумеется, пусто.

Потом начкар отступил на шаг, молча оглядел немца с головы до ног. Так осматривают лошадь на базаре.

Сел за стол, обмакнул перо.

– Доставлен в пятнадцать двадцать, – проговорил он вслух, выводя строчку за строчкой. – Видимые телесные повреждения… правая рука не действует, висит. Кисть левой отёкшая, синюшная. Над левой бровью ссадина. Свежая. Одежда мокрая, в грязи.

Дописав, старшина поднял голову.

– Товарищ старший лейтенант. Повреждения при каких обстоятельствах получены?

– В пути следования, – чётко ответил я. – Убил второго задержанного, при пресечении был скручен, оказал сопротивление. Плечо у него травмировано ещё при задержании, двое суток назад, вправляли в медсанбате.

Старшина по-деловому кивнул, потом уточнил:

– А кисть?

– Кисть от верёвки. Вязали коротко, чтобы больше никого не убил.

– Ясно. Значит, так и запишем. С ваших слов.

Начкар снова застрочил в своём журнале.

Врач спустился минуты через три. Он, судя по всему, прикинул, сколько времени займёт оформление, и подгадал точно.

Поставил сумку на стол, кивнул старшине, посмотрел на фрица.

– Ну-с, голубчик. – Врач подошёл ближе, начал на скверном немецком, старательно выговаривая слова: – Вы… как себя… чувствуете?

– Он по-русски прекрасно общается, – сказал я.

– Вот и славно. – Эскулап заметно обрадовался. – А то мой немецкий оставляет желать лучшего. Как самочувствие?

Раабе разлепил губы, но ответить не смог. Только шевельнул ими беззвучно.

– Понятно, – кивнул доктор и покосился с осуждением. Почему-то именно на меня.

Ясно. Такой же преданный служитель Гиппократа, как и Скворцова. Та тоже всё время норовила спасти не только раненых красноармейцев, но и побитых фрицев.

Следом пошёл осмотр. Врач посветил немцу в один глаз, в другой. Прощупал шею, потом взял левую руку, надавил на ноготь большого пальца, подождал, отпустил.

Хмыкнул недовольно.

– Кисть освобождать надо было час назад.

И снова с претензией. Мол, покалечили бедному арестанту ещё и вторую руку своим усердием.

Расстегнул Раабе шинель, стянул её, добрался до правого плеча. Едва тронул сустав – немец дёрнулся всем телом и глухо застонал сквозь зубы.

– Тихо, тихо. – Врач ощупал плечо ещё раз, уже увереннее. – Вывих. Вправляли недавно?

– Сегодня утром, в медсанбате, – коротко ответил я.

– Ну вот, а теперь опять вышло. – Доктор выпрямился, вытер руки. – Головка кости из впадины наружу и вниз. Вправлю, дело недолгое. Плюс перетяжка на левой, обезвоживание, пульс сто двадцать с лишним. Ну и болевой шок, само собой.

– Жить будет? – подал голос Светлов.

Он впервые с момента моего импровизированного допроса сказал хоть что-то.

– Куда он денется. – Врач посмотрел на лейтенанта, потом на меня. С осуждением, естественно. Мы же ироды и садисты. – Товарищи командиры, вы его сегодня допрашивать собираетесь?

– Да, – ответил я за двоих.

– Не советую. – Эскулап покачал головой. – Он сейчас поплывший. На таком фоне человек соглашается со всем подряд и говорит что угодно, лишь бы отстали. Хотите протокол, которому грош цена, – ваше право, я вам не указ. Только завтра к утру от его рассказов будет больше толку.

Я посмотрел на Раабе.

Фриц стоял, привалившись плечом к дощатой перегородке, и снова глядел куда-то мимо. Глаза мутные, не фокусируются.

Чёрт. Медик прав. Такого можно спрашивать до вечера и получить в ответ что угодно, вплоть до признания в убийстве Кирова.

– Хорошо. – Я кивнул. – Приводите в порядок. Доложим товарищу генерал-лейтенанту, что вы думаете по этому поводу. Если он одобрит, допрос перенесём на утро. Товарищ старшина. – Я повернулся к начкару. – Обеспечьте этому задержанному отдельную камеру. Никого к нему не подпускать, кроме врача. Если кто-то будет им интересоваться – доложить капитану Карасеву. Немедленно.

– Понял, товарищ старший лейтенант, – кивнул старшина.

На этом все подготовительные мероприятия были закончены. Раабе завели в камеру, я подождал, пока врач сделает всё, что необходимо. Оставлять доктора наедине со столь резвым фрицем не решился. Мало ли. Не хватало нам ещё мёртвого врача. От Раабе можно ожидать чего угодно. Он вон так натурально изображал равнодушие к Веберу, что я поверил. Сейчас тоже может играть. Не совсем, конечно, ему и правда хреново. Но показывать, что чуть хуже, чем есть на самом деле, – почему нет?

Затем расписался в журнале. Поставил число, время, должность, фамилию. Светлов всё это время отирался рядом и молча наблюдал.

Только после этого мы с лейтенантом двинулись наверх.

На лестнице меня накрыло. Не совестью. Совести у меня по этому поводу не было и, честно говоря, не предвиделось. Всё, что я сделал у изгороди, сделал бы ещё раз не задумываясь. Накрыло другим. Простой констатацией факта.

Два часа назад майор Волков, который восемь лет ловил тех, кто причиняет людям боль, спокойно и методично причинял боль сам. Не в драке, не сгоряча, не защищаясь. Хладнокровно, дозированно, отмеряя ровно столько, сколько нужно для результата.

Самое поганое – у меня хорошо получилось. Ладно. Чёрт с ним. Всё это неважно. Сейчас надо разбираться с более важными вопросами.

Наверху, у самой лестницы, мы столкнулись с Карасём.

Мишка шёл нам навстречу, придерживая левую руку, и вид у капитана был кислый.

– Сдали? – спросил он сразу, с ходу.

– Сдали, – кивнул я. – Врач говорит, сегодня допрашивать бесполезно. Он поплывший, наговорит чего угодно.

– Ну эт не врачу решать, а товарищу генерал-лейтенанту. – Карась поморщился. – У нас всё равно другая забота нарисовалась. Вадис занят, совещание у него. Как освободится, вызовет. А пока велено писать.

– Что писать? – Светлов оживился и вылез вперёд.

Ну ясное дело, писанину комсомолец любит. А тут ещё такой интересный сюжет.

– Всё писать. – Мишка выразительно вздохнул. – Объяснительные по факту смерти задержанного. С каждого отдельно.

Ну да. А как иначе. Порядок при ЧП известный и совершенно правильный. Объяснительную пишет каждый участник, отдельно от остальных, чтобы потом сличить и посмотреть, где кто соврал. В прошлой жизни я такие бумаги и сам собирал, и сам писал – сотнями.

Капитан посмотрел на меня и добавил уже другим тоном:

– И знаешь, старлей, что самое весёлое? Сопроводительные у нас не совсем верные. Сам знаешь.

Твою мать. Совсем забыл про них. Из-за случившегося чёртовы бумажки совсем вылетели из головы.

– Отметка о передаче, – сказал я.

– Она самая. – Карась усмехнулся. – Помнишь, как мы на мосту стояли пятьдесят минут? Тогда это было просто неудобство. Постояли, позвонили, поехали дальше. А теперь у нас покойник. И покойник этот, если по бумаге, до сих пор числится за отделом контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии.

А вот это было не очень хорошо.

Одно дело – везти чужих задержанных без отметки. Формальность, крючкотворство, объяснились на посту, разобрались и поехали дальше. Совсем другое – когда один из этих чужих задержанных приехал в Ландсберг мёртвым. И товарищ Гнида получает законное право писать запрос: а что там, простите, случилось с арестованным, который у меня оформлен?

– Он же не знал, что немец сдохнет, – заметил я, подразумевая майора.

– Не знал, – согласился Мишка. – Он просто нагадил на всякий случай. А оно вон как удачно легло.

– Значит, за случившееся отвечает старший конвоя. То есть вы, товарищ капитан, – снова вылез Светлов.

– Я, – снова поморщился Карась. – В журнале при приёме моя роспись стоит. Ну что ж… Значит, отвечу.

Разговор пришлось прервать, потому что рядом нарисовался Предыбайло. Дежурный по Управлению держал под мышкой всё ту же папку, а в руках нёс стопку чистых листов. Раз ЧП свалилось на его смену, ему первичные материалы и собирать.

– Товарищи командиры, прошу за мной. Рассажу по комнатам. А четвёртый ваш где? – уточнил Предыбайло.

– При машине остался, – ответил Карась. – Груз сверяет.

– Пусть сверяет, – согласился капитан. – К нему подойду отдельно, там и напишет.

Всё грамотно. Никто ни с кем не пересекается, никто ничего не согласовывает.

Рассаживал он нас основательно.

Мишку определил в комнату рядом с дежуркой, меня – дальше по коридору, в пустое помещение с намертво привинченным к полу столом и окошком в стене. Судя по всему, бывшая касса.

Светлова увели ещё куда-то, на другой этаж. В отличие от нас с Карасевым Митя выглядел почти что счастливым. И это настораживало. По логике вещей он в реальности работает на другое ведомство, и лейтенанту нет нужды вываливать всю правду Вадису. Особенно про мои действия. При этом, на секундочку, сам Вадис, как бы под подозрением. С трудом представляю, как будет выглядеть объяснительная Светлова, если честно.

С другой стороны, скажем прямо, я комсомольца явно задел. Сначала допросом Вебера в комендатуре, потом медчастью, где отправил Митю восвояси, выставив всё как служебную необходимость. И наконец моя рекомендация Светлову следовать на хрен, когда произошло убийство Курта. Чёрт его знает, насколько сильно он закусился. Надеюсь, долг и служба окажутся превыше личных амбиций.

Предыбайло положил передо мной бумагу, перо и чернильницу.

– Не торопитесь, товарищ старший лейтенант. Пишите подробно.

Затем развернулся и вышел из комнаты.

Я сел, обмакнул перо в чернила, задумался.

Правило тут всегда одно и то же: не врать ни в одном слове, но и не рассказывать больше, чем спросили. Вся работа делается ровно на стыке этих двух вещей.

Изложил по порядку.

Время выезда из медсанбата. Маршрут, съезд на просёлок по рекомендации водителей санитарной роты. Состояние дороги. Толчок при спуске к ручью. Действия задержанного: бросок через кузов, захват за одежду, удар головой второго задержанного о край ящика. Действия личного состава: попытка пресечения тремя офицерами, задержанный скручен, оказал сопротивление, при пресечении разошлось ранее травмированное плечо. Смерть второго задержанного констатирована на месте.

Всё правда. От первой буквы до последней.

Оставалось самое интересное – пояснить, откуда я взял имя, звание и должность Раабе, а также его связь с Доктором. Ну и, конечно, откуда взялась информация о том месте, где немцы работают над каким-то «неизвестным» проектом. «Колокол» решил не упоминать. По сути, проект и правда неизвестный. Не будем бежать впереди паровоза.

По поводу самого Раабе написал как есть. Мол, задержанный Курт Вебер искренне желал сотрудничать, а потому выложил все данные во время остановки в медсанбате. За что, собственно говоря, и был убит вторым фрицем. А вот насчёт остального…

Думал минут пять, потом написал:

«В ходе беседы с задержанным получены сведения о наличии подземного объекта в юго-западном направлении, находящегося в ведении строительного управления, с указанием сроков ведения работ».

Тоже ни одного выдуманного слова.

Беседа. Не допрос. Допрос оформляется протоколом, а протокола у нас не было. Мы просто поговорили. За что я в момент этого разговора хватал немца и каким образом сделал его словоохотливым – это мы оставим при себе. Пока что никто не спрашивал, как проходила наша беседа.

Закончил, перечитал.

Хорошо получилось. Тот, кто это прочтёт, узнает, что группа везла задержанных, один убил другого, убийцу скрутили, и что при этом всплыла информация. Карась, Светлов и Зотов должны написать то же самое. Потому как их рядом со мной и Раабе не было. Они все наблюдали со стороны. Мало ли что там происходило.

Поставил дату, звание, подпись.

Через двадцать минут за мной пришли.