Текст книги "Смерш - 1945 (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Странная штука.

Вокруг сотни людей, и все они гадают об одном и том же. Пойдём в апреле или к маю. Возьмём Берлин летом или к осени. Доживу или не доживу. Незнание – оно общее, оно их роднит и заставляет держаться друг за друга.

А я сижу на этих чёртовых мешках с накладными и знаю дату. Знаю час. Знаю, сколько будет стоить каждый километр от Кюстрина до Тиргартена.

Но сказать не могу никому. Даже Мишке.

– Не май месяц, – сообщил Светлов, будто мы сами не в курсе. – Холодно. Товарищ старший лейтенант, а долго ещё стоять будем?

Я хмуро посмотрел на лейтенанта. Либо он слишком вжился в роль, либо реально хочет побыстрее добраться до Управления. Интересно, зачем? Хотя… Может, это снова моя паранойя во всей красе шепчет, что комсомолец какой-то подозрительный со вчерашнего дня.

Естественно, вслух сказал совсем другое:

– Пока не пропустят.

– Понял, – ответил Светлов, подтянул колени к груди и замолчал.

Потом нас тормознули на посту, и это была задержка посерьёзнее.

Переправа через какую-то безымянную речку, мост наведён сапёрами, движение по одной полосе. У въезда комендантский патруль – старший лейтенант и трое бойцов. Проверяли всех подряд, но нас остановили отдельно.

Карась выбрался из кабины, подал документы.

Старший лейтенант читал их долго. Потом поднял голову.

– Товарищ капитан. Задержанные по этой бумаге числятся за отделом контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии.

– Так точно, – согласился Мишка.

– А везёте вы их в Управление фронта. По распоряжению?

– Начальника Управления контрразведки фронта. Устному.

Старший лейтенант посмотрел на Карасева с лёгким недоверием. Карась тоже смотрел на лейтенанта и пока не понимал, в чём проблема, но уже откровенно злился.

Я выбрался из кузова, подошёл поближе, заглянул в бумажки. И вот тут мне захотелось вернуться в Альтдамм, чтобы начистить товарищу Гниде рыло.

Сопроводительные Ласточкин оформил идеально. Ни одной ошибки, ни одного пропуска. Каждая строчка на своём месте.

Отсутствовала только отметка о передаче задержанных другому органу. Та самая, из-за которой конвой имеет право везти задержанных за пределы полосы дивизии.

При устном распоряжении её вносить не обязательно. Формально. То есть придраться не к чему, но объясняться придётся на каждом посту от Альтдамма до Ландсберга.

Красиво Ласточкин нам подосрал. Даже завидно немного, как у него эта идея родилась.

Простояли пятьдесят минут. Патрульный старлей звонил в свою комендатуру, комендатура звонила куда-то ещё, потом кто-то кому-то что-то подтвердил, и нас вроде бы пропустили.

Мишка вернулся в кабину, хлопнул дверцей так, что полуторка качнулась.

Мимо прошли танки. Тридцатьчетвёрки с десантом на корме – бойцы жались к моторному отделению, где теплее, кто-то дремал сидя, кто-то ел на ходу. Гусеницы месили жижу, и эта жижа летела в кювет, в нас, в тех, кто стоял рядом. Мы поехали сразу, как только пропустили эту колонну.

Часов в девять стало ясно, что к двенадцати мы не успеваем. В половине десятого стало ясно, что мы мандец как не успеваем, дай бог успеть хотя бы к двум часам дня.

Три с половиной часа в дороге, а от Альтдамма набежало километров сорок пять. Из них пятьдесят минут мы простояли на мосту, остальное время ползли по обочине, пропуская армейских.

Я перебрался ближе к кабине, через заднее окошко посмотрел на напарника.

Карась сидел, привалившись к дверце. Глаза закрыты, дышит часто и неглубоко. Испарина на лбу, при том что в кабине не жарко, а на улице вообще собачий холод.

Ровно то, чего я ждал с самого утра. Рассчитывал проскочить медсанбат ещё в первый час пути, пока Мишка держится, а вышло, что мы за это время не прошли и половины дороги.

Постучал по стеклу, дождался, пока ефрейтор отодвинет затворку.

– Отец, – сказал ему. – Смотри на указатели внимательно. Нам нужен медсанбат или госпиталь. Любой.

– Понял, товарищ старший лейтенант.

Мишка тут же вскинулся и попытался придать себе бодрый вид.

– Ты чего удумал, Соколов? Мы и так ко времени не успеваем. Какой медсанбат?

– Вот именно, – отозвался я. – Не успеваем. Товарищ капитан, у тебя жар. Думаю, будет гораздо лучше, если приедет, пусть с опозданием, но живой командир группы, чем полудохлый да ещё и не вовремя. Всё, разговор окончен.

Карась хотел возразить. Открыл рот, набрал воздуха. Но в итоге всё-таки промолчал. Похоже, ему и правда погано.

Указатель попался минут через двадцать. Стрелка с красным крестом и номером на развилке, а от развилки к фольварку тянулась колея, разбитая санитарными машинами в кашу.

Медсанбат располагался в немецкой усадьбе. Кирпичный дом с высокой крышей, службы в форме буквы «П», конюшня, каретный сарай. Во дворе четыре палатки под маскировочными сетями, машины, штабеля ящиков, дощатые сходни через грязь. У ворот часовой.

Работа кипела. Из санитарного фургона выгружали носилки, санитары бегали, кто-то орал про кровь, кто-то про кипяток. Обычный медицинский муравейник, каких я за два года навидался предостаточно.

Полуторку загнали в дальний угол двора, за конюшню, подальше от чужих глаз. Немцев из кузова, разумеется, никто не выпускал.

– Зотов, Светлов – у машины, – распорядился Мишка. – Никого не подпускать. Задержанных не выводить ни под каким предлогом.

– Есть, – отозвались оба разом.

Карася я довёл до приёмной палатки лично. Под руку, как барышню. «Барышня» всю дорогу ругалась басом и материлась, отбивалась, утверждала, что дойдёт сама, но, когда сходни под ногами качнулись, вцепилась в моё плечо и заткнулась.

В палатке нас встретил военврач с воспалёнными глазами, забрал направление, прочёл, посмотрел на Мишку и коротко бросил санитару: «В третью».

– Долго? – спросил я.

– Как получится, товарищ старший лейтенант. Ждите во дворе.

Ждать во дворе я не собирался. У меня в кузове сидели два человека, один из которых вёл себя очень странно.

Всю дорогу Курт пытался слиться с бортом. Он так и не поднял головы, смотрел исключительно в пол. Кроме того, активно старался, чтобы его физиономия не привлекала внимания неопознанного фрица. И мне это сильно не нравилось. Решил: пока Мишку латают, попробую разобраться, что за срань происходит.

Глава 14

Обратно через двор я шёл медленно. Мне требовалось время подумать.

Мишку осматривает врач, и на это уйдёт минут двадцать, может, полчаса. Дальше капитан вернётся, и всё закрутится заново – погрузка, дорога, посты. Значит, вот он, мой промежуток. Один-единственный за всю поездку. Когда я могу разобраться, что происходит с Вебером.

Мимо протащили носилки. Санитары шли быстро, в ногу, работали как отлаженный механизм. Раненый тихо стонал и, по-моему, кого-то звал. То ли маму, то ли Машу. Следом пробежала девчонка в халате, надетом поверх ватника, с эмалированным тазом в руках. Ни на меня, ни на полуторку с фрицами никто не обращал внимания. Тут у каждого своя война.

В принципе, если придумать, как остаться с Куртом наедине, разговор вполне реален. Каким образом разговорить обер-фельдфебеля, я непременно придумаю.

Вебер вообще человек договороспособный, он не строит из себя великого хранителя тайн Третьего рейха. Проблема в другом.

Во-первых, Светлов и Зотов отлично знают немецкий. А я бы не хотел, чтобы они слышали нашу беседу. По крайней мере, пока. Когда мне не известна причина столь странного поведения Курта.

Во-вторых – неопознанный фриц. В его присутствии обер-фельдфебель точно не заговорит.

Значит, вариант один – я и Вебер должны остаться наедине. Увести его я не могу, это будет выглядеть как минимум странно. Повёл пленного дышать свежим воздухом – бред. Получается, уйти должны Светлов, Зотов и фриц. А вот это уже более реальный поворот событий. Значит, так и буду действовать.

К машине я подошёл с самой недовольной физиономией, на какую сподобился.

Зотов и Светлов стояли там, где их поставил Карась, – у заднего борта, спиной к тенту. Полог опущен, задок закрыт. Лёня держал сектор на проход между конюшней и штабелями, откуда только и мог кто-то сунуться. Комсомолец подпирал плечом дугу и всем своим видом изображал бойца, готового к любым свершениям.

Мимо, шагах в десяти, протопали двое ходячих с котелками. Покосились на полуторку, на автомат Зотова, на глухой брезент – и прибавили шагу.

– Как товарищ капитан? – Зотов шагнул навстречу.

– Отвёл к врачу. Думаю, полчаса придётся подождать, – ответил я.

Потом подтянулся на борт, заглянул в кузов.

Курт сидел справа, у кабины, ровно там же, где устроился изначально. Голова опущена, взгляд направлен исключительно вниз. Будто интереснее собственных сапог он в жизни ничего не видел. За четыре часа Вебер практически ни разу не сменил позу.

Неопознанный, наоборот, смотрел прямо перед собой, спокойно. Правая рука на перевязи, левая прихвачена репшнуром к стойке.

Я спрыгнул обратно, отряхнул ладони.

– Ситуация такая, – сказал уверенно. – Мы стоим на территории медсанбата минимум полчаса. У одного из задержанных повреждена рука. Ещё два дня назад. Мы его фельдшеру не показывали, а зря. Смотрю, у него пальцы немного посинели. Думаю, надо воспользоваться случаем и заняться этим вопросом. Не хватало только какой-нибудь гангрены. Он нам ещё ни черта не рассказал.

Светлов покосился на руку фрица. А точнее на его пальцы. Выглядели они вполне нормально. Про синеву я слегка преувеличил.

– Так точно, – немедленно согласился Зотов. – Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить, я вчера обращал внимание товарища капитана…

– Да, да, Лёня, помню, – кивнул я с умным видом.

Хотя в реальности понятия не имею, на что он там обращал внимание Карася и обращал ли вообще. Выдержал паузу с задумчивым видом.

– Так. Ладно. – Хмуро посмотрел на кузов. – Отведу его сам. Заодно по дороге пару слов скажу. Он у нас молчун, но дорога до Ландсберга длинная, пусть подумает о своём будущем.

Светлов в одно мгновение оживился и оторвался от дуги. Быстро оторвался. Я даже не успел закончить фразу.

– Товарищ старший лейтенант, – начал Митя, голос у него остался прежним, бодрым и услужливым, а вот интонация немного поменялась. – Вы вчера мне разъяснили по поводу оперативной работы. Но конвоирование задержанного к оперативной работе не относится вообще никак.

– Светлов… – вздохнул я и закатил глаза. Мол, не душни, лейтенант.

– Задержанный у нас человек особой важности, – гнул своё Митя. – Вы сами сказали, молчит, ничего не рассказывает. Но взят он возле эшелона с ценными бумагами. По инструкции сопровождать такого немца должны не менее двух конвойных. Мы с товарищем лейтенантом Зотовым отведём и приведём. А вы при машине останетесь, тут второй сидит, его тоже без присмотра оставлять нельзя.

Зотов посмотрел на комсомольца с некоторым удивлением. Впервые за сутки Светлов сказал что-то, с чем Лёня был полностью согласен.

Я мысленно усмехнулся. Как же на самом деле предсказуемы люди. Комсомолец вчера обломался с допросом Курта, да ещё и получил от меня «нагоняй». Типа – не лезь не в своё дело. И тут я снова собираюсь остаться наедине с одним из пленных. Да ещё с тем, который категорически отказывается говорить.

А вдруг у меня по дороге получится что-то из него вытащить? И что тогда? Снова Митя не у дел.

Связь связью, но ему категорически необходимо быть в курсе всего. Чтобы потом в Москве отчитаться о своей замечательной работе.

Комсомолец на самом деле тот ещё карьерист. Он всё делает по уму. В оперативную работу не лезет, выступает в роли «почтальона». Но при этом вроде как сотрудник четвёртого отдела. Хорошо пристроился. Жизнью рискует поменьше нашего, а звёздочки получает, думаю, почаще.

Погоны лейтенанта – это филькина грамота. На самом деле Митя, по моим прикидкам, не меньше капитана будет. Слишком часто у него проскальзывает недовольство, что какой-то старлей им понукает. Светлов хорошо его скрывает, но я нет-нет да вижу.

Тут вопрос не в том, что ему хочется не дать мне допросить немца. Он просто хочет, чтобы допрос случился в Управлении. Там он по-любому добьётся разрешения на этом допросе присутствовать.

Я помолчал. Изобразил раздумье. Потом поморщился, будто уступаю через силу.

– Ладно, – махнул рукой. – Ведите. Только глаз с него не спускать, врачу сами знаете что сказать. Тридцать минут вам, товарищи лейтенанты. Уложитесь в пятнадцать – вообще молодцы.

– Есть, – козырнули оба.

Митя, надо отдать ему должное, после моего «решения» грамотно отыграл положенную реакцию. Ни намёка на торжество. Просто исполнительный лейтенант, который не дал старшему по званию заниматься ерундой.

Эх, Светлов, Светлов… И даже не понимает, дурачок, что его сейчас банально развели. Он поверил, будто старлей Соколов рвался поговорить наедине с неопознанным. С важным. С тем, кто жёг документы у эшелона и молчит вторые сутки. А про приёмщика Вебера, которого уже допросили и из которого всё вытрясли, комсомолец даже не подумал.

Вот и замечательно.

Зотов отбросил конец верёвки со стойки, намотал на кулак. Вдвоём со Светловым немца спустили с борта, поставили на ноги. Он посмотрел на меня, потом на двух лейтенантов, обозначил движением бровей что-то вроде понимания и пошёл, куда велели. Спокойно пошёл, без сопротивления. Молчун молчуном, а за родную конечность волнение имеется.

Я проводил их взглядом до самых сходней. Потом посмотрел на кабину.

Водитель наш тоже выбрался из машины, возился у переднего колеса, что-то там подкручивал.

– Отец, – окликнул я его. – Вон санитарные стоят. Сходи к их шофёрам, спроси про дорогу на Ландсберг. Где объехать можно, чего они сегодня видели. А то мы такими темпами дай бог только к вечеру на место доберёмся.

Ефрейтор поднял голову, обдумал сказанное, вытер руки о штаны.

– Дело говорите, товарищ старший лейтенант.

И ушёл, не торопясь, вразвалочку.

Я перелез через борт.

На самом деле у меня в запасе минут десять, не больше. Водила скоро вернётся, да и Светлов очень быстро сообразит, что я остался один на один с Куртом. Лейтенант тогда врача поторопит. Кроме того, я не доктор, конечно, но худо-бедно в травмах разбираюсь. У неопознанного фрица максимум вывих. Был бы перелом или что посерьёзнее, он бы не в партизана играл, а орал благим матом при каждом прыжке машины на колдобинах. Трясло нас знатно.

Курт поднял голову, едва я сел напротив. На его лице появилось облегчение. Крохотное, на долю секунды, но для меня заметное.

Он ждал этого разговора и одновременно боялся его больше всего на свете. Обер-фельдфебеля буквально разрывает от желания рассказать, что происходит. Не потому что он резко проникся любовью к Советскому Союзу и контрразведке. Просто неопознанный фриц напрягает его гораздо больше, чем всё остальное.

Сунул немцу папиросу, дал прикурить. Пальцы у Вебера дрожали. Не от холода.

– Вы его боитесь, – сказал я по-немецки без всяких предисловий.

Немец затянулся. Опустил глаза.

– Я не понимаю, о чём вы, господин старший лейтенант.

– Понимаете.

Курт молчал. Его мучили сомнения – не станет ли хуже, если он расскажет мне, что это за фриц такой особенный. Ну или второй вариант. Неопознанного он боялся слишком сильно.

Тревожный звоночек. Что же за человека мы хапнули возле эшелона, если бедного Курта того и гляди разорвёт между желанием выговориться и страхом. Ладно. Работаем дальше.

– Послушайте, обер-фельдфебель, мне правда очень не хочется тратить время и описывать вам сейчас, по каким признакам я понял, что вы до одури страшитесь человека, который сидит напротив вас в кузове. Поверьте, если у нас зашёл такой разговор, то это не предположение с моей стороны, а чёткая уверенность. В данном случае я беспокоюсь о вас. Этот пленный за двое суток не сказал нам ни слова. Большой вопрос, представляет ли он вообще хоть какую-то ценность. Пока единственный факт, позволяющий думать о нём как о стоящем активе, – его сопротивление во время схватки. А вы сотрудничаете. И ваша жизнь для нас гораздо дороже. Если второй пленный может угрожать вам, скажите. Мы решим этот вопрос. Не по дороге, это понятно. Но на месте – точно.

Курт смял только что прикуренную папиросу рукой, не обращая внимания, что тушит её о собственную ладонь. Уронил на пол.

– Он меня убьёт, – сказал фриц тихо. – Если поймёт, что я его узнал, он меня убьёт. И поверьте, верёвка его не остановит. А я не смогу это предотвратить. Не смог бы, даже если бы вы меня развязали.

Вебер поднял стянутые верёвкой кисти, посмотрел на них, будто вообще только сейчас понял, что не может свободно двигать конечностями. Потом безвольно опустил их на колени.

– Я знаю этого человека, – немец наконец поднял на меня глаза. – Знаю давно. Около двадцати лет в общей сложности. Мы никогда не были друзьями или приятелями, но… – Вебер удручённо покачал головой. – Господин старший лейтенант, вы не понимаете, кто он такой.

Я посмотрел на часы. Четыре минуты потрачены на рефлексию обер-фельдфебеля и страдания по поводу личности неопознанного фрица. Надо ускоряться.

– Так объясните, – мой голос звучал искренне и доверительно. – Объясните, как есть. Обещаю, мы всё решим.

И вот тут его прорвало. Курт заговорил. Быстро, глотая окончания. Мне пришлось всерьёз напрячься, чтобы не упустить ни слова.

– Раабе. Отто Раабе. Так его зовут. Магдебург, Ольвенштедтер штрассе. У его отца была скобяная лавка. Потом он уехал. Долго не появлялся, лет восемь или девять. Говорили – служит за границей, в торговле. Вернулся в тридцать седьмом, уже в военной форме.

Вебер замолчал.

– В какой? – спросил я, чтобы подтолкнуть его к дальнейшей откровенности.

– В чёрной. – Немец повёл плечом. – Тогда её ещё носили. В нашем городе жил часовщик. Хиршфельд. Наши дома стояли впритык друг к другу и имели общий двор. Старик, лет семидесяти. Чинил всё, что имеет механизмы, и половине улицы чинил бесплатно. За ними пришли ночью, в ноябре тридцать восьмого. Семью вывели, а он… Хиршфельд… Он остановился на пороге, вцепился в дверной косяк. Просто держался за него руками и не отпускал. Раабе стоял на ступенях и ждал. Минуту, полторы. Потом достал пистолет и застрелил часовщика прямо во дворе. Потом его жену и его двоих дочерей. Просто так. Потому что старый часовщик задержался на пороге и этим разозлил Раабе. Потом убрал пистолет и что-то сказал своим людям, и они засмеялись.

Курт посмотрел на меня.

– Я видел это из окна своего дома, господин старший лейтенант.

В общем-то история была вполне занимательная, но не имеющая отношения к делу. Вебер боится этого Раабе не только из-за убитого часовщика и чрезмерной жестокости. Тут есть что-то ещё.

Я молча изучал обер-фельдфебеля, ждал, когда он продолжит. Мысленно отсчитывал секунды до возвращения остальных.

– В том же году я ушёл работать на транспорт, – продолжил он. – И семь лет не видел Отто Раабе.

Курт сделал паузу, задержал дыхание, а потом выпалил:

– До второго марта этого года.

Стоп. Я тут же сделал «стойку», как охотничий пёс, почуявший след лисы.

– До второго марта? – переспросил на всякий случай. – То есть до того дня, когда Доктор приехал за грузом?

– Всё верно, – кивнул Вебер. – Отто вышел из машины, на которой приехал Доктор.

Ох ты ж мать твою.

– Вы говорили, с Доктором был один человек. Помощник, – осторожно уточнил я.

– Помощник – да. Один. – Курт кивнул. – Но машина не поедет без водителя, как вы понимаете. Отто Раабе и был тем водителем. Второго марта именно он привёз Доктора. Он видел меня возле весовой. Не могу сказать, узнал ли, запомнил ли. Однако, как вы понимаете, если он меня всё же вспомнит, то сообразит, что я могу его опознать. Причём не только личность, но и факт работы на Доктора. А Доктор вас интересует, господин старший лейтенант. Это я понял ещё вчера, по вашей реакции на этого человека. К тому же сами говорите, он молчит.

Так. Ладно. Что мы имеем?

Неопознанный обмолвился мне, что работал в торговом представительстве – Ленинград, Москва, Харьков. Тут всё сходится. Вебер не соврал и не ошибся. А теперь самое интересное.

Фашист, который в тридцать восьмом стрелял стариков во дворе и командовал людьми, к сорок пятому по всем законам логики должен сидеть в кабинете, ставить подписи и посылать на смерть других. А он крутит баранку и жжёт бумажки под Альтдаммом.

Абсурд? Возможно. Если смотреть на это в лоб. А если покрутить в разные стороны…

Доктор – учёный, и он важен для фрицев. Вполне логично, что к нему приставили не только охранника, но и водителя, который на самом деле вовсе не водитель. Такой неприметный типок, способный в случае чего сломать шею врагу за одну минуту. А Раабе точно способен. Я с ним дрался, помню. Тогда даже заподозрил, что он из абвера или из СД. Ну и плюс ещё один нюанс. Официальный охранник даёт безопасность. Раабе стережёт самого учёного.

Это объясняет, кстати, как Отто оказался возле эшелона и почему он там вообще был. Получил приказ подчистить следы и отряд солдат в помощь – всё предельно понятно.

Я открыл рот, собираясь задать ещё пару вопросов, но не успел.

Через двор к нашей полуторке топали Зотов, Светлов и Раабе. Лёня возглавлял шествие, немец с рукой на свежей перевязи топал следом. Замыкал процессию Светлов. Вид у лейтенанта был мрачный, взгляд раздражённый. Мите потребовалось ровно десять минут, чтобы заподозрить, не облапошили ли его. Как я и думал. Всё-таки в четвёртом отделе дураков не держат. Я сыграл на человеческом факторе, но Светлов достаточно быстро опомнился и ускорил процесс излечения фрица.

Эту троицу увидел только потому, что сразу сел возле левого борта, ближе к краю. И одним глазом следил за территорией, которая была мне доступна.

Я поднялся, перекинул ногу через борт, спрыгнул в грязь ровно в тот момент, когда оба лейтенанта и фриц подошли к машине.

– Товарищ старший лейтенант, задержанный доставлен обратно, – доложил Лёня. – Врач сказал, сильный вывих плечевого сустава.

– Хорошо, – кивнул я. – Сажайте обратно.

Раабе подошёл к борту, остановился. Сам он туда не заберётся.

Зотов подставил сцепленные ладони. Немец наступил, перенёс вес, Светлов подхватил его сверху за ремень и втолкнул в кузов. Лейтенанты проделали это молча, без единого слова, будто отрабатывали неделю.

Раабе сел на прежнее место, у левого борта. Лёня перегнулся через задок, накинул на стойку конец верёвки, примотанной к левой руке фрица, затянул, подёргал.

– Соколов! – раздался со стороны палаток громкий окрик Карасева.

Я обернулся. Мишка с довольной физиономией топал к машине. Этот тоже быстро отстрелялся. Значит, не всё так плохо.

– Что вы тут, поди заскучали? – Капитан подошёл к полуторке, хлопнул меня здоровой рукой по плечу. – Всё отлично, старлей. Говорил же тебе, ничего серьёзного.

– Что сказали?

– Да ерунда. Нагноилось, затёка нет, кость не тронута. – Мишка мотнул подбородком в сторону палаток. – Раскрыли, вычистили, марлю внутрь запихали, чтоб гной шёл наружу. Вот тут я им, конечно, пару ласковых сказал. Потом перебинтовали рыхло, не втугую, велели каждый день менять и турунду подтягивать.

Он полез в карман, вытащил бумажный пакетик, потряс им перед моим носом.

– Порошки дали. Сульфидин. По штуке четыре раза в сутки, запивать много. Соды бы ещё, говорит, но соды нету. И воды пить как можно больше, литра три в день. Ещё укол вкатили, пантапон вроде, а против столбняка не стали – фельдшер уже колол, в бумажке отмечено.

– Сколько дней порошки?

– Пять. – Карась поморщился. – И направление на перевязку через сутки, куда угодно, хоть в Управление, там свои врачи есть. И рукой не работать. Военврач так и сказал: будете таскать ящики – вернётесь ко мне, только резать придётся глубже. Ладно. Грузимся уже. На два часа опаздываем.

Карасев забрался в кабину, я приготовился перемахнуть через борт. Ухватился рукой и почти занёс ногу.

– Товарищ старший лейтенант!

Женский голос раздался совсем близко. Сзади, шагах в двадцати.

Я обернулся. Если честно, сразу понял, кто это, но не до конца поверил. Хотел увидеть своими глазами.

Передо мной стояла Елена Сергеевна Скворцова. Синеглазка, с которой мы не виделись почти год.