Текст книги "Сохрани мою речь навсегда… Стихотворения. Проза"

Автор книги: Осип Мандельштам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 42 страниц)

Завязавшаяся в Армении дружба с биологом Б. С. Кузиным (1903–1973) и его друзьями-неоламаркистами послужила толчком к стих. Ламарк (впрочем, Кузину оно не нравилось) – ср. гл. «Вокруг натуралистов» в «Путешествии в Армению». По Дарвину, эволюция была результатом пассивного выживания организма в среде, по Ламарку (1744–1829) – результатом активного, волевого приспособления организма к среде; последнее больше импонировало ОМ, поэтому Ламарк – за честь природы фехтовальщик (в молодости он был военным). Картину зависимости организмов от среды Ламарк иллюстрировал лестницей от сложнейших к простейшим, особо отмечая (разломы), как исчезновение потребности в органе вызывает исчезновение позвоночника (вместо спинного появляется продольно-узловой мозг), крови (красное дыханье), органов зрения и слуха; это и изображает ОМ. Современники однозначно видели в этом картину вырождения человека при советском режиме: жизнь на земле – выморочная, не имеющая наследников. Кольчецы и усоногие – кольчатые черви и низшие ракообразные, выделенные Ламарком в отдельные классы; протей – безглазое земноводное, названное по греческому морскому богу, умевшему менять свои обличья.

Тема «Ламарка» продолжается в цикле Восьмистишия – подборке отрывков ненаписанных или недописанных стихотворений с не установленным до конца порядком (работа над ними продолжалась в Воронеже): как животное активным усилием формирует орган своего тела, так человек создает произведение искусства. Приблизительная логика цикла такова. (10) «В игольчатых чумных бокалах…»: причинность, детерминизм, временная зависимость – иллюзия, в мире малых величин она не действует, постылые время и вечность лишь сковывают, как люлька, мир живых пространственных явлений. (Бирюльки – куча маленьких, как ноготь, игрушечных предметов, цепляющихся друг за друга; их нужно расцепить крючьями, не разрушив кучи). (11) «И я выхожу из пространства…» – из этого тесного пространства в дикую, необжитую бесконечность, по ту сторону причинности, чтобы лицом к лицу встретить как задачу вызов природы. (5) «Преодолев затверженность природы…» (голуботвердый – слово из стихов на смерть Белого): природа живет в непрерывном стонущем напряжении, и это напряжение, изгибая прямой путь, создает из него новое, избыточное и поэтому творческое пространство. Отсюда две линии ассоциаций. Первая линия: (4) «Шестого чувства крохотный придаток…» (ср. стихи Гумилева о том, как дух и плоть «рожда‹ют› орган для шестого чувства») – это творческое развитие совершается стремительно, как по приказу-записке, ради этого оставляя без внимания возможности других путей, где органами неиспробованных шестых чувств могут быть реснички инфузорий или недоразвитый теменной глазок ящерицы. (7) «И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме…» (имеются в виду «Баркарола» Шуберта и привычка Моцарта держать дома птиц в клетках) – этот приказ, потребность, функция, идея нового органа предшествует его физическому явлению: потребность толпы побуждает творца к творчеству, шепот предшествует губам, как листы деревьям (о том, что наука предшествует интеллекту, писал Бергсон). (9) «Скажи мне, чертежник пустыни…» – так стимул вызывает ответ, а ответ становится новым стимулом: бестелесный лепет и ваяемый опыт взаимообусловливаются и так рождают форму, которую не стереть ветрам. Вторая линия ассоциаций: от образов лепестка и купола (5), т. е. природы и культуры, – (8) «И клена зубчатая лапа…», живой купол Айя-Софии с круглыми углами подкупольных парусов и изображениями многоочитых шестикрылых серафимов, похожих очертаниями на бабочек. Отсюда отступление (3) «О, бабочка, о, мусульманка…», портрет бабочки, рождающейся из савана куколки, похожего на мусульманское покрывало. Оба разветвления мысли сходятся в стих. (6) «Когда, уничтожив набросок…»: как каменный купол, так и словесный период (сложно уравновешенное предложение), будучи создан, держится собственной тягой, не опираясь на наброски. (2) «Люблю появление ткани…»: а наброски эти при выговаривании были похожи на короткие астматические вздохи, вдруг завершаемые вздохом во всю грудь (дуговая растяжка – выражение из «Путешествия в Армению» о силовом поле вокруг эмбриона, по Гурвичу). (1) «Люблю появление ткани…»: и этот вздох рождает новое пространство, открытое, сотворенное, не знавшее люльки-причинности. Предлагались и другие расположения и интерпретации этих трудных стихотвореньиц; сам ОМ ограничивался замечанием, что это стихи «о познании».

Остальные произведения 1932 (и отчасти 1933 г.) – это стихи о стихах, в крайнем случае – о живописи. Стих. Импрессионизм, по-видимому, написано под впечатлением картины К. Моне «Сирень на солнце» из московского Музея новой западной живописи (ср. в набросках к «Путешествию в Армению»: «Роскошные плотные сирени Иль-де-Франс, сплющенные из звездочек в пористую, как бы известковую губку, сложившиеся в грозную лепестковую массу: дивные пчелиные сирени, исключившие всё на свете, кроме дремучих восприятий шмеля…»).

Стих. Батюшков продолжает диалог с этим поэтом, начавшийся в «Нет, не луна…» и в «Чуть мерцает призрачная сцена…» (где «Слаще пенья итальянской речи Для меня родной язык» было полемикой против батюшковского предпочтения итальянского благозвучия русской грубости). Гуляка – по батюшковскому очерку «Прогулка по Москве» (в частности, по Тверскому бульвару, где в Доме Герцена жил ОМ, и репродукция автопортрета Батюшкова висела у него на стене), отдаленно напоминавшему прошлогодние белые стихи ОМ. Замостье – видимо, Зарядье или Замоскворечье. Дафна – видимо, «Зафна» из стих. Батюшкова «Источник», написанного тем же размером. Говор валов – из его элегии «Тень друга», любимого стихотворения ОМ. Колокол братства – знаменитое дружеское послание Батюшкова «Мои пенаты» (ср. «Есть целомудренные чары…») и та же «Тень друга». «Умирающий Тасс – элегия Батюшкова; как Тассо, так и Батюшков кончили умопомешательством. Горожанином называл Гумилев в рец. на «Камень» самого ОМ; вечные сны переливай (со сниженным образом анализа крови) – ср. «блуждающие сны» в стих. «Я не слыхал рассказов Оссиана…».

Стихи о русской поэзии – гротескный монтаж образов русской классики. Державин – в позе портрета Тончи (см. прим. к «Грифельной оде»), с татарским кумысом (Державин считал себя потомком татарского мурзы Багрима, а «его гений думал по-татарски», – по словам Пушкина; початок – початая бутылка); Языков – в его обычной маске разудалого хмельного бурша; чудовища из стих. 3 – по образцу сна Татьяны из «Онегина» (оттуда же конский топ в рефренах). Сквозной образ грома скрещивает «Гром победы раздавайся» Державина и «Весеннюю грозу» Тютчева (а по… мостовой – еще и «Медного всадника»), покатая земля и ручьевая плетка восходят к Маяковскому, запахи жасмина, укропа, коры русифицируют «Искусство поэзии» Верлена, белки в страшном колесе напоминают о ст. «Франсуа Виллон», а задрожавшая смоковница – едва ли не из Матф. 21. 19. Стих. 1 радостно, в стих. 2 уже вражда, угодливость, рабство и плеть (был вариант: «И в сапожках мягких ката ‹палача› Выступают облака»), стих. 3 уже целиком из чертовщины домашнего ада (тема, близкая С. Клычкову; про строки там без выгоды уроды режутся в девятый вал – в «девятку» – он сказал Мандельштаму: «Это мы»). Комической припиской к этим стихам выглядит стих. «Дайте Тютчеву стреко́зу…», подающее ассоциативные образы в виде прямой загадки: стрекоза у Тютчева только в стих. «В душном воздухе молчанье…», «Три розы» – стих. Веневитинова, перстень носил Пушкин, воспевал Веневитинов (эксгумация останков Веневитинова и изъятие его перстня для музея произошли совсем недавно, в 1931 г.) и (в прозе) Баратынский; облака Баратынского – из стих. «Чудный град порой сольется…», подошвы – у ОМ символ поэтических исканий («сколько воловьих подошв… износил Алигьери…» в «Разговоре о Данте»); имя Фета (действительно страдавшего одышкой, как и ОМ) каламбурно сближено с нем. fett – жирный.

В противоположность стихам о русской поэзии стихи К немецкой речи, о языке предков ОМ, прославляют уют, добродетель и верность: посвящение – новому другу, биологу Б. С. Кузину (см. «Путешествие в Армению»), при нем ОМ – как молчаливый Пилад при Оресте. Герой стихотворения – поэт Эвальд Христиан фон Клейст (1715–1759), друг Лессинга, автор идиллической поэмы «Весна», погибший в Семилетней войне и с почестями погребенный русскими офицерами (на губах его Церера, мир и процветание); Бог-Нахтигаль (соловей) – из стих. Гейне, где соловей, как Христос, приносит себя в жертву за всех птиц. Валгалла – древнегерманский рай, частый образ у предромантиков; Гёте родился во Франкфурте только в 1749 г.; буквы прыгали – ср. «Танцующие буквы» из «Карнавала» Шумана.

Итальянский язык ОМ в это время только начал изучать; в стихах о нем – обостренное ощущение фонетики (как и в «Разговоре о Данте») и горькое сознание, что многое из смысла еще ускользает. Об этом – стих. «Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть…», где стекло зубами укусить значит: недопонятые речи чужого языка останутся не пищей (не вином?) для души, а лишь зрелищем, скрытым за витриной (за стеклом бокала?); наше восхищение этой поэзией беззаконно, прекрасное на слух может оказаться чудовищным на деле: чешуя из глаз – образ из Апокалипсиса, 4, 6 и мифа об Аргусе. Тот же образ недостижимой пищи духовной обозначен уксусной губкой, протянутой Христу на кресте (Мф. 27. 48). Об этом же – четырехстишие «Друг Ариоста, друг Петрарки, Тасса друг…», отколовшееся от стих. «Ариост» (прелестные двойчатки – рифмы, солено-сладкий – реминисценция из мандельштамовского перевода 164 сонета Петрарки). Ариост – такая же мечта о братстве народов, как и «К немецкой речи» (и мы там пили мед – из Пушкина, подражавшего поэтике Ариосто в «Руслане и Людмиле»). Л. Ариосто из Феррары (1474–1533) – автор исполинской поэмы «Неистовый Орланд» со многими сюжетными нитями, каждый раз обрываемыми на самом интересном месте. Перечисленье рыб – песнь 6, волшебница Альцина чарами заманивает к берегу рыб; дева на скале – песнь 11, красавица Олимпия, нагая, распята на приморской скале в жертву чудовищу, но освобождена Орландом (ассоциация со стих. Пушкина «Буря», «Ты видел деву на скале… ‹с› ее летучим покрывалом»). Власть отвратительна, как руки брадобрея, – реминисценция из сонета Рембо в переводе Б. Лившица. Стихотворение, написанное в Старом Крыму в 1933 г., потом было забыто и восстановлено с изменениями по памяти в Воронеже в 1935 г. (см. далее). Более ранние стихи ОМ на итальянские темы, «Увы, растаяла свеча…» и «Вы помните, как бегуны…» первоначально составляли одно стихотворение «Новеллино» (по названию старейшего итальянского сборника новелл): первое из них рисует образы персонажей Боккаччо и других новеллистов, второе – встречу Данте с Брунетто Латини («Ад», XV), обреченным бегать по кругу, как на веронских соревнованиях за отрез зеленого сукна (ср. «Разговор о Данте», 2). Самые же поздние «итальянские» стихи ОМ – переводы из Петрарки [с. 148–149], три сонета на смерть и один на жизнь мадонны Лауры, №№ 301, 311, 164, 319; первые строки подлинников выписаны в виде эпиграфов. Концовка сонета 164 отделилась в самостоятельное шестистишие «Как из одной высокогорной щели…» – полужестка, полусладка, тема колеблющегося отношения к миру была для ОМ важна. ОМ тщательно сохраняет ритм (перебои ударений, разрушающие привычный русскому читателю ямб) и синтаксис подлинника (громоздкие, обычно упрощаемые периоды), но решительно меняет его стиль: вместо образов изящных и нежных вводит нарочито резкие, в духе собственной поэтики этих лет. Такие слова, как шепоты каленые, тропинки промуравленные, трещины земли, незыблемое зыблется…, как сокол после мыта (линьки), щекочет и муравит, деревенское молчанье плавит, силки и сети ставит, о радужная оболочка страха! люлька праха, ресничного взмаха, покой лебяжий, с горящей пряжей, вода разноречива, сверхобычно, косящий бег, в горсть зажал пепел наслаждений, к земле бескостной, очаг лазури, клубится складок буря и т. п., целиком принадлежат переводчику.

1933 год был в южной России временем страшного голода, вызванного коллективизацией: об этом – стих. «Холодная весна. Бесхлебный, робкий Крым…», предъявленное потом при аресте ОМ как «клевета на строительство сельского хозяйства». Рассеянная даль первоначально читалась «расстрелянная». «Кубань и Украина названы точно – расспросы людей, бродивших с протянутой рукой. Калитку действительно стерегли день и ночь – и собаки, и люди, чтобы бродяги не разбили саманную стенку дома и не вытащили последних запасов муки» (НЯМ). Поездка в Старый Крым (с НЯМ и Б. Кузиным) – апрель, пасхальное время, цветение миндаля, кажущееся глупостью на фоне катастрофического голода. Вторые «гражданские» стихи – «Квартира тиха, как бумага…» – на переезд в октябре в новополученную квартиру в Москве (Нащокинский пер., 5, 34; дом не сохранился). «Своим возникновением они обязаны почти случайному замечанию Пастернака. Он забежал… посмотреть, как мы устроились в новой квартире…. «Ну вот, теперь и квартира есть – можно писать стихи», – сказал он, уходя. «Ты слышала, что он сказал?» – ОМ был в ярости» (НЯМ). В его представлении квартиры давались только приспособленцам – об этом и написано стихотворение; Некрасов назван как неподкупный протестант-разночинец 70-летней давности, ср. «Полночь в Москве…» Наглей комсомольской ячейки и т. д., – мотив из «Четвертой прозы», по опыту работы в «Московском комсомольце». Пайковые книги – книжки талонов на получение товаров, они же – «разрешенная» литература-мразь; пеньковые речи – угрожающие казнью; моль – реальная, из стен, проложенных войлоком. Ключ Ипокрены на греческом Геликоне – символ поэтического вдохновения. Размер стихотворения – от блоковского «Мещанского житья» и пастернаковского же «Кругом семенящейся ватой…». От этого стихотворения откололись «У нашей святой молодежи…» и «Татары, узбеки, и ненцы…» – с насмешкой над начинающейся кампанией переводов с языков СССР, прославляющих сталинскую дружбу народов; отсюда игра с тюркским словом бай, «хозяин», классовый враг.

Главное из трех стихотворений, послуживших поводом для ареста ОМ в 1934 г. – «Мы живем, под собою не чуя страны…» – резко выпадает по стилю из основного корпуса его стихов. По сравнению с политическими стихами 1917 г. особенно видно: оно направлено не против режима, а против личности Сталина: это скрещение традиции ямбов даже не Шенье, а Архилоха с традицией карикатурного лубка или детской дразнилки, причем на фоне цитатных ритмов гражданственного Надсона (ср. «За гремучую доблесть…»), – ОМ воображал, что эту эпиграмму будут петь, как песню. Эпиграмма построена на искусной последовательности кульминаций: сперва идейная (не чуя страны), потом образная (как черви… как гири…), потом лексическая (великолепный несуществующий глагол бабачит на фоне реминисценций из сна Татьяны), потом ритмическая (кому в пах, кому в лоб…); после этого концовка самому ОМ казалась слишком слабой, и он думал ее отбросить (грудь осетина, один из слухов о происхождении Сталина; лучше выполняет концовочную роль неавторизованный непристойный вариант и широкая… грузина). Во всяком случае, ясно, что именно такая эпиграмма не против режима, а против личности Сталина должна была вернее всего привести поэта к подвижнической гибели, которую он искал (ср. о смерти художника как творческом акте в «Скрябине и христианстве»).

8 января 1934 г. умер А. Белый, 10 января его хоронили. Это ощущалось как последнее прощание России с символизмом. Мандельштаму-акмеисту был чужд неврастенический стиль Белого, в 1923 г. он написал о нем едкую рецензию, но в 1933 г. они сблизились, ОМ читал ему «Разговор о Данте». Стихи на смерть А. Белого условно назывались «Реквием»: «этими стихами ОМ отпевал не только Белого, но и себя, и даже сказал мне об этом», – пишет НЯМ. Стихи пронизаны реминисценциями из последних книг Белого – мемуаров и «Мастерства Гоголя». «Голубые глаза и горячая лобная кость…»: лобная кость – из 6-й гл. романа Белого «Петербург», поэт в последние годы страдал мигренями, молодящая злость – ср. о «литературной злости» в конце «Шума времени», юрода колпак – образ из страдальческих стихов «Золота в лазури» и «Пепла» Белого, Гоголек – прозвище Белого на «башне» Вяч. Иванова, Ледяной – тоже самопрозвание Белого (в «Записках чудака» и др.), десть – пачка в 24 листа бумаги. «Меня преследуют две-три случайных фразы…» – интонация оплакивания (где… где…) подсказана отрывком старофранцузского жития Св. Алексия, когда-то переведенным ОМ (оттуда же архаизмы вежество, лиясь). Последовательность тем: плач, музыка, прощающиеся, рисовальщик; печаль моя жирна – скрещение реминисценций из стихотворения Пушкина «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» («печаль моя светла») и «Слова о полку Игореве» («печаль жирна тече…»); стрекозы смерти – из концовки стихотворения Белого «Зима», пространств инакомерных (солей трехъярусных) – о естественно-научном образовании Белого, затем о философском, затем о спорах символистов, сон в оболочке сна – из Э. По «Сон во сне», гравировальщик («…задумчивый, брадатый…») – В. А. Фаворский, рисовавший Белого в гробу, но на меди он никогда не работал, повис на ресницах – из «Улисса» Джойса (по цитате в статье Д. Мирского). В «Меня преследуют две-три случайных фразы…» музыка сопровождает похороны, в «Когда душе столь торопкой, столь робкой…» отождествляется с самим Белым. «Он дирижировал кавказскими горами…» – об очерках Белого «Ветер с Кавказа»; в Альпах Белый с товарищами строил антропософский храм, «Иоанново здание» (см. «Записки чудака»). Жены Иакова Лия как символ жизни деятельной и Рахиль – созерцательной – по Данте, «Чистилище», XXVII, 97–109. Зрячая стопа, машучи ступал – обычные характеристики походки Белого. «Откуда привезли? Кого? Который умер…» (пробел во 2-м стихе, может быть: ‹Где будут хоронить?›): молчит, как устрица – воспоминание о Чехове, которого привезли хоронить в вагоне для устриц. Работа ОМ над циклом не доведена до конца, состав и порядок стихотворений не окончателен.

Последние два стихотворения ОМ перед арестом посвящены М. С. Петровых (1908–1979), поэтессе и переводчице, в которую он был безответно влюблен в конце 1933 – начале 1934 г., уже ожидая казни за сталинскую эпиграмму. «Мастерица виноватых взоров…» (с подтекстом из «Бахчисарайского фонтана» и в стр. 5 – из «Константинополя» Гумилева), по-видимому, понимается так: (1) я подавляю желание, (2) я молчу, как рыба, (3) но мы нежнее, чем рыбы; (4) я люблю с восточной страстью, (5) но готов по-восточному поплатиться за эту неправую страсть; (6) я на пороге смерти и держусь мыслью о тебе. В начале строки 21 – пробел, в большинстве списков заполненный «Ты, Мария…», но в автографе, писанном для М. Петровых, – «Наша нежность – гибнущим подмога». Стих. «Твоим узким плечам под бичами краснеть…» рисует судьбу спутницы осужденного или казненного; НЯМ допускала возможность, что это стихотворение обращено к ней.

14 мая 1934 г. ОМ арестован, 27 мая выслан в Чердынь, в июне переведен в Воронеж, осенью поселяется по адресу: 2-я Линейная, д. 4. Отсюда игра слов в стих. «– Это какая улица…», (где тема – из стих. В. Инбер «Переулок моего имени»); Линейная улица упиралась в Ленинскую, отсюда вариант «Жил он на улице Ленина». Яма – реалия, дом находился в низине. Ср. сходную игру слов в стих. «Пусти меня, отдай меня, Воронеж…». Путь в Чердынь был поездом до Свердловска, узкоколейкой до Соликамска и Камой до цели. О втором перегоне – через бесконечно расширяющееся пространство Урала – написано стих. «День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток…». Черноверхая масса – лес; стихотворение сперва начиналось: «День стоял о пяти головах. Горой пообедав, Поезд ужинал лесом. Лез ниткой в сплошное ушко. В раздвое конвойного времени шла черноверхая масса…»; от этого «раздвоя» сторон дороги – образ лодки-двойки (на самом деле – гребной). Большаки – проселочные дороги, видные из окна (с намеком на «большевиков»). Племя пушкиноведов – конвойные: «В дорогу я захватила томик Пушкина. Оська ‹старший конвойный› так прельстился рассказом старого цыгана, что всю дорогу читал его вслух своим равнодушным товарищам» (НЯМ). Урал-гора ассоциируется с Урал-рекой, поэтому на стихотворение накладывается впечатление от концовки фильма «Чапаев», только что посмотренного в апреле 1935 г. (Фурмановского «Чапаева» ОМ считал замечательной книгой.) Тот же фильм – в стих. «От сырой простыни говорящая…» (самые запоминающиеся сцены – «психическая атака» белых офицеров на чапаевские позиции и ставка полковника Бороздина). О последнем этапе ссылки – триптих «Как на Каме-реке глазу темно, когда…» (второе стихотворение – цензурный вариант первого, но ОМ поставил их вместе). Дубовые колени – «пристани, или, вернее, причалы. Молодеет ельник, конечно, в воде, в отражении, более ярком, чем «чернолесье», т. е. ельник» (НЯМ). Бревна уподобляются пулеметам под влиянием того же «Чапаева». «Тобол» и «Обь» – видимо, встречные пароходы(?) (ср. ниже «Стансы»). Третье стихотворение – уже обратный путь с востока, желание запомнить виденное (посолить в памяти лес, отслоить гору с костром) и слиться с новопочувствованной страной (вселиться в Урал, беречь эту гладь).

Программное стихотворение об этом новом примирении с действительностью – Стансы (заглавие от стихов Пушкина со сходным настроением). Вторая строфа (о «шинели до пят») предлагалась в печать как отдельное стихотворение. Нелепая затея – эпиграмма на Сталина, швом отделившая было поэта от масс; побыть и поиграть с людьми – ср. «играют и поют» (в стих. «Вот дароносица…») и «Играй, покуда над тобою…» (у Тютчева). Воспоминание о ссылке – клевещущих козлов… драки (соседей по Чердыни – меньшевиков и эсеров; Мандельштаму они претили) и стук дятла (доносчика). Прыжок – попытка самоубийства, когда в первую же чердынскую ночь ОМ выбросился из окна больницы, вывихнув и сломав руку; затем наступило успокоение. И ты, Москва – несколько суток в Москве по пути из Чердыни в Воронеж. Большевея – «в этом слове для народного слуха положительный звук:…большеветь – почти умнеть, становиться большим» (ОМ в передаче НЯМ). В Арктике машин советских стук – Северный морской путь, спасение челюскинцев в 1934 г. Садовник и палач – Гитлер, демонстративно увлекавшийся садоводством; губительница-русалка Лорелея, расчесывающая волосы на скале, – символ Германии (ср. «Декабрист»). К этому стихотворению примыкают «Мир начинался страшен и велик…» (образ каменноугольных пластов с отпечатками древних папоротников), «Мне кажется, мы говорить должны…» (взгляд на трудную современность из светлого будущего; воздушно-океанская подкова – сковывающая стихию воздуха; написано после катастрофы 18 мая 1935 г. с агитсамолетом «Максим Горький»), «Идут года железными полками…», «Мир должно в черном теле брать…», «Ты должен мной повелевать…» (обращено, видимо, к рабочему классу; недруг – кто-то из обличителей ОМ), «Да, я лежу в земле, губами шевеля…». – Противоположное настроение, вызов сославшим – в стих. «Лишив меня морей, разбега и разлета…». Последнее стихотворение в этом ряду – «Не мучнистой бабочкою белой…» – о торжественных похоронах летчиков (на лафетах, смертных станках), может быть, по впечатлению от кинохроники о той же катастрофе «Максима Горького»; мотив чтоб тело превратилось в улицу… – тот же, что в «– Это какая улица?..», только взятый всерьез (ср. «Разговор с товарищем Нетте» Маяковского). ОМ остался этим стихотворением недоволен («подхалимские стихи… – ода без достаточного повода к тому»), и доработка его растянулась почти на год.

Самоубеждающая интонация «Я должен жить…» повторяется в стих. «Я должен жить, хотя я дважды умер…» (Буонарроти – Микеланджело (1475–1564), самый титанический из художников Возрождения). Оно развернуто в стих. Чернозем (было посвящено С. Б. Рудакову (1909–1944), филологу, товарищу ОМ по ссылке), написанное под впечатлением распаханных опытных полей Сельскохозяйственного института; к ним примыкала Архиерейская роща, где в 1879 г. собирался съезд народнической группы «Земля и воля» (отсюда – комочки… моей земли и воли). Стих. «Я живу на важных огородах…» описывает жилье ОМ на Линейной улице; хозяин обиженный, потому что жильцы были не такие веселые, как он надеялся (НЯМ). Гать убегала к Придаче, пригороду Воронежа; Ванька-ключник – воплощение «русского духа», герой песни, отбивший у князя княгиню и повешенный. Только смерть да лавочка близка – «на эту лавочку перед домом мы часто выходили посидеть» (НЯМ). Тоска по большой жизни – в стих. «Наушнички, наушники мои!..» (вариант заглавия: «Радиоточка»; наушники – конечно, со вторым значением «доносчики»). Изображен момент, когда в полночь радиопередача обрывается с потрескиванием, напоминающим пузырьки в вине (Аи), и включается Красная площадь с боем кремлевских часов. Метро (открылось 15 апреля) – тема последних известий; молчи… таи… – реминисценция из Тютчева («Silentium!»). Оптимистическое стих. «Еще мы жизнью полны в высшей мере…» (стрижка детей перед 1 Мая, по созвучию упомянуты стрижи; комета – типичный вид кляксы в детской тетради и воспоминание о повести Г. Уэллса «В дни кометы») омрачено двусмысленным выражением в (к) высшей мере: с 7 апреля 1935 г. к уголовной ответственности стали привлекаться дети с 12 лет (арестантов тоже стригут).

«За Паганини длиннопалым…» – одно из первых воронежских стихотворений, написанное после концерта Г. Бариновой в Воронеже 5 апреля 1935 г.; она напомнила ОМ Марину Цветаеву, отсюда Марины Мнишек холм кудрей. С кошачьей головой во рту – впечатление от подбородника скрипки у горла (аорты) скрипача. Четвертый… черт – от детской скороговорки; чемчура – припев городских частушек 1920-х гг. Высказывались предположения, что чех и поляк – это Я. Кубелик и И. Гофман (см. «Шум времени»), или же что с польским балом – «польский Паганини» К. Липиньский (1790–1861), а подбор перечисляемых произведений задан двумя «Карнавалами» Шумана. На какой случай местной театральной жизни написано шуточное «Тянули жилы, жили-были…» о несовместимости Бетховена и Воронежа – точно не известно.

В мае – июне 1935 г. ОМ работает над «Молодостью Гёте», кончая ее размышлениями о дружбе Гёте с женщинами, о встрече с Миньоной (будущей героиней «Вильгельма Мейстера» на пути в Италию) и, наконец, итальянским путешествием с любовными элегиями и эпиграммами. Отсюда – сентенциозное «Римских ночей полновесные слитки…» о «внезаконной» любви, отсюда же – два воспоминания об О. Ваксель; о смерти ее он узнал в 1933 г. неточно («умерла в Стокгольме – сразу на вокзале, только выйдя на платформу» – НЯМ). В первом, «Возможна ли женщине мертвой хвала?..», концовка – мотивы «Прекрасной мельничихи» и «Зимнего пути» Шуберта (использованные и в «Молодости Гёте»); скрипка прадеда – А. Ф. Львов (1799–1870), прадед Ваксель по матери, автор музыки к «Боже, царя храни», обладал скрипкой работы Маджини, XVI–XVII вв. – эта итало-русская перекличка упреждает смертную русско-норвежскую перекличку (чужелюбая власть). Второе, «На мертвых ресницах Исакий замерз…», напоминает о последнем свидании ОМ с Ваксель в меблированном (с зеркалом и камином) номере гостиницы «Англетер» невдалеке от Исаакиевского собора; фон – опять-таки музыка, стайка нотных линеек (выжлятник – псарь), Движенье… – из «Зимнего пути» Шуберта (в позднем списке – примечания: «шарманщика смерть – Шуберт; медведицы ворс – шуба»).

Те же ассоциации с гётевской Италией заставляют ОМ вспомнить о Крыме. Он воссоздает по памяти новую редакцию стих. Ариост, в более мрачных тонах (исчезает море, появляются песок и зной, Ариосто смешивается с Т. Тассо (1544–1595), которого на цепи держали в сумасшедшем доме; откуда мотив от ведьмы и судьи… – неизвестно). Крылатая лошадь – гиппогриф, на котором враль плечистый Астольф взлетает на Луну, чтобы добыть там утраченный безумным Орландом разум. Стих. «Бежит волна – волной, волне хребет ломая…» рисует черноморскую волну, разбивающуюся у берега: она вздымается, как стена, падает, как пенные лестницы, и струйками растекается по песку, а за нею встает новая: это напоминает осаду и приступ восточной крепости (турки под Константинополем? франки под Бизертой у Ариосто?) и допускает дальнейшие аллегорические толкования (НЯМ связывает это стихотворение с рассказами о репрессиях после убийства Кирова). Хладные скопцы – реминисценция из «Поэта и толпы» Пушкина. Стих. «Исполню дымчатый обряд…» – о коктебельских камешках, которые НЯМ привезла мужу из Москвы; простой солдат морской пучины – образ, предвосхищающий «Стихи о неизвестном солдате».

После этого работа ОМ над стихами прерывается на вторую половину 1935 г. и почти весь 1936 г. Летом он едет в Воробьевский район в надежде написать очерк, зимой – в тамбовский санаторий, следующим летом – отдыхает в Задонске. Постепенно он лишается всякой работы, числится инвалидом. Стихи начинаются вновь в декабре 1936 г. и идут без перерыва до отъезда из Воронежа в мае 1937 г. Поначалу они оптимистичны. Первым стихотворением было «Из-за домов, из-за лесов…» – «я ведь тоже, как этот гудок», говорил ОМ (НЯМ). Цикл стихов о непокорном щегле (которого ОМ подарил сыну квартирной хозяйки) – «Когда щегол в воздушной сдобе…» (Саламанка – старинный испанский университет; сперва строки 3–4 были: «Он покраснел, и в умной злобе Ученой степенью повит»), «Мой щегол, я голову закину…», отколовшееся от него четверостишие «Подивлюсь на свет еще немного…», тем же размером написанное (по журнальной фотографии?) воспоминание о Ленинграде «Нынче день какой-то желторотый…» (желторотый, как щегол). Верность себе («до чего ты щегловит») и жажда «подивиться на свет» – общая их тема. Полусерьезно к ним примыкает четверостишие в старой манере «Я в сердце века, путь неясен…» (посох – путь, медь памятника – цель); на записи ОМ сделал приписку «Это для дурней» и подписался «Гурий Верховский» (Юрий Верховский – поэт-символист, добрый, аккуратный и неглубокий). Другое четверостишие без начала и конца, «А мастер пушечного цеха…» – насмешку над неуклюжей «москвошвеевской» одеждой – НЯМ бережно сохранила только потому, что в нем можно было вообразить памятник Ленину.

Два очень непохожих стихотворения выросли из одного и того же жизненного случая. У воронежской правоверно-советской писательницы О. Кретовой родился ребенок и только что начал улыбаться – ОМ откликается стих. «Когда заулыбается дитя…», в котором на эту радостную готовность к познанию встает из хаоса мир, желая быть познанным. Но улыбка эта еще бессмысленна – и ребенок превращается в ненавистно-пассивного Будду, улыбающегося в сонном окаменении («Внутри горы бездействует кумир…»). Сдвиг этот происходит стихийно, варианты отдельных строк примериваются наудачу, и ОМ сам теряется в сомнениях, о ком он пишет стихи, то ли это его петербургский знакомец В. К. Шилейко (1891–1930), поэт и востоковед, второй муж Анны Ахматовой (вариант последней строчки: «И начинает жить, когда приходят гости»), то ли это Сталин, замуровавшийся в Кремле (последняя строчка: «И исцеляет он, но убивает легче»). Атлантов миг – как в мифе об Атлантиде материк погружается под воду, так здесь материк встает из-под воды. Кошениль – насекомое, из которого добывается ярко-красная краска, часть «индийской радуги». От образа улитки рта, готового впитывать стихию людского языка, является, в свою очередь, стих. «Не у меня, не у тебя – у них…»: родовые окончанья здесь не только грамматические понятия (-ла, – ло и пр., ср. «Славянскую женственность» Вяч. Иванова), но и родовая преемственность поколений. На вопрос «кто это «они» – народ? – ‹ОМ› ответил, что нет – это было бы слишком просто» (НЯМ). Однако иное понимание вряд ли возможно. Тростник – одновременно и человек как «мыслящий тростник», и флейта как дышащий тростник. В одном из вариантов «Когда заулыбается дитя…» (дитя – агнец Божий) кончалось строкой «Ягненка гневного разумное явленье» – отсюда развилось стих. «Улыбнись, ягненок гневный, с Рафаэлева холста!..», описание Мадонны с младенцем на фоне скалы, пещеры и синего неба; точный прототип этой стихотворной картины вряд ли поддается отождествлению («тоска по Эрмитажу», по выражению НЯМ).