Текст книги "Смерш - 1945 (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Восемьсот метров до территории мы шли почти двадцать минут.

Берег и правда оказался голым. Бетон, узкоколейка, ни куста, ни ямы. Хоть как раскорячься – по-пластунски, червячком, змейкой – один черт срисуют в момент. Поэтому Пахомов увёл нас левее, в развалины. Там шанс добраться до завода незамеченными был значительно выше.

Забирали от воды по широкой дуге, вдоль насыпи, поросшей бурьяном. Насыпь эта тянулась от берега в глубь территории и упиралась в северную окраину комбината – в ту его часть, где авиация поработала особенно старательно. Ни забора, ни колючки там уже не осталось. Периметр немцы держали с трёх сторон, а с четвёртой его охраняли сами руины: считалось, видимо, что в такую срань никто добровольно не полезет.

Мы полезли.

С реки завод казался единой чёрной массой, просто монотонная глыба. Вблизи всё выглядело немного печальнее для немцев и радостнее для нас. Эта фрицевская махина на самом деле разваливалась на куски. Обрушенные корпуса, скрученные в узлы трубы, воронки с водой, на которой стояла радужная плёнка. Куски бетона размером с грузовик.

Двигались через завалы гуськом, шагов по десять за раз. Прошли, встали, послушали, пошли дальше. Пахомов провёл нас вдоль стены длинного цеха без крыши, потом свернул в проход между рухнувшими эстакадами, потом мы минут пять пробирались по внутренностям какого-то здания, от которого остались только колонны и лестница в никуда.

Под ногами хрустело стекло. Много стекла.

Фишка в том, что комбинат почти умер, но это «почти» позволяло ему работать на последнем издыхании. Авиация завод не добила. Слишком большой. Разнесли середину, а всё остальное стояло и коптило помаленьку.

Первым признаком жизни стал свет. Мы увидели его, когда снова вышли на улицу и двинулись по двору. Далеко, в глубине, метрах в трёхстах от нас, горела лампа. Одна. Значит, там люди.

– Ложись, – шепотом рявкнул Пахомов.

Чёрт его знает, как он ухитрялся это делать, но старший сержант реально кричал шепотом.

Залегли там, где стояли – за бетонной плитой, сорванной взрывом с какого-то перекрытия и вставшей на ребро. Метра три в длину, чуть выше пояса.

С нашей стороны плиты – щебень и битый кирпич. С той – открытое пространство, метров на полтораста, и уже за ним начиналась рабочая часть комбината. Оттуда и светила лампа.

Не знаю, специально так подгадал Пахомов или это совпадение, но место засады у нас получилось идеальное. Плита стояла на бугре, наваленном из обломков, и с этого бугра просматривалась вся низина разом. Слева, за развалинами, угадывалась та самая насыпь, вдоль которой мы шли. Справа, ближе к воде, тянулась причальная стенка и длинные приземистые строения возле неё. Прямо перед нами, за пустырём, стояли уцелевшие корпуса.

Наблюдали двадцать минут. Пахомов изучал и читал территорию, я считал и сканировал людей. Каждый занимался тем, что умеет.

Расклад вырисовывался следующий.

На насыпи слева – зенитная позиция. Её было видно как на ладони, потому что зенитку немцы ставят на возвышении, а не прячут между цехами. Орудие торчало стволом вверх, при нём бруствер из мешков и расчёт.

Только расчёт этот дрых вповалку, дежурил один, и тот сидел спиной, накрывшись плащом. Опасны ли они для нас? Конечно, да.

По территории ходили двое с фонарём. Не патруль. Они тянули провод, разматывали катушку, останавливались, что-то крепили. Работали громко, лениво, переговаривались в полный голос. Сапёры. Готовят завод к подрыву.

Их в списке угроз я пометил как условную опасность. Пока они заняты делом, пройдут в трёх метрах и не заметят. Если столкнёмся лоб в лоб, естественно, прятаться не побегут, стычка неминуема.

Зато они мне здорово помогли. Фонарь у сапёров был приличный, и каждый раз, когда луч гулял по стенам, из темноты на секунду выхватывало то одно, то другое. Считай, нам подсвечивали.

У ворот, в дальнем конце, топталась заводская охрана. Двое. Судя по тому, как они переминались и норовили то присесть, то прислониться, – тыловые.

А вот у причальной стенки, возле длинного низкого строения, стояли ещё двое. Эти вели себя уверенно. Один держал сектор в сторону реки, второй – в сторону территории, между ними было шагов двадцать.

Я толкнул Мишку локтем, указал подбородком в сторону этой парочки.

– Вижу, – прошептал он. – Не заводские. Если двое солдат стерегут именно этот пакгауз, значит, нам точно туда. Просто так фрицы не стали бы разбрасываться единицами, которые важнее и нужнее на линии фронта.

– Товарищ старший лейтенант, – зашептал вдруг Данилка. Он лежал справа от меня и вроде как немного нервничал, что для разведчика странно. – А вы после войны кем будете?

Я покосился на него многозначительно. Нашёл время, когда о будущем говорить. Но всё же ответил:

– Не знаю пока.

– А я на шофёра пойду. Точно пойду. У нас в колхозе полуторка была, я на ней ещё пацаном ездил. – Он помолчал. – Батя обещал, вернусь – дом поставим.

– Поставите, поставите, – подал голос Пахомов. – А если заткнёшься, так и доживёшь даже до этого дома.

Старший сержант недовольно посмотрел на подчинённого, а потом добавил:

– Парень у нас недавно, в третий раз за реку пошёл.

Это было похоже на объяснение для меня и Карасева.

Пахомов высказался и подполз ближе к нам.

– Значит так. Дальше вместе не пойдём, шестеро – это стадо, а не разведка. Копыто и Данилка остаются здесь, смотрят за сапёрами, наблюдают за территорией. Если те двинут в нашу сторону – подадут сигнал. Мы идём к причалу. Туда, где охрана посерьёзнее. Думаю, то, что вы ищете, если где и лежит, только там. Времени на всё про всё – час. Потом уходим.

Капитан молча кивнул. Логика разведчика была предельно ясна, мыслил он правильно. Насчёт важности места – определил как и мы, по двум солдатам. Насчёт времени – тут не надо быть семи пядей во лбу. Оно реально поджимает. Ещё обратно возвращаться.

Пахомов, я, Мишка, Светлов двинули вперёд. К причальной стенке подобрались с тыла, через развалины. Первым делом наткнулись на будку. Обычная фанерная будка весовщика на два окна, у самых путей. Замок с двери давно сорвали, дверь висела на одной петле.

Внутри был бардак. Бумаги валялись на полу в два слоя, рядом лежала опрокинутая табуретка, зола из буржуйки была раскидана по всему помещению. Кто-то тут уже пошуровал, причём давно.

Мы с Карасём сразу занялись бумагами. Шанс найти что-то интересное был мал, но не равен нулю. Свет, естественно, не зажигали, ни фонарь, ни спички, просто сгребали бумаги с пола и просматривали в отсвете от дальней лампы, который попадал в будку через окна. Не столько читали, сколько искали определённую форму.

– Светлов, – шепнул я комсомольцу. – Ищем три вещи. Первое – книга. Толстая, разлинованная, с датами по строкам. Это журнал приёмки, он тут главный. Второе – узкие бланки в четверть листа с двумя печатями внизу. Это отгрузка. Третье – всё, что с рукописными пометками на полях. Остальное не интересно.

– Понял, – коротко ответил Митя.

И ведь ни одного вопроса не задал. Ни «а как выглядит», ни «а если по-немецки». Молча пристроился у второго окна и начал разбирать бумаги. Причём делал это очень быстро и грамотно. Смотрел на форму бланка и сразу откладывал.

Пахомов смотрел на нас как на идиотов, если честно. Время поджимает, а трое взрослых мужиков роются в мусоре.

Только на самом деле будка весовщика – единственное место на комбинате, где отчётность по грузам обязана быть по определению. Ни один вагон отсюда не уйдёт, пока весовщик не взвесил и не расписался. Хочешь знать, что приехало и куда потом делось, – иди к весовщику, а не к коменданту.

Объяснять всё это разведчику не было ни времени, ни желания. Пусть контролирует территорию возле будки, это его конкретная задача. С бумагами сами разберёмся.

Я шерстил документы, один за одним, максимально быстро.

Хлам. Хлам. Хлам. Требование на уголь. Наряд на разгрузку.

Стоп.

Приёмный журнал. Толстый, разлинованный, с загнутыми углами. Вот он, родимый, валяется прямо под бумажками. Видимо, будку перетряхивали местные, искали что-то ценное. Журнал с записями им точно был не нужен.

Я сразу открыл интересующий меня месяц и принялся водить пальцем по строчкам. В полумраке было видно хреново, света от дальнего фонаря катастрофически не хватало.

Февраль. Второе, девятое, четырнадцатое, двадцать первое.

Двадцать второе – общая приёмка. Четыре партии. Вес совпадал с ведомостью, обнаруженной нами в бумажках из эшелона, до килограмма.

Вот оно. Груз пришёл сюда.

Я перевернул страницу.

Март. Второе число. Отгрузка.

Ушла почти половина. Восемнадцать тонн с чем-то. Направление – юго-запад, номер маршрута, дальше приписка о задержке на узловой.

– Соколов, – прошипел Мишка, он сидел на расстоянии пары метров от меня. – Есть чего?

– Есть. Погоди.

Прямо в журнале лежал лист. Мятый, с оторванным углом, но с печатью.

Реквизиционное требование. Изъятие рентгеновской аппаратуры из лечебных учреждений провинции. С перечнем госпиталей – их там было под три десятка. А внизу штамп. Не медицинского ведомства и не заводского.

Строительное управление.

Контора, которая роет подземные объекты, выгребает рентген из фронтовых госпиталей? У немцев в марте сорок пятого раненых столько, что медсанбаты работают в три смены. Но у них забирают аппаратуру. На хрена?

Нет, ответ у меня как бы имелся, такое мы уже видали. В Одессе. Там тоже требовалось медицинское оборудование. Но… Как же не хочется думать, что я прав…

Сунул бумажку обратно между листами, сам журнал запихнул под ватник.

– Идём дальше.

Вообще, командир у нас Мишка, я отдал приказ чисто на автомате. Но Пахомов сильно удивился. Посмотрел на Карася, на меня, однако ничего не сказал.

Мы выбрались из будки и поползли по канаве вдоль стенки.

К пакгаузу подбирались с торца, со стороны, где никого нет. Вход и ворота караулили те двое, к ним соваться – полный идиотизм. А вот глухая боковая стена оставалась без присмотра, и это логично: там нет ни двери, ни окон.

Строение оказалось старым, деревянным. Доски внахлёст, снизу подгнившие, местами повело от сырости. Только щели между ними были в палец шириной, и ни черта в такую не разглядишь.

– Миша, – я с надеждой посмотрел на Карасева. – Сможешь с этим что-то сделать?

Пахомов снова глянул на меня с сомнением. Он вообще не понял моего вопроса. Разведчику же неизвестно, насколько у нашего капитана золотые руки, в прямом смысле. А вот Светлов, наоборот, одобрительно кивнул. Он понял, что я имею в виду.

Карась секунд десять пялился на стенку. Потом молча подполз ближе и повёл здоровой рукой по доскам. Не спеша, ощупывая каждую, как барыга щупает товар.

На четвёртой остановился.

Достал из-за голенища нож и начал работать.

Наблюдать за Карасём, когда в нём просыпается бывший марвихер, – отдельное удовольствие. Он обращался с этой чёртовой доской, как с любимой женщиной. Уламывал её и прибалтывал без слов. Расшатал шляпку одного гвоздя, потом второго, потом качнул низ, потом верх. При этом капитан вообще не производил звуков – ни скрипа, ни треска. Будто доска так-то сама собиралась выйти из стены и просто ждала конкретно Мишу Артиста.

Минуты через три капитан аккуратно вытащил доску и положил её рядом. Пахомов качнул головой. Это был молчаливый жест восхищения.

Открылась щель шириной в ладонь. Я подполз ближе, приник к ней.

Внутри горела лампа под потолком. Тусклая, заляпанная, но мне этого хватило за глаза.

В пакгаузе стояли ящики. Длинные, узкие, с трафаретами по торцу. Похожие мы нашли под четвёртым причалом, в Одессе, в апреле прошлого года. Дальше – штабель свинцовых чушек. Барабаны с кабелем, ящики поменьше. И самое поганое – ближе к воротам уже собранный для отправки груз. На поддонах, стянутый, с заведёнными стропами.

Его собираются отправлять туда же, куда ушла половина. Скоро. Может, завтра.

Я оказался прав. Полностью, по всем пунктам.

Вопрос в том, что теперь с этой правотой делать?

Забрать с собой мы не можем. Уничтожить – такая же фигня. Доложить – кому и когда? Пока рапорт дойдёт до Вадиса, пока Вадис согласует с командующим фронтом, пока тот подготовит огневой налёт, немцы это добро увезут.

– Насмотрелся? – тихо спросил Мишка.

Он, как и я, прекрасно видел, что находится внутри пакгауза.

– Насмотрелся.

– Тогда валим.

И вот тут всё покатилось к чертям собачьим. Не сразу, но очень быстро.

Доску Мишка поставил на место, придавил, чтобы держалась. Потом двинулись обратно. Тем же путём, каким пришли. Вдоль глухой стены до торца, там свернуть в канаву и по ней метров восемьдесят до развалин. Канава шла под уклон, к воде, стенки бетонные – когда-то по ней, видимо, сливали что-то заводское.

Пахомов двигался первым, за ним Светлов, потом я, Карась замыкал.

Бетон был скользкий. Мокрый, в мазуте, да ещё под уклон. Я на нём и сам пару раз съезжал, но успевал ухватиться за край. Мишке хвататься было нечем, у него рабочая только одна рука. Левая на перевязи.

Он поехал вниз, попытался удержаться, развернулся боком – и локтем зацепил лист жести, привалённый к стенке. Жесть загремела так, что у меня зазвенело в ушах.

– Halt! Wer da? – тут же раздался окрик с той стороны, где стояли солдаты.

Я обернулся. Оба немца выскочили из-за пакгауза и теперь бежали вдоль канавы в нашу сторону, пока не стреляли. Расстояние между нами было метров тридцать, не больше. И оно стремительно сокращалось. Кто там внизу возится, они еще не видели, но и без того понимали – точно не свои.

Первый включил фонарь. Второй на бегу вскинул автомат.

Луч мазнул по канаве и упёрся в Мишку. Тот лежал на откосе, на боку, и подняться не мог – скользко.

Думать было некогда.

Я вылетел из канавы навстречу первому, врезался в него плечом снизу. Немец такого не ждал, его развернуло, фонарик вылетел. Фашист попытался поднять автомат, но я был быстрее. Ствол ушел в сторону. Ударил ему в горло основанием ладони. Он захрипел, потянул воздух. Я поймал его за отворот шинели и рванул на себя, вниз, в канаву.

Мы покатились по мазуту вдвоём.

Фриц, как назло, достался мне крепкий. И не растерялся, что хуже всего. Успел развернуться, коленом достал мне в бедро – нога сразу онемела. Свободной рукой полез к поясу, к ножу.

Я навалился на него всем весом. Прижал руку немца коленом к бетону, перехватил кисть, вывернул наружу. Он дёрнулся ещё раз, сильно. Я выхватил нож и перерезал ему горло. Быстро, как учили в другой жизни.

Второй в это время попытался заорать. Успел выдохнуть половину слова, но сразу же заткнулся.

Я оторвался от своего фрица, посмотрел вперёд.

Светлов каким-то удивительным образом оказался у второго немца за спиной. Причём сделал он это практически беззвучно. Я, конечно, сам был увлечён схваткой с фашистом, но зуб даю, Митя двигался как чертов ниндзя. Значит, сейчас он не комсомолец, а тот, кем является на самом деле.

Немец был выше его на голову и тяжелее килограммов на двадцать, но лейтенанта это не смутило. Он левой рукой поймал врага за подбородок, дёрнул голову назад и вверх, лишая того возможности орать. Правой перехватил автомат у цевья, повёл вниз и в сторону – так, что немец оказался вывернут через собственную руку.

Митя мгновенно зажал шею врага сгибом локтя и сел, утягивая фрица на себя. Солдат захрипел, дёрнулся раз, другой, ударил пяткой по бетону, попытался достать Светлова через плечо. Хрен там. Секунд через десять фашист обмяк.

Светлов подержал ещё немного, потом разжал руку и аккуратно опустил тело на землю. Сразу вскинул голову и повёл взглядом вдоль пакгауза – туда, откуда мог выскочить ещё кто-нибудь. Отработал сектор. Оценил. И только после этого повернулся к нам.

Правильный порядок действий. Единственно правильный.

Самое интересное, Светлов фрица не стал убивать осознанно. Придушил ровно настолько, насколько надо.

Пахомов присел, пощупал шею солдата, потом поднял глаза на Митю. На секунду, не больше.

– Живой, – коротко сообщил старший сержант.

– Берём, – сказал я, не задумываясь. – Он может знать что-то.

Пахомов уже разматывал репшнур. Стянул фрицу запястья за спиной, дёрнул узел, проверил.

Мишка выкарабкался из канавы. Вид у него был… сильно злой. Только злился Карась на себя.

– Уходим! – велел Пахомов.

Разведчик и Светлов подхватили немца под мышки и поволокли его вперёд.

Восемьдесят метров по канаве прошли быстро. Я двигался замыкающим, держал тыл, Мишка ковылял в середине.

Выбрались из канавы у развалин. До плиты, где сидели Копыто с Данилкой, оставалось метров полтораста через завалы.

Прошли треть.

И вот тут судьба решила, что слишком нам благоволит. От ворот, из дальнего конца, послышался топот, мелькнул свет фонариков. Судя по всему, в нашу сторону бежали те двое тыловых охранников. Услышали, стало быть. Окрик часового, грохот жести, возню – что-то до них долетело.

Впереди коротко свистнул Копыто. Значит, тоже увидел. И почти сразу от плиты отделились две тени. Разведчики поднялись, двинулись нам навстречу, согнувшись пополам – прикрывать отход. До плиты оставалось метров пятьдесят.

Мы ускорились.

Тыловые добежали до пакгауза. Луч заметался по бетону, раздался испуганный крик – видимо, нашли дохлого немца. Но вместо того чтобы залечь и ждать своих, эти кретины попёрли за нами. Было слышно, как они ломятся вдоль канавы. Свет фонаря немцев истерично метался по развалинам, по обломкам, по мазуту.

Оба размахивали фонарями как попало, лучи прыгали от неба до земли, выхватывали то кусок трубы, то бетонную глыбу. Когда мечешь свет туда-сюда, глаза не успевают привыкнуть ни к темноте, ни к свету, и в итоге не видишь вообще ни черта. Мы для них оставались невидимками, но бежали они удивительным образом конкретно на нас.

А потом им, видимо, что-то померещилось. Эти дебилы начали стрелять. Как стреляют насмерть перепуганные тыловики, которых война до сегодняшней ночи обходила стороной. Наугад. В темноту. Туда, где, по их разумению, кто-то должен быть.

Самое поганое, что «там» реально кто-то был. Мы. А ещё тут везде чёртов мазут и горючее.

Идиоты, сука.

Первая пуля ушла высоко, я слышал, как она чиркнула по железу где-то над головой. Вторая цокнула о бетон совсем рядом. Куда улетела третья, сразу не понял. А четвёртая ударила в трубу, лежавшую поперёк канавы. Вскользь, с визгом. И высекла искру. Одну. Крохотную, на полсекунды.

Этого хватило.

Справа, метрах в тридцати, из земли поднялся синий огонёк. Маленький, почти невидимый. Постоял секунду, будто примеряясь, а потом побежал. По разлитому мазуту, по земле. Быстро, беззвучно, растекаясь во все стороны разом.

Огонь рванул вдоль трубы. Ржавой, толстой, лежащей прямо на бетоне. Труба уходила в глубь территории, к рабочей части комбината. Я смотрел, как синяя дорожка убегает всё дальше, и очень надеялся, что она упрётся во что-нибудь безобидное. Хрен там плавал. Как говорится, не с нашим счастьем.

С другой стороны раздался новый крик. Судя по всему, орали сапёры. Я разобрал только «nicht schießen» – не стрелять.

Поздно спохватились, ребята. Надо было раньше думать, кого вы на охрану ставите.

– Ложись!!! – рявкнул Пахомов.

Мы рухнули за обломки. Секунд пять ничего не происходило. Потом рвануло.

Далеко, метрах в трёхстах. Сначала ударило по ушам, а следом накрыло горячей волной, будто рядом распахнули печную дверцу. Над рабочей частью комбината поднялся столб, оранжевый снизу и чёрный сверху.

Что именно там сдетонировало, понятия не имею. Может, остатки горючего в ёмкостях, а может, то, что сапёры уже успели заложить.

Стало очень светло и это вообще полная жопа. Теперь нас будет видно как на ладони.

Я поднял голову, огляделся.

Копыто сидел на открытом месте, не дойдя до нас шагов двадцать. Просто сидел и тряс головой, будто пытался выбить из ушей воду.

Рядом, на спине, лежал Данилка. Неудобно подвернув под себя ногу. Взгляд его был устремлён вверх, прямо в чёрное небо. Вот куда, значит, ушла третья пуля.

Копыто перестал трясти башкой, наклонился к Данилке, попробовал пульс.

– Всё, – коротко сказал он.

Ни пояснений, ни матерных слов. Абсолютно спокойный голос, но в глазах… В глазах была какая-то лютая тоска.

Тут же рядом появился Пахомов, наклонился, посмотрел на красноармейца, выпрямился.

Лицо у старшего сержанта не изменилось вообще. Ни на грамм.

– Понесёшь, – сказал разведчик Копыту.

– Нельзя, – тут же влез Светлов. – Он будет нас тормозить, у нас ещё пленный. Оставим…

– Нет, – отрезал Пахомов. – Мы его тут не оставим. Копыто понесёт. Не обсуждается. – Затем повернулся к Карасеву и сказал всего одно слово: – Уходим.