Текст книги "Смерш - 1945 (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Из города вышли в половине девятого, когда окончательно стемнело.

Разведчиков с нами было трое, как и договаривались изначально.

Старший – старший сержант Пахомов, лет тридцати, коренастый, с плоским неподвижным лицом. Первый вопрос, который он нам задал, – умеем ли мы плавать. Я и Карась ответили, что умеем, Светлов со счастливой физиономией сообщил, что в школе плавал за сборную. Пахомов посмотрел на комсомольца внимательно, но промолчал.

Вообще, судя по мрачному выражению физиономии сержанта, он не сильно горел желанием тащить троих смершевцев на немецкую территорию и отвечать за них головой. А ему так и сказал взводный, старший лейтенант Дёмин: – отвечаешь головой. По мнению Пахомова, его родная голова стоила гораздо больше, чем наша троица, но эти мысли сержант, само собой, держал при себе.

Второй – красноармеец Гуров. Данилка, как звали его свои. Худой пацан с оттопыренными ушами, лет двадцати, не больше. Этот, наоборот, трещал без умолку, пока Пахомов не цыкнул. После чего Гуров заткнулся мгновенно, будто его выключили.

Третьего звали Ваня Копыто. Не Копытов – именно Копыто. Он сам так представился и посмотрел с вызовом, будто ждал, что кто-то заржёт. Никто не заржал. Здоровенный мужик под сорок, ефрейтор. Нёс половину общего барахла и не выглядел особо озабоченным этим фактом.

Барахла, впрочем, взяли немного.

Моток репшнура метров на двадцать – вещь универсальная, с его помощью и переправляются, и вяжут кого надо. Сапёрная лопатка. Топорик. Ножницы по проволоке, одни на всех. Плащ-палатки скатками. Котелок, чтобы воду из лодки вычерпывать. Ракетница с тремя ракетами – на самый поганый случай, если придётся обозначить себя для своих.

Рацию в такие походы никто не берет. Радист – плюс один человек и плюс двадцать кило, которые придётся тащить через воду. А работать из-за реки он всё равно не сможет: у фрицев пеленгаторы не хуже наших, и первую же передачу накроют минами через четверть часа.

Ну и запасные диски с рожками, куда ж без них.

Отдельно Копыто сунул за пазуху кляп и пару жгутов. Хотя языка мы брать не собирались.

– Так, на всякий, – пояснил он, поймав мой взгляд. – Мало ли кто под руку подвернётся.

Одевали нас разведчики сами. Причём в приказном порядке.

Началось с того, что Пахомов посмотрел на мой бушлат и коротко изложил своё мнение:

– Снимайте, товарищ старший лейтенант. В нём, если что, потонете в момент.

Возразить было нечего. Бушлат в воде набирает как губка и весит потом с полтонны.

В итоге все трое переоделись в телогрейки и ватные штаны, точь-в-точь как разведчики. Ботинки с обмотками вместо сапог – сапог в болоте засасывает и остаётся там навсегда, вместе с портянкой и хорошим настроением. Шапки с завязанными ушами. Каски не рассматривали даже теоретически: тяжёлые, гремучие и обзор режут.

Погоны сняли все. И разведчики, и мы.

Документы, письма, награды – всё осталось в комендатуре. Так положено. Взяли фрицы – значит, взяли просто человека в телогрейке. Ни фамилии, ни звания, ни части.

Я застегнул чужой ватник, затянул ремень и поймал себя на забавной мысли.

Восемь часов старшего лейтенанта Соколова не существует. Совсем. И если что-то пойдёт не так, никто и никогда не узнает, кто именно остался в этом болоте.

Хотя, если разобраться, старшего лейтенанта Соколова не существует уже почти два года.

Карасю с его рукой пришлось хуже всех. Телогрейку на перевязь нормально не натянешь, левый рукав распороли по шву. Мишка ругался сквозь зубы, а Пахомов смотрел на эту процедуру мрачно и молчал.

Светлову ватник достался на два размера больше.

– Товарищ старший сержант, а поменьше нету? – жизнерадостно поинтересовался комсомолец, затем развел руки в стороны, демонстрируя несоответствие ватника и тела.

– Нету, – отрезал Пахомов.

– Ну и ладно! – обрадовался неизвестно чему Митя. – Зато тепло.

Мишка отвернулся и что-то беззвучно сказал стене. По-моему, матом.

Оружие взяли лёгкое. Я – свой ППС, короткий, со складным прикладом, плюс табельный ТТ. У Мишки то же самое, только автомат он повесил так, чтобы можно было работать одной рукой. Разведчики шли с ППШ.

И ножи. У всех.

Лица и руки мазали грязью прямо во дворе, из лужи. Кожа в темноте бликует сильнее всего остального, а белое пятно физиономии видно метров за тридцать даже без луны.

– Как в кино, – сообщил Светлов, размазывая грязь по щекам.

– Ага, – согласился Копыто с максимально мрачным лицом. – Сплошная комедия.

После долгих сборов, наконец, выдвинулись из города.

Шли гуськом. Пахомов первым, за ним Копыто, потом мы с Карасём, следом Светлов, Данилка замыкающим. Порядок определил старший сержант, коротко и без объяснений: сначала свои, потом «гости», потом опять свой. Логика понятная. Гости в середине, чтобы под ногами не путались и никуда не делись.

Мишка двигался молча. Он шёл, придерживая левую руку у груди, смотрел в затылок Копыту и ни разу не обернулся на Светлова. Вообще ни разу. Будто позади него топал не человек, а функция.

Вообще, Карась завелся еще с момента, когда определяли состав группы. Вадис разрешил трёх от нас, и третьим по всем раскладам должен был идти Зотов. Но появление Светлова похерило все наши планы. Как только Ласточкин узнал, что к группе присоединится еще один человек, уперся намертво. Мол, говорили три, значит трое и пойдут. Выбирайте, товарищи командиры, кого из двух лейтенантов возьмете с собой.

Карась, конечно, был за Зотова, но тут Мишкино мнение мало чего решало. Я тихонько сказал ему, что Светлова по-любому придется брать с собой. В итоге Зотов остался в комендатуре, чему он тоже, мягко говоря, был не рад, а комсомолец пошел с нами.

Город кончился быстро.

Последние дома стояли чёрные, без стёкол, кое-где ещё тлело внутри. Дальше пошли огороды, потом какие-то сараи, потом началась низина. Земля сразу сделалась вязкой. Нога уходила в грязь по щиколотку и вытаскивалась с громким чавканьем. По крайней мере у меня, Карася и Светлова. Разведчики даже по этому месиву ухитрялись двигаться беззвучно.

– Ноги ставьте на кочки, – не оборачиваясь, бросил Пахомов. – Иначе по колено уйдете.

Совет оказался дельным. Правда, озвучен он был с опозданием. Ровно в тот момент, когда я до колена и провалился.

– Ой! – жизнерадостным шёпотом сообщил сзади Светлов. – А что другой дороги не было? Посуше?

Копыто впереди хрюкнул. Мишка не обернулся, но лицо у него стало такое, будто он готов прямо сейчас, в присутствии трех посторонних, задушить Митю своими руками.

Светлов на самом деле изображал из себя идейного дурачка всю дорогу от комендатуры. Причём изображал вдохновенно, с полной отдачей. Восторженный лейтенант, впервые попавший на настоящее задание – вот его роль на сегодня.

Сначала докопался к Пахомову, страшно ли тому ходить за линию фронта. Потом минут двадцать восхищался, какая у разведчиков сложная и почётная служба. Потом спросил у Данилки, сколько тот взял языков лично. А потом Пахомов не выдержал и рявкнул – если кто-то сейчас не заткнется, то отправится обратно в город. Потому как идем мы не на прогулку и там светские беседы вести точно не стоит.

На самом деле играл Светлов как раз в первую очередь для разведгруппы. Через восемь часов мы с ними разойдемся по своим делам и запомнят парни Пахомова одно: был какой-то лейтенантик при особистах, восторженный, бестолковый, ноги промочил. Никаких других деталей нет. Идеально.

Прошли километра полтора. Артиллерия работала где-то южнее, редко, без энтузиазма – так бьют не по цели, а по расписанию, чтобы фрицы не расслаблялись. Над рекой висела мутная взвесь. Не туман даже, а сырость, поднятая от воды. Луны не было. Ветер тянул с севера.

Погода – лучше не придумаешь.

Правда, вместе с погодой мы получили соответствующую температуру. Днём ещё ничего, а ночью, у воды, пробирало насквозь. Особенно когда обмотки уже мокрые, а до реки топать и топать.

– Соколов, – негромко позвал Мишка.

– Что?

– Он с нами до конца пойдёт или на бережку посидит?

Вопрос был задан спокойно и достаточно громко, чтобы Светлов его услышал. Собственно, для этого и задавался.

– До конца, – ответил я.

– Ага. – Карась помолчал. – Ну, посмотрим.

И снова заткнулся.

Приятного мало. Я слишком хорошо знаю эту его манеру. Когда Мишка орёт и матерится – нормально, рабочее состояние. А вот когда цедит по два слова в час, значит, внутри всё кипит и крышечку прижимает исключительно сила воли.

Впереди зашуршало. Пахомов поднял руку, все встали.

Старший сержант присел, поводил головой из стороны в сторону, послушал. Потом махнул – идем.

– Что там? – тихо спросил я, поравнявшись с ним.

– Тростник, товарищ старший лейтенант. Пойма началась.

Пахомов оказался прав. Минут через пять перед нами стеной встал тростник. Выше человеческого роста, густой, прошлогодний, сухой и ломкий. Двигаться сквозь такую преграду – дело не особо легкое. Особенно двигаться тихо.

Старший сержант развернул корпус вполоборота и пошел вперед, осторожно разводя стебли руками.

– Не ломайте, – сказал он тихо. – Раздвигайте и придерживайте, пока следующий не пройдёт. Когда ломается – звук разносит на километр.

Копыто показал наглядно. Развёл стебли предплечьем, придержал, дождался, пока я перехвачу их у него из-под руки, и только тогда отпустил. Ни треска, ни хруста.

У меня и у Карася не сразу получилось правильно. А вот Светлов, надо отдать должное, уловил суть с первого раза. Я специально оглянулся посмотреть. Шел лейтенант грамотно, экономно, без единого лишнего движения – и при этом ухитрялся сохранять на физиономии выражение человека, который впервые в жизни увидел камыш.

Талант, чего уж там.

Мишке с одной рукой пришлось тяжелее всех. Он приноровился отжимать стебли здоровой конечностью, но пару раз всё-таки хрустнуло. После второго раза Пахомов обернулся, посмотрел на капитана, но ничего не сказал.

Хотя, судя по физиономии, подумал многое.

Первый немецкий пост прошли буднично.

Пахомов забрал левее, увёл нас в протоку. Вода поднялась почти до колена, зато перестала хлюпать под ногами. Шли долго, минут сорок, и всё это время старший сержант держался левого края, будто обходил что-то большое.

Я сначала не понял зачем.

Потом справа, довольно далеко, в темноте мигнуло. Крохотный оранжевый огонёк, прикрытый сверху ладонью. Мигнул дважды и пропал.

Курит кто-то. На посту курить не положено ни в одной армии мира, а курят везде и всегда.

– Дамба там, – шепнул Пахомов, когда я поравнялся. – На дамбе пулемёт и трое. Стоят вторую неделю, никуда не уходят.

– И вы каждый раз в обход?

– Каждый. Полтора километра лишних. Зато живые.

Логика железная.

Хотя, если разобраться, крюк был не единственной нашей хитростью. Ветер тянул с севера, то есть от фрицев к нам. Значит, всё, что мы наворотили в тростнике за последние сорок минут, ушло в сторону от дамбы, а не на неё. Пахомов подстроился под ветер, ни слова об этом не сказав. Просто повёл так, как надо.

Я мысленно поставил старшему сержанту жирный плюс.

Вообще, чем дальше мы шли, тем яснее я понимал устройство немецкой обороны. Сплошной линии тут нет и быть не может – в болоте её держать некому и незачем. Фрицы плотно сидят там, где мы реально можем ударить: против Альтдамма, у переправы, и в самом Штеттине. А здесь, в пойме, они затыкают только те места, где по этой каше вообще можно пройти. Дамбы. Насыпи. Мостки через каналы.

Между этими затычками – дырки. Здоровенные, километровые, залитые водой и заросшие тростником.

В такую дырку мы сейчас и лезли.

Второй пост едва не сорвал нам всё.

Пахомов остановился так резко, что Копыто чуть не влетел ему в спину. Старший сержант постоял. Присел. Потом медленно, очень медленно опустился на четвереньки и махнул рукой назад – вниз, все вниз. Конкретно в данном случае имелось в виду не сесть вниз, а лечь.

Старший сержант, надо отдать ему должное, место выбрал грамотно. Мы тихонько опустились животами на залом, на слежавшийся прошлогодний тростник, который покрывал воду плотным слоем. Если бы не он, мы бы оказались в воде сантиметров на десять. А когда лежишь плашмя, это очень до хрена, особенно, если на улице март месяц.

Впереди, метрах в двухстах, звякнуло. Металл о металл. Котелок о пряжку. Похоже на то.

Потом заговорили. Двое, негромко, по-немецки. Ветер тянул от них к нам, и я смог разобрать суть разговора. Фрицы обсуждали смену, которая опаздывает.

Лежать пришлось минут десять.

Много это или мало – вопрос философский. Мне хватило. Ватник один черт напитался снизу, холод пополз по животу и по бёдрам. Очень быстро выяснилось, что дрожь – штука неуправляемая. Её нельзя перетерпеть или пересилить. Тело трясётся само, а вместе с ним трясётся и тростник, на котором лежишь.

Данилка слева от меня прижал подбородок к плечу и стиснул зубы. Я повторил его маневр, но, скажем прямо, помогало слабо.

Начал считать про себя, чтобы не думать о холоде. Сбился на четырёхстах.

Фрицы, как назло, развили активную деятельность.

Смена – дело шумное в любой армии. Тот, кто сдаёт, торопится быстрее свалить. Тот, кто принимает, ещё не проснулся и оттягивает момент. Раза три фрицы принимались ходить туда-сюда, под сапогами хрустела щебёнка на насыпи, лязгал металл. Один вообще спрыгнул вниз, к воде, и почти минуту стоял неподалеку от нас – шумно отливал в тростник. Слава богу, не в нашу сторону.

Пока немцы бестолковились и кружили на месте, мы не могли пошевелиться. Совсем. Человек, который ходит, слышит хуже сидящего, но зато смотрит по сторонам. А в темноте глаз цепляется только за движение. Поэтому и лежали.

Наконец фрицы угомонились. Голоса стихли, один из новоприбывших бросил что-то навроде – подремлю, все равно тишина, никто в эту срань не полезет.

Пахомов не двигался ещё минут пять. Слушал.

Потом медленно подтянул под себя одну руку, вторую и по-пластунски, не поднимая головы, сдал назад. Копыто подобрался к нему сам. Данилка тронул меня за плечо и мотнул подбородком: мол, туда.

Я подполз. Следом подтянулись Мишка со Светловым.

Легли головами внутрь, кучей, как выводок. Плечо к плечу, лица в двадцати сантиметрах друг от друга. Со стороны, наверное, выглядело идиотски, зато шептать можно было почти беззвучно, и никто не пропустит ни слова.

От Пахомова несло махоркой и мокрой ватой. Я вдруг сообразил, что от меня, скорее всего, тем же самым.

– Смена у них прошла, – выдохнул старший сержант. – Значит, сейчас свежие сидят. Эти пока бодрые, слушают в оба уха.

Он помолчал секунду.

– И вот что паршиво, товарищи командиры. Не было тут никого. В понедельник ходил – пусто было.

– Уверены? – так же шёпотом спросил я.

– Товарищ старший лейтенант, я тут четвёртый раз за неделю. Уверен.

Вот это мне сильно не понравилось.

Немцы усилили охранение. Не вообще, а конкретно на этом направлении, за последние трое суток. Причём поставили людей туда, где раньше было пусто и где по всем раскладам ничего интересного нет – болото, тростник, никакой дороги.

Значит, они прикрывают то, что за этим болотом.

Я покосился на Мишку. Судя по задумчивой физиономии капитана, он подумал ровно о том же.

– Обходим, – сказал Пахомов. – Ещё километр по воде. Времени потратим минут сорок.

– Обходим, – согласился Карась.

Вообще, конечно, сорок минут потраченного времени это слишком много, но пост реально надо обходить.

Пойма тянулась бесконечно. Кочки, вода, снова тростник, потом протока. Там вода опять поднялась до колена. Копыто без единого слова несколько раз помогал Карасю выбираться на кочку. Мишка морщился, но помощь принимал.

Часа через два я потерял всякое представление о том, где нахожусь. Одинаковые заросли, одинаковая чёрная вода, одинаковое небо без звёзд. Ориентиров – ноль. Как Пахомов держит направление, для меня осталось загадкой. Компасом он не пользовался ни разу.

Ещё через полчаса мы, наконец, остановились.

– Пришли. Дальше рукав, – сообщил старший сержант.

Я покрутил головой и с удивлением понял, что разведчик снова прав. Тростник обрывался, в темноте угадывалась открытая вода. Широкая. Другого берега видно не было.

– Лодка где? – спросил Карась.

– Тут. – Копыто уже возился в зарослях чуть левее. – Держим её здесь. Прикопали.

Лодка и правда имелась. Плоскодонка, тёмная, замазанная грязью, притопленная и заваленная тростником. Копыто с Данилкой выволокли её на мелководье, вычерпали воду котелком.

Посудина была рассчитана на четверых. Нас шестеро.

– Тесновато, – оценил я.

– Пойдёт, – сказал Пахомов. – В два захода не успеем, времени нет. Сядем плотно, грести буду я и Копыто. Остальным не шевелиться вообще. Совсем. Кто дёрнется – черпнём бортом, и тогда все, приплыли.

Он посмотрел на Мишкину руку.

– Товарищ капитан. Вы посередине садитесь.

– Я и с одной рукой грести могу, – набычился Карась.

– Не можете, – спокойно ответил старший сержант. – И не надо. Садитесь посередине.

Мишка попыхтел пару секунд, потом всё-таки согласился. Он прекрасно понимал, кто здесь главный. Пока идём до места, решения принимает Пахомов.

Лодку вывели на мелководье. Копыто с Данилкой встали по бортам, придержали.

– По одному, – шепнул старший сержант. – С носа. Садитесь на борт задом, ноги переносите внутрь. Не вставать. Вообще не вставать, ни на секунду.

Первым полез Светлов, он и сел в нос. Уселся на борт, перекинул ноги, сполз на дно и замер. Аккуратно полез, надо признать. За ним Мишка, потом я.

На дне оказалась вода, вычерпали её не досуха. Ну и чёрт с ним. Мокрее уже не станем.

Данилка перебрался последним из пассажиров, сел ближе к корме.

Копыто с Пахомовым остались в воде. Стояли по колено, держали борта, ждали, пока мы угомонимся. Потом толкнули – коротко, разом – и завалились внутрь на ходу, каждый на своё место, к вёслам.

Ловко. Отработано до автоматизма.

Вода приняла лодку тяжело, борта осели почти вровень с поверхностью. Я сидел вторым от кормы, чувствовал спиной колено Светлова и старался не думать о том, что подо мной чёрная мартовская вода, а на мне ватник, ботинки и полтора пуда всякого железа.

Гребли разведчики странно. Без замаха, не вынимая лопастей из воды, короткими толчками от себя. Плеска почти не было.

Течение сносило, это чувствовалось очень хорошо. Вскоре в зоне видимости появился противоположный берег. Но он не приближался, а сдвигался куда-то вбок.

Минут через десять старший сержант чуть повернул голову.

– Вон, – выдохнул он одними губами. – Слева.

Я осторожно посмотрел в сторону, куда указывал Пахомов.

Слева, ниже по течению, темнота была не такая, как везде. Небо над рекой хоть как-то угадывалось, а там оно обрывалось. Что-то громадное, длиной с километр, а то и с два.

Не пакгаузы. Не портовые склады. Завод.

К небу поднимались не то трубы, не то колонны, и часть из них была обломана посередине, будто кто-то прошёлся сверху косой.

– Хрена се, – тихо сказал Карась. – Соколов. Это что?

– Погоди, капитан. На месте разберёмся, – ответил я, хотя и сам, если честно, прибалдел.

Гребцы вывели лодку носом к берегу, Копыто с Пахомовым первыми перевалились через борт в воду и подтянули её вплотную. Остальные вылезли посуху.

Пахомов растворился в темноте. Минуты через две вернулся.

– Чисто. Выходим.

Копыто с Данилкой затащили плоскодонку в заросли, забросали прошлогодней трухой. Ефрейтор постоял, посмотрел по сторонам, потом подобрал обломок доски и воткнул его в землю, шагах в трёх правее.

– Метка, – пояснил он, поймав мой взгляд. – Ночью тут всё одинаковое. Не найдём лодку – возвращаться будем вплавь.

Едва отошли от воды, Мишка тихонько позвал Пахомова.

– Товарищ старший сержант. Место точно наше?

– Точно.

– Не ошиблись?

– Никак нет, – ответил старший сержант без всякой обиды. – Протоку прошли, дамбу обошли, вон причальная стенка. Куда вы просили, туда и вывел.

– А это всё? – Мишка мотнул подбородком в сторону чёрной махины.

– Завод. Бензиновый, немцы тут своё горючее делали. Тянется километра на два. В прошлом году его раскатали, но что-то ещё коптит. – Старший сержант помолчал ровно столько, сколько надо. – Товарищ капитан, вы не знали, куда идете?

Мы с Мишкой скромно промолчали.

Днём, в комендатуре, на карте все выглядело предельно понятно. Причал, севернее Штеттина, западный берег. Рядом с точкой, которую вычислили, был какой-то контур, обведённый тонкой линией, с немецкой подписью мелким шрифтом. Я на него посмотрел ровно две секунды.

Значок и значок. Мало ли что нарисовано на карте.

– Соколов. – Мишка мрачно глянул на меня. – Вот тебе и тыловое хозяйство. Портовые рабочие. Комендант с двумя писарями. Помнишь?

– Помню, – кивнул я.

– То есть, по-твоему, это похоже на причальчик с пакгаузиком?

Крыть было нечем.

В ведомости стояло место приёмки. Причал, номер, пакгаузы. Всё правильно, всё точно – только оформлял её немецкий снабженец, которому важно, куда сгружать. Для него это была точка разгрузки. А что за этой точкой на два километра тянется комбинат, он писать не стал. Зачем? Все свои, все знают.

Собственная самоуверенность вернулась ко мне бумерангом и прилетела точно в лоб.

Причал с пакгаузами – это тыл. Сторож, весовщик, комендант, десяток нестроевых с винтовками. Люди, которые считают мешки и хотят дожить до конца войны. Половина ночью спит, вторая половина греется у печки. Ровно это я днём Карасю и обещал.

А завод – совсем другая история. Тут не склад, тут производство. Значит, у немцев к нему совсем иное отношение.

Начнём с зениток. Свои бензиновые комбинаты фрицы обвешивают батареями в несколько поясов, потому что горючее для Рейха дороже золота. Часть позиций после прошлогодних налётов наверняка мертва, только люди при них остались. И людей этих не десяток.

Дальше охрана. Она здесь не заводская, а военная. Проходные, патрули, оцепление по периметру, посты со сменой по часам. Не дед с берданкой, а солдаты, которые знают, зачем поставлены.

Плюс март сорок пятого. Фронт в пятнадцати километрах, и всё, что уцелело, немцы сейчас готовят к подрыву. Значит, где-то на территории шляются сапёры. Ночью. С фонарями.

И вишенка на этом чудесном торте. Здесь делали бензин. То есть под ногами трубопроводы, вокруг остатки цистерн, а земля пропитана горючкой на метр вглубь.

Одна трассирующая, один рикошет, одна граната, брошенная сгоряча – и мы отправимся на небушко вместе с фрицами, заводом и половиной берега.

Стрелять нельзя. Совсем. Ни при каком раскладе. Значит, из всего арсенала, если что-то пойдет не так, у нас остаются ножи и руки.

Мишка согласился на эту авантюру только потому, что я обещал ему тыловое хозяйство. Он упирался, обзывал меня больным на голову, но в итоге поверил. А теперь мы стоим неподалеку от военного объекта.

Пахомов собрал всех в круг и заговорил быстро, деловито.

– Товарищи командиры, до территории метров восемьсот. Идём не берегом, берег голый, там узкоколейка и бетон. Двигаемся краем, между корпусами, там развалин полно, есть где спрятаться. – Он сделал паузу. – И главное. Стрелять нельзя.

– В смысле нельзя? – «искренне» удивился Светлов.

– В прямом. Тут бензин.

– Лейтенант, – процедил Карась. – Вот бы ты заткнулся и вообще вопросов не задавал.

Митя глянул насмешливо на Мишку, но промолчал. Мы двинулись к заводу.