Текст книги "Смерш - 1945 (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Насколько контрразведчики отличаются от разведки, настолько же разведка отличается от остальных армейских. Погиб товарищ – пехота или танкист утрет скупую мужскую слезу и пойдет дальше. И уж точно не потащит его на себе. А вот Копыто пёр Данилку на плече, и лицо у него было такое, будто все правильно, все так и должно быть. Хотя мертвый пацан нам сейчас, прямо скажем, в тягость. Мы сюда-то переправлялись со сложностями, когда нас было шестеро живых, а теперь вообще семеро, один из которых тяжелый груз, а второй – пленный немец.

Но тут вот какая история. Разведка своих не бросает. Никогда.

И причин на то целых три.

Первая простая. Погибших хоронят в землю. По-человечески, с дощечкой и с записью, где именно. А брошенное тело останется на немецком берегу, весной уйдёт в реку вместе с паводком. Ни могилы, ни места. Ничего.

Вторая причина более жёсткая. Оставленное тело – подарок фрицам. Документов при Данилке нет, но есть телогрейка, ботинки с обмотками, автомат и он сам. Немцы получат подтверждение, что тут работала советская разведка, а не просто кто-то напортачил со спичками. Дальше они усилят охрану, ускорят вывоз остатка и, что самое хреновое, сообразят, чем именно русские интересовались.

А вот третья причина, она, пожалуй, самая сильная. Копыто и Пахомов с Данилкой ходили за реку вместе. Как же его теперь оставить, он ведь свой. Разведка своих не бросает – круг замкнулся.

Мы отошли метров на двести, до следующих развалин, залегли за грудой битого кирпича. Немца аккуратно положили рядом с Данилкой. Дальше начиналось открытое место, а за спиной полыхало полкомбината. Выйдем из укрытия – считай окажемся на сцене под софитами.

– Три минуты отдыхаем, – распорядился Пахомов.

На самом деле причина остановки была не в отдыхе, старший сержант пытался сообразить, как нам выбраться из ситуации, которая была максимально дерьмовой. И судя по хмурому лицу, пока у разведчика не было вариантов.

А вот у меня кое-что появилось. Четкое понимание – возвращаться, как пришли, нельзя. Не дойдем. По крайней мере конкретно переправляться через реку.

До лодки разведчиков километр вдоль берега. Открытого, подсвеченного полыхающим заводом. Лодка на четверых. Нас семеро, считая пленного и Данилку. Значит, переправляться придется в два захода. А это самоубийство.

Думай, Волков. Думай. Соображай.

– Старший сержант, – позвал я через пару секунд. – Надо уходить по-другому.

Все присутствующие повернулись в мою сторону. Те, кто был в сознании и жив. Реакция у них была разная. Пахомов и Копыто смотрели с сомнением и уверенностью – ничего путного они сейчас не услышат. Карась и Светлов – внимательно, с надеждой.

– Другого варианта нет, – коротко отрезал Пахомов.

– Не торопись, – осек его Мишка. – Если Соколов говорит, что надо по-другому, значит, он уже в своей башке все просчитал. Давай, старлей, поясняй.

Я помолчал буквально пару секунд, додумывал свою же мысль, а потом выдал:

– У причальной стенки должна стоять лодка, катер, что угодно. Груз сюда пришёл водой. Баржами. У любого работающего причала есть служебная посудина. Концы разводить, вдоль борта ходить, к барже подойти. Без неё портовое хозяйство не работает вообще.

– Видели её? – уточнил Пахомов.

– Нет. Но она там есть.

Старший сержант посмотрел на меня как на дурака, однако спорить не стал. Задумался.

Слава богу. Потому что, начни он задавать еще какие-то вопросы, ответа не нашлось бы. А довод – логика и анализ говорят мне о наличии транспорта – для разведчика звучал бы абсолютно бредово.

Я выглянул из-за укрытия, посмотрел на завод.

Зрелище было эпическое. Рабочая часть комбината полыхала знатно. На фоне огня носились черные фигуры. Кто-то волок шланг, кто-то бежал с ведром, кто-то просто метался без всякого смысла. И все они орали дурными голосами. По факту, народу здесь оказалось больше, чем думали изначально.

– Фрицы не знают, сколько нас, – сказал я. – Группу видели только двое, один из них мертв, второй здесь. Но скоро сообразят, что пришли мы с воды. И туда же пойдут искать.

– Значит, дадим им направление, – принял решение Пахомов. – Расходимся. Часть двигается по тому же маршруту, отвлекает внимание. Остальные… – разведчик посмотрел на меня. – Остальные идут к причалу. Ну старлей, если ты ошибаешься…

Он мог бы не продолжать. Я и так понимал, в какую цену встанет моя ошибка, но был уверен, у немцев точно есть лодка.

– Мне нужен еще один человек, но не Копыто, – сказал Пахомов после короткой паузы. – Ефрейтор должен остаться со второй группой. Он ориентируется на местности, без него заблудитесь.

– Я пойду, – заявил капитан.

Мы со Светловым одновременно обернулись к Карасеву.

– Ты сдурел? – поинтересовался я у товарища.

– Нет, – вид у Мишки был категорично боевой. Я такой его настрой знаю. Он уже решил для себя, и никто капитана не переубедит. – Соколов должен вернуться живым и невредимым. Светлов… – Карась зыркнул на комсомольца, – тоже должен вернуться. Остаюсь только я.

– У тебя рука, капитан, – Пахомов перешел на «ты», и это было вполне объяснимо. Когда припекает, расшаркиваться с «товарищами капитанами» вообще нет возможности.

– Справлюсь, – усмехнулся Карасев. – Рука не нога. Она бежать не мешает. Наоборот, лишний довод. Нести Данилку и тащить фрица нужно здоровым. Ну и потом, не забывайте, кто командир группы. Я так решил, и точка. За старшего останется Соколов.

– Добро, – согласился Пахомов, затем обернулся ко мне. – Спрошу еще раз, уверен про лодку?

– Сейчас выясним, – ответил я и на корточках подобрался к фрицу, который был в отключке.

Светлов придушил его качественно, приходить в себя вражина пока не собирался. Ну ничего. Будет добровольно-принудительно.

Есть у меня один приемчик, я его уже использовал в новой жизни. Под углом нижней челюсти, сразу за мочкой уха, имеется впадина. Там проходит чувствительная ветвь тройничного нерва. Вдавливаешь большой палец, и человека прошибает болью, которая пробивает любой обморок. Скотский метод. Зато работает.

Вытащил кляп, зажал фрицу рот ладонью, вдавил палец.

Немца выгнуло. Глаза распахнулись, он втянул воздух через нос и дёрнулся всем телом. Я держал.

– Тихо, – сказал ему в ухо по-немецки. – Сейчас уберу руку, попробуешь крикнуть, убью. Понял? Кивни.

Фашист подумал немного, его взгляд метнулся по нашим лицам. Он повернул голову, увидел рядом Данилку, тихо хрюкнул и закивал.

Я убрал ладонь.

– У стенки стоит лодка. Где?

В ответ тишина. Ожидаемо. Думает, соображает, прикидывает, сможет ли за лодку что-то выторговать.

Я молча вытащил нож, поднес к горлу немца. Мыслительный процесс мгновенно ускорился. Уложился в пару секунд. Гнида заговорил, коротко и по существу. У второго пала, под сходнями, накрыта брезентом, конец на кольце, вёсла внутри.

– Вот и молодчина, – вставил кляп обратно, повернулся к товарищам. – Все всё поняли?

Пахомов кивнул, поднялся.

– Значит, расходимся, – резюмировал он. – Встречаемся на том берегу. Старая ветла у самой воды, Копыто ее знает. Ждем друг друга два часа. Если одна группа так и не пришла, вторая уходит к нашим позициям.

Карась с Пахомовым ушли влево, к насыпи. Мы подняли фрица и двинулись в противоположную сторону – к пакгаузу, к воде. Впереди Светлов, за ним я с пленным, замыкал Копыто с Данилкой на плече.

Немец, кстати, двигался нормально. Не упирался, не спотыкался нарочно, под ноги смотрел. Наверное, понимал, что сейчас лучше не сопротивляться.

Плиту, возле которой убили Данилку, обошли стороной. Копыто на неё даже не посмотрел. Остановились шагов через десять у очередной кучи строительного хлама. Начинался самый сложный отрезок пути.

В то же мгновение со стороны насыпи началось то, ради чего Пахомов и Карась рискнули жизнью. А они, чего уж скрывать, рискнули.

Сначала раздался треск. Смачный, громкий – кто-то ломился через сухой тростник, не разбирая дороги. Так шумит человек, которому плевать, слышат его или нет. Или тот, кто очень хочет, чтобы его услышали.

Следом от ворот закричали немцы. Они, естественно, среагировали на шум. По территории заметались фонари. Только теперь они двигались не к пожару, а от него – к северной окраине, к насыпи.

Хлопнул выстрел. Второй. Потом заработал пулемёт, короткими очередями, в белый свет.

Я мысленно перекрестился. Только бы Мишка и Пахомов не пострадали. Они сейчас нарочно перетягивают все внимание на себя, дают нам спокойно уйти.

– Идём, – шепнул я. – Быстро. Пока фрицы заняты.

Мы снова рванули вперёд. Прошли вдоль длинного цеха, того самого, где половину крыши снесло взрывом. Стена у него глухая, кирпичная, метров на семьдесят, и стояла она ровно между нами и пожаром. Вдоль неё тянулась сплошная полоса тени.

Метров через триста Светлов поднял кулак. Мы замерли.

Тень укрывала нас на сто баллов, но в нашу сторону кто-то двигался. Его комсомолец и заметил.

Шагах в тридцати от укрытия, по освещённому, протопали двое. Без оружия, с вёдрами. Видимо, еще тыловые. Пока остальные фрицы пытались догнать врага, эти упорно продолжали тушить пожар.

Я стоял и почти не дышал. При этом, на всякий случай, ткнул финкой пленному фрицу под ребра. Он скосил глаза вниз, потом посмотрел мне в лицо. Выражение моей физиономии было весьма говорящее – дернешься или пикнешь, тебе хана.

К счастью, «пожарные» не заметили чужого присутствия. Когда человек полчаса пялится на огонь, темнота для него превращается в сплошную чёрную стену.

Мы дождались, пока немцы уйдут на приличное расстояние и скроются за руинами, только потом снова двинулись вперед.

Спустились вдоль пакгауза, обошли его с торца. Того самого, где Мишка загремел жестью. Тело часового, которого я убил, уже исчезло. Значит, реально нашли. Ну и черт с ним.

От пакгауза до воды оставалось всего ничего.

Стенка открылась внезапно. Только что были развалины – и вот уже она.

Причальная стенка – штука простая. Бетонный обрыв берега, метра три высотой. Сверху ровная площадка с кнехтами и палами, снизу чёрная вода. Между ними ничего, гладкая отвесная плита. К такой стенке баржа притирается бортом, и груз идёт прямо с палубы на площадку. Чтобы человеку попасть с площадки к воде, ставят сходни. Деревянный настил на стойках, спущенный от кромки вниз.

Вот вторые сходни от угла нам и нужны. Под ними что-то темнело.

Со стороны насыпи снова раздалась стрельба. Звуки сдвинулись дальше, севернее. Мишка и Пахомов уводят фрицев. А значит, все, кто представляет для нас опасность, догоняют наших товарищей и сосредоточены на северной стороне.

До сходней оставалось метров сорок. Но это были самые поганые сорок метров. Проскочить их надо по открытому пространству, при полном освещении. Обойти никак, спрятаться не за чем. Здесь только бегом и только рассчитывая на удачу.

– Жди здесь, – велел я Копыту. – Немец на тебе. Мы идем первыми, потом вернусь за вами.

Ефрейтор молча кивнул, устроил на землю Данилку, прислонив спиной к бетонной перегородке, принял у меня фрица.

Светлов наблюдал за нашими манипуляциями без комментариев. Как только я обернулся и подал ему знак, сразу рванул вперед. Перемещался он всё так же – быстро, низко, ни одного лишнего движения. Комсомолец из комендатуры остался где-то там, на школьном дворе. Сейчас это был чертов профи.

Я пошел следом. Эти долбаные сорок метров ухитрился проскочить за секунду.

У кромки Митя лёг на бетон, перевалился через край и скатился вниз, на настил. Я повторил. Спустились до самой воды, залезли под сходни, в промежуток между настилом и стеной. Тесно, мокро, воняет тиной. Зато нас теперь не видно ни с площадки, ни с реки. Замерли, прислушиваясь.

Лодка была именно такая, как я рассчитывал. Метров шесть, борт высокий, нос тупой, четыре банки поперёк. Тяжёлая, надёжная, как сундук. Внутри вёсла, черпак и моток промасленной верёвки.

Честно говоря, стало даже как-то легче дышать. До последнего боялся, что ошибся сам и что немец соврал.

Аккуратно стянули брезент, свернули, сунули под настил.

Конец был заведён на рым – стальное кольцо, вмурованное прямо в бетон, у самой воды. Повезло. Иначе пришлось бы карабкаться обратно на площадку, чтобы отвязать лодку, а это минут пять на самом виду.

Светлов с сомнением посмотрел на разбухший от влаги узел, вытащил нож, глянул вопросительно.

– Нет, – качнул я головой. – Резать нельзя. Веревка нам понадобится.

В итоге возились минуты две, но с узлом все-таки разобрались. Лодку стянули вдоль стенки. Потихоньку, придерживая, чтоб не грохнула бортом о бетон.

Внезапно наверху раздался топот.

Я вжался под сходни, задрал голову. Двое. Дошли до края, остановились ровно над нами.

Говорили между собой тихо, но суть их беседы была предельно ясна. Пока остальные гнались за неизвестным врагом, устроившим пожар, этих двоих отправили караулить причал. Все-таки среди фрицев нашелся один сообразительный, кто допустил, что слишком активный процесс на северной стороне может отвлекать от южной.

Светлов посмотрел на меня. В глазах комсомольца читался вопрос, и он был предельно простой – выскакиваем? Я мотнул головой. В открытую нельзя. Будет шум, а шума нам на сегодня хватило с лихвой. Показал два пальца. Ткнул себе в грудь, потом влево. Мите – вправо.

Первый немец шагнул на сходни.

Настил над нами шёл под уклон, вниз, к воде. Значит, тот, что спускается, через два-три шага пропадет из виду того, кто остался наверху. Еще один плюс в нашу пользу – наверху пожар, внизу чёрная яма. Второй фриц сейчас смотрит в темноту и не видит там ничего.

Я замер. Ждал.

Когда сапог фрица коснулся нижней ступени, поднялся. Он даже не понял, что происходит. Из темноты появилось что-то большое, поймало за шинель и утащило под настил. Дальше было некрасиво. Но по-другому в подобных ситуациях и не бывает. Приложил немца затылком о стойку, зажал рот, полоснул по горлу ножом. Он успел дёрнуть ногой и стукнуть каблуком о доску.

Один раз. Негромко. Но и этого хватило.

Второй фашист, который остался наверху, окликнул друга по имени. Никто, ясное дело, не ответил. Он окликнул ещё раз, потом снял автомат с плеча и шагнул на сходни.

Спускался осторожно. Медленно, по одной ступени, ствол держал вперёд, голову опустил – пытался разглядеть, что там внизу, в темноте.

Правильно делал. Только смотрел не туда.

Светлов был не под настилом, а сбоку, у стойки. Когда фриц оказался на середине лестницы, Митя просто протянул руку между досками и рванул его за щиколотку на себя.

Ноги у немца ушли вперёд, он всей спиной приложился о ступени и поехал вниз. Почти сразу фриц оказался в воде, не без Митиной, конечно, помощи. Плюхнуло знатно. Я аж поморщился.

Светлов соскользнул следом, ухватил врага за шею, притопил и держал почти две минуты. Чтобы наверняка. Потом затолкал под настил, в темноту, и вылез обратно.

Всё это комсомолец проделал, стоя по грудь в воде. А на дворе, между прочим, март месяц. Но он даже не поморщился.

Грузились молча. Данилку уложили на дно между банками. Немца сунули туда же, лицом вниз. Расселись сами. Лодка приняла всех и даже не осела толком. Хорошая посудина.

Я оттолкнулся веслом. Течение подхватило сразу.

Первые сто метров шли вдоль стенки. Гребли мы с Копытом, Светлов вычерпывал воду.

На северной стороне стало совсем громко. Пулемёт лупил длинной очередью, без пауз, по звуку было понятно – работает он не по цели, а по площади. Просто засыпает свинцом кусок поймы.

Потом рванула граната. Похоже, ответил кто-то из наших.

Пулемёт заткнулся. Секунд на десять, не больше. Тут же заорали немцы – сразу с нескольких сторон. Потом ударил второй пулемёт, с другой точки. Фашисты полностью сосредоточились на конкретном квадрате. Ещё через несколько минут стрельба сместилась. Заметно, метров на триста севернее. Мишка с Пахомовым уводили их за собой, шаг за шагом, вглубь поймы.

Стенка кончилась, нас вынесло на большую воду и тут же потащило течением.

Стрельба гремела ещё минут пять. Потом стала реже, пока совсем не стихла. Вот это мне не понравилось больше всего. Тишина в такой ситуации означает одно из двух. Либо наши оторвались и немцы потеряли след. Либо не оторвались, и стрелять больше не в кого.

– Не боритесь с течением, товарищ старший лейтенант, – тихо сказал Копыто. – Гребём поперёк. Куда вынесет, туда и вынесет.

Минут через сорок выбрались на противоположный берег и почти сразу нашли ветлу, о которой говорил Пахомов. Залегли в тростнике, в двадцати метрах от дерева, приготовились ждать. Пожалуй, это было самое долгое и самое тревожное ожидание в моей жизни. О плохом старался не думать, утешал себя одной мыслью – это же Мишка Карась. Он и не из такого дерьма выбирался.

Копыто за это время не сказал ни слова. Светлов вообще лежал неподвижно, будто спал.

Начало светать. Значит, время вышло, надо поднимать людей и уходить к своим.

Я уже открыл рот, чтобы отдать команду. И тут слева зашуршало. Копыто повернулся на звук, положил ладонь на автомат.

Из тростника выбрались двое.

Первым шел Пахомов. За ним Мишка – весь в грязи, перевязь съехала набок, левая рука висит плетью.

– Живые, – констатировал ефрейтор.

– Все нормально? – спросил я.

– До дамбы увели. – Пахомов сел прямо в грязь. – Потом капитан в воду свалился.

– Не свалился, – буркнул Мишка. – А лёг. Это было стратегическое решение.

– Так точно. Легли, – согласился разведчик.

– Молодцы, – коротко прокомментировал я.

На самом деле меня буквально распирало от радости. Вот он, Карасев, живой и частично невредимый. Значит, все отлично. До своих теперь по-любому дойдем.

Глава 10

До своего расположения мы добрались к семи утра, это было значительно позже оговоренного времени. Ко всему прочему еще и вышли не там, где заходили. Пахомов увёл группу километра на два южнее.

И тут возникла небольшая проблема.

Берег вдоль Одера от Альтдамма и вниз по течению держат разные части. У сто пятидесятой свой участок, у соседей свой. Мы уходили от одних, а вернулись к другим. До Альтдамма отсюда километров пять, до тех, кто нас вчера выпускал, – все восемь.

В боевом охранении сидели чужие. Стрелковый полк соседней дивизии, к контрразведке фронта отношения не имеющий, про нашу вылазку не знающий и знать не обязанный.

Реакция у них была соответствующая. Из тростника в предутренней мути лезет компания в мокрых телогрейках без погон. С трупом на плече, со связанным немцем посередине – спасибо, что сразу не пристрелили.

Секрет засёк нас метров с пятидесяти.

– Стой! Кто идёт⁈ – раздался молодой, но очень суровый голос.

Ясное дело, мы встали. Пахомов гаркнул пропуск.

Только вот пропуск был вчерашний. Тот, что старший сержант получил перед выходом, у себя, в сто пятидесятой. Действовал он до полуночи, а сейчас на часах семь утра.

Но какой-никакой эффект вышел. Правильное слово, пусть и не сегодняшнее, боец услышал. Значит, вполне возможно, не немцы, а свои и, скорее всего, заблудившиеся.

Стрелять не стал. За что ему отдельное спасибо.

– Ложись! Руки в стороны! – последовала вторая команда.

Легли. Прямо в грязь, все шестеро.

Дальше пошли переговоры. Из траншеи вызвали сержанта, сержант вызвал взводного, взводный кому-то звонил.

Проверяли, само собой, не слово. Слово мы уже сказали. Проверяли нас: кто такие, из какой части, кому подчинены и какого чёрта делаем в чужой полосе на рассвете.

Минут двадцать проверяли.

Мишка всё это время лежал носом в жиже и высказывался. Тихо, зато развёрнуто и с подробным разбором того, кто и куда должен пойти.

В итоге нас признали, и все обошлось. Могло и не обойтись. Нервный боец в карауле – и вся ночь закончилась бы в двадцати метрах от своих окопов.

Через минуту нас уже вели по траншее.

Дальше пошла обычная фронтовая волокита. Взводный сдал непонятную, но вроде бы опознанную группу в штаб батальона, оттуда позвонили в полк, из полка в дивизию, из дивизии – в комендатуру Альтдамма. Ещё через полчаса за нами прислали полуторку.

Ехали молча. Данилку положили в кузов, накрыли плащ-палаткой. Немец сидел у борта, скрючившись, и таращился в одну точку. Мишка привалился к кабине и, по-моему, спал с открытыми глазами.

Пахомов, как и Копыто, за всю дорогу не сказали ни слова.

В Альтдамм въехали в начале десятого.

Дальше всё пошло по накатанной. Старший сержант забрал Копыто и Данилку, ушёл в расположение разведроты. Пленного я велел определить в ту же каморку, где вчера сидел первый немец. Ключ забрал себе.

Мишку отправил к фельдшеру, но тот, конечно же, начал упираться. Пришлось снова отвести, под ручку, как барышню. Правда, «барышня» всю дорогу материлась и норовила сбежать, но я справился.

Только после этого добрался до нашего кабинета.

Зотов сидел на полу среди аккуратных бумажных стопок ровно в той же позе, в какой мы его оставили вчера вечером. То есть все это время лейтенант упорно продолжал работать с документами. Говорю же, киборг какой-то, а не офицер.

Только я переступил порог, он тут же вскочил на ноги, открыл рот, чтобы отчитаться о проделанной работе. Я осек его, устало махнув рукой:

– Лёня. Потом.

Он помолчал пару секунд, потом браво ответил:

– Есть, товарищ старший лейтенант!

Я прошёл по комнате, покрутил головой.

– Форма где?

Вчера, когда уходили с Карасевым в свой ночной поход, оставили гимнастёрки, галифе, сапоги и бушлаты здесь, в кабинете.

– Отнёс к печке, товарищ старший лейтенант, на первый этаж, – доложил Зотов. – Вашу и товарища капитана. Я их почистил малясь, так они сушатся. Тут холодно, а там топят круглосуточно.

Я хмуро посмотрел на лейтенанта. Вот ведь удивительный вопрос: почему он меня раздражает, когда так старается. Мало того что всю ночь ковырялся с бумагами, так еще и нашу с Мишкой форму вычистил.

– Тащи сюда, – велел я. – И ведро воды прихвати. Холодной, тёплой – любой. Умыться хочу.

– Есть!

Зотов рванул к выходу и через мгновение испарился за дверью.

Я стянул с себя чужой ватник, ватные штаны и обмотки. За ночь всё это превратилось в мокрое грязное тряпьё. Бросил в угол. Пусть лежит.

И тут, как назло, дверь без стука распахнулась, на пороге обозначился майор Ласточкин. А я в одних кальсонах, да и те скорее похожи на половую тряпку, чем на нижнее белье.

Товарищ Гнида окинул меня выразительным взглядом с головы до ног. Мой внешний вид его явно поразил до глубины души, но не остановил. Ласточкин один черт запёрся в кабинет и замер напротив меня, сложив руки за спиной. На животе у него мотылялся офицерский планшет, и самое поганое – он был счастлив. Впервые за всё время нашего знакомства товарищ Гнида выглядел абсолютно счастливым человеком.

– Товарищ старший лейтенант, – ласково прокурлыкал Ласточкин. – Где капитан Карасев?

– У фельдшера.

– Хорошо. Тогда с вами поговорю.

Он достал из планшета лист, положил на подоконник. Разгладил ладонью. Бумага была сложена вчетверо, с крепкими заломами, и текст на ней машинописный. Значит, пришла сверху. Ласточкин свои опусы строчит от руки и складывать пока не стал бы.

– Первое, – майор поднял руку, загнул мизинец. Все у него через жопу, даже считать начал не с указательного и не с большого. – Задержанный, доставленный вашей группой, взят в полосе сто пятидесятой стрелковой дивизии. Не зарегистрирован. Не осмотрен. Содержится вне охраняемого помещения. Опять. Вы второй раз за сутки игнорируете правила и устав. Прошу сдать пленного в подвал в течение часа.

Товарищ Гнида набрал воздуха в грудь, приготовился к продолжению своей пламенной речи. То есть начал он с малого. Разогревался.

– Второе, – безымянный палец загнулся вслед за мизинцем. – При проведении мероприятия погиб красноармеец Гуров из разведроты дивизии. Объяснительных ни от вас, ни от капитана Карасева не поступало. Без них командир разведроты не может подать донесение о потерях.

Тут крыть было нечем. Он прав. Но с другой стороны, мы так-то вернулись в комендатуру полчаса назад. И в первую очередь меня беспокоило Мишкино состояние.

– Третье. – Майор сделал паузу. Красивую такую, отрепетированную. – Сегодня ночью, между двумя и тремя часами, на западном берегу, севернее Штеттина, произошло возгорание объекта. Зарево наблюдали посты ВНОС, наблюдатели артиллерийских полков и, до кучи, весь передний край. Донесения ушли в штаб дивизии, оттуда в армию. Товарищ командир дивизии сегодня утром потребовал объяснений, что горело в полосе его наблюдения.

Ласточкин посмотрел на меня очень внимательно.

– И знаете, что самое интересное, товарищ старший лейтенант? В том же самом направлении через боевые порядки дивизии на ту сторону ушла оперативная группа Управления контрразведки фронта. С моими, между прочим, разведчиками.

Я мысленно усмехнулся. Ну да. «Своими» они для майора стали ровно в тот момент, когда один из них погиб. До этого были дивизионные, из разведроты, к отделу контрразведки отношения не имеющие. А тут – отличный повод, чтобы дрюкнуть нас с Карасевым. Теперь-то, конечно, свои.

Ласточкин выдержал ещё одну паузу, а потом по-доброму, по-отечески, спросил:

– Так что горело, товарищ старший лейтенант?

Забавная ситуация. По идее я должен ответить правду. Вот только эта правда звучала так: немецкий тыловик со страху пальнул в темноту, пуля дала рикошет от трубы, искра ушла в разлитый мазут, дальше загорелось само.

Всё честно, от первого до последнего слова. Только проверить это невозможно в принципе. Даже при том, что у случившегося было пять свидетелей. Немца в расчет не берем, а Данилка уже ничего сказать не сможет. И это при том, что наша вылазка должна была пройти максимально тихо. Никакие пожары не предусматривались.

– Завод синтетического горючего, – ответил я. – Горел он, товарищ майор.

– Прекрасно. – Ласточкин кивнул. – И кто его поджёг?

– Немцы.

Майор поднял брови. Медленно так, с удовольствием от собственной театральщины.

– Немцы?

– Так точно. Открыли беспорядочный огонь по своей же территории. Один из выстрелов дал рикошет. На заводе горючего, товарищ майор, это чревато последствиями.

– Понятно. – Ласточкин помолчал, разглядывая меня, как вошь на собаке. – То есть группа контрразведки фронта ушла за реку, а немцы взяли и сами сожгли свой комбинат. Совершенно случайно.

– Именно так.

– Красивая история.

– Зато правдивая.

– Не сомневаюсь, товарищ старший лейтенант. Ни секунды не сомневаюсь. – Он снова подошел к подоконнику, взял тот самый лист, тряхнул им в мою сторону. – Только вот незадача. Я получил запрос из штаба дивизии с требованием пояснить, что произошло на противоположном берегу. Уже с рассветом он был у меня. Так что вам свою историю придется изложить письменно. И там уже пусть разбираются, насколько она правдивая.

Вот теперь все встало на свои места. Ласточкин явился не столько из-за пленного, сколько озвучить требование о письменном отчете. Чтобы в нужный момент точно так же тряхнуть очередной бумажкой и спросить: а что это вы, товарищ Соколов, устроили на территории противника без санкции на диверсионные действия?

Причем санкции у нас, между прочим, реально не было. Вадис разрешил разведывательный выход. А мы вернулись на несколько часов позже, с одним трупом, одним пленным и сожжённым заводом. Формально – превышение по всем пунктам.

– Напишу, – ответил я.

– Вот и славно. – Ласточкин двинулся к двери. У порога остановился, как всегда. Любит он вот эти драматические моменты. – Напомню, задержанный в течение часа должен быть в подвале. Если через час его там не увижу, буду вынужден отразить это отдельно.

Дверь за майором закрылась тихонечко и очень аккуратно.

Я постоял, посчитал до десяти. Гнида. Самая настоящая. Но сейчас он прав, и к его словам не подкопаешься. Но тут мы снова упираемся в одну важную деталь. Фрица Ласточкину отдавать нельзя. Этого тем более. Сначала мне необходимо изучить журнал, а потом поговорить с немцем, допросить его. И тут в пять минут не уложишься, как было с предыдущим фашистом.

В коридоре послышались шаги. Через мгновение в дверь протиснулся Зотов. В одной руке он держал ведро с водой, в котором плавал ковшик, в другой – полотенце.

Умывался я прямо посреди кабинета, лейтенант поливал из ковшика. Вода моментально стала чёрной. Оттёр рожу, шею, руки до локтей. Стало значительно легче. Лёня метнулся к ящику, притащил мне мою форму. Гимнастёрка и правда оказалась чистой и чуть тёплой, от неё пахло печкой. Натянул одежду, застегнулся, приладил ремень, влез в сапоги.

Впервые за десять часов почувствовал себя старшим лейтенантом Соколовым, а не человеком без имени и звания.

Только закончил переодевание, в кабинете нарисовался Светлов. Он исчез сразу, как только мы въехали в комендатуру. Формально отправился привести себя в порядок. Чем на самом деле занимался почти час, черт его знает. Спросить не спросишь, а гадать бесполезно.

По крайней мере вернулся он переодетый, сухой, физиономия свежая.

– Товарищ старший лейтенант! – бодро выдал комсомолец с порога. – Лейтенант Светлов готов к несению службы!

Я молча посмотрел на него, а потом сообразил. Ну, да. В кабинете находится еще Зотов. В большей мере спектакль для него. Значит, придется подыгрывать.

– Замечательно, лейтенант Светлов, – кивнул я Мите. – Товарищ майор Ласточкин требует сдать задержанного в подвал. В течение часа.

Комсомолец моргнул несколько раз, отчего вид у него стал максимально глупый. Хотя в реальности он быстро переваривал полученную информацию. И судя по усмешке, мелькнувшей во взгляде, переваривал успешно.

Светлов понял, зачем я это произнес вслух. При Зотове мы откровенно говорить не можем, но конкретно сейчас требуется вмешательство начальства, чтобы немца оставили нам. Очень быстрое вмешательство. Ни я, ни Карась за десять-пятнадцать минут с руководством не свяжемся, нам для этого надо снова просить Ласточкина. А уж тот точно что-нибудь придумает, чтобы потянуть время.

Но Светлов – другая история. У него сто процентов найдется выход из ситуации.

– А может, попросить кого-нибудь? – предложил Митя с самым честным видом на свете. – Ну, чтобы товарищу майору сверху сказали. Так же можно?

– И кого ты попросишь? – не выдержал Зотов.

– У меня знакомый есть! Среди связистов! – обрадовался комсомолец. – Мы с ним вчера курили, хороший мужик. У него линия на Управление напрямую идёт. Товарищ старший лейтенант, разрешите сбегаю?

Зотов посмотрел на него так, как смотрят на человека, предложившего решить вопрос с Гитлером через сестру двоюродного дяди.

Я никак не стал комментировать высказывание Светлова, просто махнул рукой, мол, беги куда хочешь. Комсомолец тут же испарился за дверью.

Но перед тем как выйти, тихонько посоветовал мне заниматься делами, пленного пока никуда не вести. С допросом тоже не торопиться. Сказано это было, естественно, с комсомольской наивностью, как предположение, мол, вам, товарищ лейтенант, теперь, наверное, только с бумажками заниматься, пока вопрос решится. Но я суть уловил четко. Таким образом мне отдали конкретный приказ.