Текст книги "Камень астерикс (Фантастика Серебряного века. Том III)"

Автор книги: Осип Дымов

Соавторы: Ольга Форш,Александр Богданов,Влас Дорошевич,Владимир Тан-Богораз,Ипполит Василевский,Л. фон Фелькерзам,Аркадий Селиванов,Иероним Ясинский,Иван Лукаш,И. Антошевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

– О-о!.. – тихо простонала Мессалина.

– Убей же меня!.. – подавая ей нож, сказал Ураний. – И я умру с благословением тебе, – счастливый тем, что в последнюю минуту могу с любовью взглянуть на твое прекрасное лицо.

Мессалина закрыла лицо руками. И, когда вновь открыла его, буря страданий проносилась по нему:

– Нет!.. Я не убью тебя…

– Да?.. Почему же?..

– Потому что я полюбила тебя… И если бы тебе пришлось умереть, то мы умрем вместе… Лучше мы оба убьем себя!..

Радость надежды осветила лицо Урания.

– Мессалина!.. Моя дорогая, моя единственная Мессалина!.. Я готов умереть, если бы нужна была моя жизнь… Но зачем нам поддерживать заблуждение, которое все равно – рано или поздно – рассеется среди женщин?.. И когда я пришел к вам первый раз, не человека ли ты увидела во мне? И не человека ли полюбила прежде, чем я открылся тебе, как мужчина?.. Нет, пусть мы предстанем на суд всех женщин, и они решат, – жить нам, или быть преданными казни?..

Мессалина опустилась на колени около окна и простонала:

– Что ты со мной сделал, юноша?.. Что сделал?..

– Пусть женщины поймут, что законы естества непреложны, только надо уметь ими пользоваться и любить в человеке прежде всего человека, а не мужчину или женщину… И пусть нас судят!..

– Да, – судят… – покорно – как во сне – повторила за ним Мессалина…

А за дверью прокравшаяся Кассандра с бессильной злобой ударяла себя в грудь и восклицала:

– Горе нам!.. Горе нам!.. Я всегда говорила, что появление Гермеса предвещает бедствия!.. О, я знаю женщин!.. Разве поднимется у них рука, чтобы предать их казни?.. И разве не захотят они сами подобного же счастья?.. О-о, горе, – царство женщин разрушилось!..

Владимир Тан-Богораз
Из романа
«ЗАВОЕВАНИЕ ВСЕЛЕННОЙ»

Глава XII

Перед взрывом

Тридцатый день. Все готово для взрыва. Туннель уходит далеко вглубь. Он ровный, круглый, совершенно прямой, и когда я гляжу в его глубину, мне кажется, что это жила земли, вскрытая и опорожненная.

Машина разобрана. Только высокий двигатель стоит в углу пещеры. Но его стальные части не шевелятся. Он похож на огромную птицу, которая дремлет, распустив усталые крылья. Техники устанавливают спускную батарею для мины. Они принесли черный цилиндр, обмотанный проволокой. Это проторадий, – Молний, как его называют в просторечии.

Цилиндр небольшой и невзрачный, вроде тех, какие я видел в театре падающими на спину стальным броненосцам. Но этот цилиндр, конечно, еще сильнее. Странно подумать, что такая маленькая черная коробка может разрушить огромную землю.

Относительно туннеля на другой стороне земли я не знаю ничего определенного, но, вероятно, его тоже вырыли. Алексей часто спускается в наш туннель один и остается там подолгу. Кажется, он переговаривается со своими заморскими товарищами каким-то неизвестным мне способом. Наверное, и там все готово. В решительную минуту они пропустят ток неслыханной силы, разбудят радиоактивность материи по линиям наименьшего сопротивления, расколют ею землю пополам, как колют кусок дерева, и отбросят обе половины в разные стороны.

Заговорщики собрались все вместе и обсуждают вопрос, когда выйти из шахты. Конечно, им не придется долго мешкать. В железном доме Союза Космистов все готово, чтобы принять их. Когда из одной земли станет две и обе они упрутся спина в спину, собираясь отпрыгнуть, горе тому, кто в эту минуту попадет в промежуток между этими спинами.

Мне все это кажется каким-то диким и неправдоподобным сном. Космисты собрались кругом своего вождя. Лицо Алексея играет диким весельем.

– Подожди, старушка, – говорит он, – мы тебе загоним в брюхо такую занозу, что ты треснешь.

Он обращается с этой жестокой фамильярностью к земле, которая его окружает со всех сторон своими недрами.

Неожиданно до нашего слуха доносится знакомый скрип бурава, грызущего камень.

Довольно он надоедал нам в эти дни и, наконец, замолк. Зачем же он опять скрежещет своим стальным зубом по твердой скале?

– Кто там долбит, – говорит Алексей с неудовольствием, – позовите его.

Нет, это не там, в глубине туннеля, это гораздо ближе, почти на одном уровне с нами, с левой стороны.

– Кто там роется? – говорит Марк, – или еще другие есть, соперники наши?

Слышен стук в стену, частый и дробный с перерывами, похожий на стук телеграфа. Все они, по-видимому, читают его, как буквы азбуки. А я не умею читать и тщетно стараюсь и даже глаза закрываю от напряжения. Тогда в уме моем что-то мелькает и всплывает, и смысл слов вдруг встает в моем сознании, как перевод с неизвестного языка. Их сто человек, а я один. Они заряжают мой ум электричеством своего понимания.

– Тук, – тук, тук! Кто вы?

Алексей берет молоточек и стучит встречный вопрос:

– А вы кто?

– Тук, тук, тук! Инженеры центральной комиссии!..

Это правительственные инженеры. Мы открыты.

– Тук, тук, тук! Кто вы такие?

Они нам ответили. Теперь наша очередь дать ответ. Алексей яростно ударяет молотком по камню.

– Мы Космисты! – дерзко и громко выстукивает он.

– Зачем вы здесь?

– А вам какое дело?

– Идите отсюда прочь.

– Мы не уйдем.

– Так мы сейчас вытащим вас силой.

Бурав опять начинает свое мерное, скрипучее пение.

– Стойте! – стучит Алексей. – У нас все готово. Если вы не остановитесь, мы сейчас взорвем всю землю.

Бурав останавливается.

– Тук, тук, тук! – стучит невидимый собеседник. – Подождите, мы сейчас снесемся с главной ученой комиссией.

Проходит час. Заговорщики не знают, что делать. Все готово для взрыва. Но ведь нас всех завалит.

Как выйти из шахты? Нас схватят снаружи. Странно, что они до сих пор еще не появляются в проходе. Надо поставить стражу.

Марк берет провода батареи и становится у подъема.

– Тук, тук, тук!

– Кто там?

– Я – Антей, президент главной ученой комиссии. А ты кто?

– Я – Алексей Скоропад, президент Союза Космистов.

– Я хочу поговорить с тобою. Мы пробьем стену.

– Не нужно, говори сквозь стену!

– Я хочу видеть твое лицо.

Бурав опять скрипит.

– Не смейте! – яростно стучит Алексей, – у нас Молний.

– Это безумие! – громко возражает Аргон, – пусть он придет.

– Я приду один, – стучит собеседник.

– У нас Молний, – угрожает Алексей, – мы взорвемся.

– Пусть придет, – повторяет Аргон, – чего вы боитесь? Он старик.

– Мы не боимся, – гордо заявляет Алексей. – Пусть он явится.

Бурав снова скрипит. Слышно даже, как щебень сыплется в желоба. Внезапно в стене пред нами является широкое круглое отверстие. В отверстии показывается рука с электрическим фонарем, потом человеческая голова.

Это – голова седого старика. У него белая борода и волосы белые, длинные, вьющиеся, как сияние. Лицо совершенно спокойное, холодное и светлое. Оно особенно поражает рядом с бурными пылающими лицами Космистов.

– Здравствуйте, дети, – говорит старик и даже улыбается.

Дети молчат. Потом кто-то из задних рядов отвечает:

– Здравствуй, дед Антей!

– Здравствуй, здравствуй! – раздаются еще голоса.

Дед Антей – великий ученый. Имя его – одно из самых уважаемых в стране. Космисты тоже его уважают. Он одним из первых стал обсуждать вопрос о возможности переселения на другие планеты с научной и технической точки зрения. Это было почти полвека тому назад. В последние годы им был произведен ряд интересных опытов воздействия на планеты при помощи сосредоточенных лучей проторадия.

– Что вы здесь делаете, дети? – спрашивает Антей спокойным тоном.

– Мы хотим расколоть землю пополам, – вызывающе говорит Алексей.

– Расколоть землю, чем? – переспрашивает Антей, как ни в чем не бывало.

– Проторадием. Я открыл новую радиацию. Вот вычисления.

Антей берет бумагу, просматривает колонки знаков, наскоро набросанных, и слегка хмурится.

– Положим, – соглашается он. – А зачем?

– Затем, чтобы улететь!

Алексей бессознательно поднимается на носках и передергивает плечами. Странный жест. Нервный, широкий, птичий какой-то, трепет полета бескрылого. Как у орла, заколдованного и превращенного в пантеру.

– Лететь, лететь! – повторяют другие Космисты. Эта неукротимая жажда полета, туда, в пространство, кажется, живет в крови, гнездится в мозгу этих бешеных юношей.

– Постойте! – старик машет рукой. – Я скажу: это несправедливо.

– Почему несправедливо? – задорно спрашивает Алексей.

– Вы забыли о нас. Мы не хотим лететь. И нас больше. Зачем вы хотите завладеть всей землей?

– А вы зачем завладели? – страстно спрашивает Алексей. – Вас больше. Да, к несчастью. Везде вы, некуда скрыться от вас. Пошлость ваша сытая, укороченное довольство. Мы спрятались под землю. Вы и тут нашли.

Старик пожимает плечами:

– Мы не можем вам дозволить взрывать землю.

– У нас Молний, – напоминает Алексей. – Взорвем, когда захотим.

– И все погибнете, – говорит старик. – Что вам за выгода?

– Пусть погибнем, – страстно возражает Алексей. – И вы вместе. Все погибнем.

– Отчаянные, – шепчет старик. – Знаете ли: я предлагаю перемирие на два часа.

– Какое перемирие? – подозрительно спрашивает Алексей.

– Я созову совещание там наверху и через два часа принесу вам окончательный ответ.

Белая голова исчезает вместе с фонарем. И в шахте как будто стало темнее. Два часа тянутся убийственно медленно. Космисты стоят рядами и сурово молчат. Они сознают, что, во всяком случае, их отчаянное предприятие окончилось неудачей.

Два часа прошло. Дед Антей опять в отверстии с фонарем, как живой портрет в круглой рамке.

– Я принес вам компромисс, – говорит он, но лицо его теперь важно и сурово.

– Какой компромисс?

– Скажите, – спрашивает старик, – куда именно хотите вы лететь?

– Куда-нибудь, – раздаются голоса, – куда угодно. В пространство, к звездам.

– Оставьте в покое землю, – говорит Антей. – Если вы хотите лететь, мы отправим вас в пространство.

– Как, на чем?

– Вот наш план. Как глубоко прорыли вы ваш колодезь?

– 2.000 метров.

– Хорошо. Мы предлагаем вам следующее: ваш колодезь послужит нам, как стержень. Мы выроем вокруг него широкий туннель, обровняем его, как пушку, и укрепим стены. Затем построим ядрообразные дома из пружинной стали. Дадим вам воздуха сгущенного и твердого, инструменты, приборы, запасы и все нужное. Кто хочет, пусть летит в этих ядрах.

– Как произойдет полет?

– Мы снарядим ваши ядра проторадием, как ракеты, и выстрелим ими из этой подземной пушки. Я применил ваше открытие и сделал расчет. От быстроты движения проторадий даст разряд и произведет новую силу. Эта сила выбросит ракеты за пределы тяготения. Кто хочет, пусть летит, – повторил старик.

По лицу Алексея пробежала тень колебания.

– Братья, – начал он, обращаясь назад и запнулся, и тон его голоса звучал невысказанным вопросом.

– Мы согласны, – сказал чей-то голос.

– Согласны, согласны, – загудела толпа.

– Согласны, летим! Ура! летим! Спасибо, Антей! Ура!

Мудрость старика Антея нашла выход, столь же безумный, как и все предприятие Космистов, но безобидный для обеих сторон.

– У нас будут свои планеты, – кричали юноши в восторге. – Мы дадим им имена. Веста, Астрея, юные дочери земли. Ура Антею! Мы будем летать сами, на воле, без соседей.

– Постойте, – сказал Алексей, что-то соображая. – Кто из вас хочет лететь в этих железных ракетах?

– Все хотим! – заревела толпа.

– Дает ли нам комиссия довольно ракет для полета? – спросил Алексей, обращаясь к старику.

Старик покачал головой.

– Комиссия может дать вам пять ракет.

– А каждая ракета на сколько человек?

– На десять человек.

– Значит, всего на пятьдесят, а нас больше ста.

– Больше нельзя! – решительно возразил Антей. – Я сделал вычисление. На шестом выстреле земля даст трещину и завалится на вылете ракеты.

– Пусть валится, – запальчиво крикнул Алексей.

Но старик остановил его жестом руки.

– Зачем ты кричишь? – сказал он спокойно. – Невозможное невозможно.

– Слышали, товарищи, – сказал Алексей мучительным тоном. – Что нам делать?

Космисты молчали.

– Пусть половина останется, – предложил Антей, – вот выход.

В рядах Космистов прокатился вздох, сжатый, почти похожий на свист, но никто ничего не сказал. Они не знали, что сказать.

– Я нашел выход, – вдруг раздался голос Марка, странный, тягучий, мечтательный. – Уйду, не дождавшись…

И в ту же минуту раздался звук взрыва, короткий и резкий, как удар кнута. Во все стороны брызнули струи крови, каких-то мелких и жирных частиц, раздробленных костей, и забрызгали соседей.

Марк взорвал себя особым снарядом страшной силы, который носил постоянно с собой, тайно от всех.

– Я тоже ухожу! – раздался еще голос.

– И я тоже!.. И я!..

Один за другим последовали шесть взрывов и брызнули шесть фонтанов раздробленной человеческой плоти.

Во время недавней мании самоубийства это был один из самых распространенных способов. С ним соперничало только сожжение на большом костре. Оба были связаны с идеей полета после смерти.

Марк и его подражатели пришли на собрание со снарядами в кармане. Очевидно, самые страшные формы Космизма не угасли, но тлели глухо под пеплом.

Еще взрыв, другой, третий, четвертый. Я весь забрызган кровью. В моих волосах кусочки чего-то теплого, мягкого, еще трепещущего. Я не смею дотронуться рукой и узнать, что это.

– Постойте, – раздается стон одного из заговорщиков. – Перестаньте убивать себя. Я остаюсь.

– И я остаюсь… И мы… И мы тоже…

– Слышите? – сказал Антей Алексею. – Они решили вопрос. Теперь вы можете подняться наверх.

Через четверть часа мы выходили из отверстия шахты наружу. Вид наш был ужасен. Мы были с ног до головы испачканы кровью и грязью. Глаза наши были воспалены от месячного пребывания под землей, бессонной работы и возбуждения. На земле был вечер. Заходящее солнце било нам в глаза и мы жмурились, как совы.

Теперь нас уже ожидала несметная толпа. Весть о нашем отчаянном предприятии разнеслась по всем окрестным городкам и достигла столицы. Со всех сторон являлись люди на аэропланах, на автомобилях и даже пешком. Иные были возмущены нашей дерзостью и показывали нам кулаки. Женщины плакали. Были голоса о том, чтобы истребить нас. Но большинство молчало. Оно уже знало о договоре с комиссией и нашем будущем полете и колебалось, как отнестись к нам, признать ли нас злодеями, героями или такими безумцами, каких не видел свет.

Алексей шел под руку с Аргоном. Лицо Аргона осталось чисто. Кровь как будто не хотела запятнать эти благородные черты. Он вел Алексея и тихо напевал «песню отлета» из своей известной поэмы:

 
Летим, товарищи, принять
Свое великое наследство.
 

Алексей был страшен, высокий, черноволосый, почти слепой, весь в крови. Он казался олицетворением ужаса, который подготовлялся там внизу его нечеловеческой энергией. Толпа смотрела на него и видела в нем живой символ новой кровавой войны, которую она считала погасшей и которая хотела опять возродиться. Он хотел перенести войну в небесное пространство и сделать ее еще шире и грандиознее, чем прежде. Это было как будто первое звено будущей великой борьбы миров, живое и кровавое.

И при виде этой страшной фигуры в рядах толпы стал рождаться глухой гул. Он рос и становился громче, как морской прибой под ветром.

Я ждал, когда из этого гула вырвется вихрь упреков и проклятий. Но я не понял этих людей и их истинной души.

Гул прорвался и разразился вместо проклятий рукоплесканиями.

– Ура! Алексей! Браво, Скоропад! Браво, Космисты!

Титаническая сила замысла заговорщиков увлекла толпу. Это странное человечество встретило рукоплесканиями шайку безумцев, только что изловленную с поличным в дерзкой попытке взорвать весь мир.

Дальше я не имел времени слушать. Женские руки крепко схватили меня за плечи. Цепкие пальцы стиснулись, как птичьи когти и будто впились в мое живое мясо.

– Ты жив, – прошипел над моим ухом почти неузнаваемый голос. Это была Катя, не та веселая прежняя Катя с задорным огнем в глазах и с улыбкой на устах, а иная, суровая, трагическая, как сама судьба.

– Ты жив, – повторила Катя. – Пойдем ко мне.

Она увела меня к себе, такого, как я был, ужасного, похожего на подземное чудовище. В доме никого не было. Эта ночь была для меня ночью любви, столь же безумной, как ночи ужаса в подземной мастерской.

Владимир Тан-Богораз
НОЧНОЙ ПОХОД
Фантазия

Братья Брылкины, Егор и Антон, были крестьяне Орловской губернии, Трубчевского уезда, села Сопачь. Егор был запасный солдат, у него была жена и двое детей. Антон был пастух и семьи у него не было. А всего имущества у него был кнут под мышкой и рожок через плечо. Был он человек робкий, неразговорчивый, к тому же хромой на одну ногу. Но за стадом бегал не хуже здорового, щелкал кнутом и кричал: гой, гой!

Когда в японской войне у нас стала выходить неустойка, солдата Егора забрали и послали против японцев. Однако Егор до японцев не доехал, а доехал до Иркутска. Потом вышел мир, и Егора повернули назад, в Россию, и началась забастовка. Ехал Егор долго, более двух месяцев, ругал забастовщиков, ругал и начальство. Но в конце концов добрался до Сопачи.

За все это время вышла в народе перемена. Прежде люди молчали, а теперь заговорили. Сперва стали говорить: «Жить нельзя. Через край дошло. Лучше вправду идти японца воевать. Кто завоюет японца и живой вернется, тому из казны будет надел, 12 десятин».

Потом стали рождаться слухи, темные, злые, тягучие, о японском золоте и русской измене и жидовском бунте.

В конце августа прошел новый слух: в трех губерниях грабят помещиков, выжигают до корня, чтобы не осталось на семена.

Осенью вышел спор с помещиком из-за аренды. Спор был небольшой, рублей в семьдесят. Мужики пришли к усадьбе, сняли шапки и встали у крыльца. Но когда помещик не уступил, они не ушли и так и остались перед усадьбой, хмурые, бесшумные, с шапками в руках. Помещик выглянул из окна, увидел мрачную толпу с открытыми головами и согласился на уступку.

В ту же ночь сгорел у помещика омет соломы. Солома была старая.

Ее разбирали сами крестьяне на подстилку скоту, но теперь кто-то поджег эту солому.

Егор приехал в Сопачь в пятницу после полудня. Жены его не было дома.

Она пошла за двадцать верст в село Кудино к земскому просить пособия.

Егор съел кусок хлеба и тоже пошел в Кудино. Там он нашел жену и еще целую толпу солдаток. Они плакали, ругались и требовали земского. Земский долго прятался, потом вышел и сказал, что ему не пришло денег. Потом не вытерпел и по старой привычке ругнул голодных баб.

Толпа загудела и стала наступать на крыльцо. Егор был впереди всех. Земский оробел и вынес солдаткам пятьдесят рублей. Когда стали делить, на Егорову долю досталось два с полтиной.

Домой они пошли по-прежнему пешком. Егор всю дорогу ругался.

– Я кровь проливал, а мои дети должны с голоду помирать. Нет, погоди, я найду концы!..

Они вернулись в село поздно вечером, но в селе не спали. У ворот стояли люди и разговаривали:

– Манифест!.. Царь издал милосливый манифест, а начальство спрятало. Мишка Рубцов и Иван Босоногов привезли манифест из города и завтра будут вычитывать его народу.

– В манифесте прописана свобода всем людям: делайте, что хотите, что на душе лежит, – все дозволено.

На другое утро на площади перед церковью собралась толпа народу.

Иван Босоногов встал на телегу, достал из кармана бумагу и стал читать:

– Мы, Николай Вторый, Божией милостью… даровать населению основы гражданской свободы… свободы совести, слова, собраний и союзов…

– А где же про землю? – галдели мужики.

Тогда Мишка Рубцов достал из-за пазухи красный платок и еще бумагу. Платок навязал на палку и поднял вверх, а бумагу отдал Ивану. Потом закричал.

– А ну, слухайте: чего хотят люди, которые ходят с красным флагом.

Егор подошел и тоже стал слушать.

– Земля не есть создание рук человеческих, – читал Иван. – …Хотят передачи всей земли всему трудящемуся народу.

– Правильно! – сказал Егор. – Теперь вся земля наша.

Иван читал дальше:

– Чиновники и полиция выжимают из народа сок… Они толкнули Россию в позорную японскую войну.

– Правда! – сказал Егор. – Мы кровь проливали, а они по-за камушками сидели…

Так мужикам эта бумага понравилась, что когда Иван кончил, они стали шапки снимать и креститься.

– Правильный манифест. Видно, пришла правда и на нашу сторону.

Но старосты сельский и церковный, два сторожа и сотский пошли к отцу Афанасию. Поп поднял их на смех.

– Это фальшивая бумага. Слыханное ли дело, чтобы вся земля мужикам отошла? А если кто купил на собственные, кровные? Или церковная земля. Каждый за свою землю зубами ухватится.

– А бумага печатная! – сказал сотский с сомнением в голосе. – Я сам видел.

– Крамольники печатали, – сказал отец Афанасий. – Отчаянные, потерянные люди, которые Бога не боятся и начальства не почитают. Нас святая церковь учит: «Бога бойся, и власть предержащую почитай, яко от Бога есть».

Старосты и сторожа пошли и пересказали народу:

– Поп говорит: «Не уверяйтесь на манифест. Я не дам своей земли».

Пошло в людях сомнение. Мишка и Иван стали присоглашать народ:

– Есть в Москве крестьянский союз. Они хотят поставить новый закон о земле и воле. Давайте, впишемся. Не то смотрите, не обошли бы нас землей.

Но мужики говорили:

– Обождем, чтоб не вышло чего неладно. Может, некрепкая бумага – милосливый манифест. Сулить сулит, а в руки не дает.

А Егор услыхал о союзе и зубы оскалил.

– Вона союз, канитель заводить. Мы им и так головы сорвем.

Поповские слова жгли ему душу и не шли с ума.

«Отчаянные, потерянные, – повторял он про себя. – Правду поп говорит. Хоть бы меня взять. Я все потерял, кроме детей маленьких. Чего не увижу кругом себя, все чужое, да чужое. Поневоле отчаянность возьмет.

Чему, говорит, святая церковь учит: Бога бойся, начальства бойся, всего бойся. Да еще терпи! Бог терпел и нам велел. Так нет же, будет! Я вам покажу, как терпеть и кого бояться!..»

Через два воскресенья крестьяне собрали сход и прямо со схода пошли к усадьбе. Егор был впереди. А Антон взял кнут под мышку и пошел сзади. Помещики уехали в город, управляющий скрылся. Батраки вышли и присоединились к толпе. Через два часа в усадьбе не осталось ни одного целого стекла. Однако на этот раз ничего не жгли. Хлеб вывезли и разделили по душам. Землю решили распахать весной и помещику тоже выделить надел.

Еще через неделю приехал земский и привел солдат. Солдаты стреляли и убили двоих, в том числе Егора Брыл– кина. Урядник толкнул его ногой и сказал:

– Собаке собачья смерть.

Потом молодых парней пороли, а стариков земский барин за бороду таскал и приговаривал:

– Чужой земли захотели. Я вас выучу.

После того отделили двадцать два человека, чтоб везти в город. Вместе с другими взяли и Антона Брылкина.

– Это солдатский брат! – сказал урядник. – Егор-солдат весь народ взбунтовал.

В городе Антону учинили краткий допрос.

– Ты кто?

– Пастух Антон.

– Ты для чего бунтовал?

– Для земли! – неустрашимо ответил Антон. – Земля надлежит всему народу!..

– Да тебе, дураку, на что земля? – сказал начальник в синем мундире.

– Мне не земля нужна, а правда! – ответил Антон.

Антон просидел в тюрьме четыре месяца, ел, пил, спал, скучал мало, все больше думал. Временем про брата вспоминал и хмурился: «Убили Егора!»

И мысли, которые думал Егор в последние дни перед смертью и никому не успел даже рассказать о них, как будто перескочили в Антонову голову, и он додумывал их и доводил до конца.

Душа его расширилась и страх соскочил с нее. Теперь он тоже никого не боялся, ни Бога, ни начальства.

Смолоду Антон любил молиться Богу. Летом ему некогда было ходить в церковь и он молился в лесу. Встанет на полянке под деревом и молится:

– Господи помилуй, Господи помилуй!

Потом поднимет голову и посмотрит на небо, как будто ищет кого. Небо синее, глубокое. В синеве ничего нет, кроме круглого, красного солнца. Антон пробовал смотреть на солнце. Глаза его мигали и заплывали слезами. Широкие красные кружки прыгали по небу и догоняли друг друга.

– Господи помилуй! – повторял Антон и ему чудилось, что в светлых лучах является кто-то высокий, с ярким лицом, в пламенной ризе и протягивает руки к нему, Антону.

– Пошто Бога бояться, – думал Антон, – он людей милует.

Зимой у Антона было больше времени и он ходил по праздникам в церковь, но в церкви ему меньше нравилось. В церкви не было неба, а быть странный, волнистый, раскрашенный потолок, а рядом с Антоном стояли старухи и вздыхали и тоже повторяли: «Господи, помилуй!», но ему казалось, будто они просят милостыню.

Наутро Антон возьмет топор и уйдет в лес. Но в лесу снег, а солнца нет.

Антон вернется в избу и сядет на лавку. В избе темно и пасмурно. Стены избы трещат от мороза, вьюга пролетает мимо и стучит в окно.

– Господи помилуй! – говорит Антон и чувствует, что этот зимний Бог людей не милует и Его подлинно следует бояться.

Но теперь Антон и о Боге думал по-иному.

– Кто ж его знает, – говорил он сам себе. – Может, и нету ничего. Так попы зря выдумывают.

«Ничего нету путного, – думал Антон, – ни Бога, ни начальства. Только земля и на земле мужик…»

Щелкал замок и дверь камеры запиралась.

«Теперь я вольная птица, – думал Антон. – У меня руки развязаны. В Сибирь погонят меня – и Сибирь не удержит».

В мае Антона вместе с другими повезли в Сибирь. Сперва его везли по железной дороге, Антон смотрел из окна и запоминал путь. На одной станции ему показали столб. На столбе были две доски, а на досках черные надписи.

– Здесь Сибирь начинается, – сказали Антону. – Эта надпись налево: Европа, а значит Россия. А эта направо Азия, значит, Сибирь.

«Придется назад идти!» – подумал Антон.

После чугунки повезли его на пароходе по реке. Река была широкая, как море. Берегов не было видно.

«Экая земля просторная, – подумал Антон, – благодать. А тоже, должно быть, меряют широко, а жить тесно».

Пароход подходит к берегу. Антон видит леса и луга и простирает к ним руки. Широкая земля, а порядка на ней не заведено. Взять бы ее за шиворот, повернуть ее по– своему!..

На третий день пароход высадил его в селе Аксанове и уехал дальше. Аксаново было село большое и разбросанное. На самом берегу группа людей с песнями пилила доски. Антон подошел и стал смотреть. Над козлами на тонком шесте веял красный флаг, вроде того, какой был поднят в Сопачи, когда читали манифест. Это были ссыльные, тоже почти все крестьяне, которых прислали сюда раньше Антона.

Антон переночевал в селе, а на другое утро взял свою котомку и пошел назад.

Денег у него в кармане было два рубля с копейками, паспорта у него не было и ни одного адреса в городах, лежавших по дороге. Впрочем, он даже не думал, что нужно иметь адреса или деньги. А просто потянул назад, как тянут перелетные птицы или кочевые звери. Сначала он шел вдоль берега реки от села к селу. По реке ходили пароходы, но у него не было денег на билет. Время было ясное, погожее, в деревнях по дороге можно было кормиться. А ночевал он в поле под стогом или в лесу на траве.

Недели через три Антон добрался до Томска и пошел вдоль рельсов, как раньше шел вдоль пароходной линии. Трудно сказать, почему его нигде не задержали. Вероятно, никому не нужен был этот хромой и оборванный странник. Антон двигался на запад правильно, как машина. Сорок верст в день, потом ночлег. Иногда садился в товарный поезд и проезжал станцию или две, но потом снова слезал и шел пешком. Через два месяца он пришел на то место, где Сибирь отделяется от России, подошел к столбу, посмотрел на доски. Они по-прежнему тянулись в разные стороны и надписи чернели по белому, как клейма казенные.

Был поздний вечерь. Антон поел хлеба из котомки, напился воды из ручья и решил заночевать в поле вблизи столба.

* * *

Лежит Антон на сырой земле и спит. Котомка в головах, шапка нахлобучена на уши. Спит он чутко, весь начеку, как подобает странникам. И снится Антону сон среди чистого поля под открытым небом. Снится ему, будто он лежит дома в степи под бугром. Время вечернее, позднее. Давно пора стадо в село гнать, а стада нет. Гришка-подпасок угнал его на водопой, да так и пропал. Не слышно его и не видно. Беспокойно на сердце у Антона, а встать не может, ноги как будто чужие, тело свинцом налито. Только хватает у него силы, чтоб набок повернуться. Он припадает ухом к земле и тихо слушает.

Вот вдали слышен какой-то шорох или дрожь земная. Ветер ли то шуршит в хлебе, или кровь в висках переливает, или, может, это топот подходящего стада; или это ручьи журчат, тысячи крыльев звенят далеко в вышине. Все ближе и ближе подходят неисчислимые шаги, дробные и легкие, как шелест палых листьев на окраине леса.

Антон поднимает голову и смотрит кругом. Под ним земля, над землею небо. И время темное, не вечер, а ночь. Зато на небе луна, и тучи тихо ползут, закроют ее, потом опять откроют. Как будто белая овчина тянется по небу, старая, в дырьях.

Низко ползут тучи. Вдали совсем до земли осели и по самой земле переливаются, как дым. И шаги чьи-то вправду слышатся. Дробные, легкие, неисчислимые, как будто идет толпа несметная, идти идет, а ногами до земли не достает.

«Что это, стадо? – думает Антон, – Как оно сюда забралось? Да это не наша степь. Это поле сибирское. На поле столб. На столбе две белые доски, а на досках написано черным по белому: Россия, Сибирь».

А шаги все ближе, не шумят, а как будто снятся или в ухе сами рождаются, а на дороге их нет.

Антон смотрит вдаль на дикое поле. Белые клочья ночного облака дробятся на части, рвутся на полосы, ветвятся и делятся, как лунная рябь на быстро текущей реке. Какие странные фигуры, будто люди и кони, и повозки, и всадники. А шаги все ближе, без числа, как будто сами в ухе рождаются, наплывают мерно и плавно: «Раз-два, раз-два!»

Это совсем не стадо, это людская толпа, несчетное войско, отряд за отрядом, с восточной стороны, с Сибирской границы идет прямо на Антона. Антон глядит во все глаза. Вот они уже совсем близко. Господи, это русское войско! серые шинели, папахи косматые. Ноги тряпками замотаны. Боже, какие оборванные, еще хуже сибирского беглеца, хромого пастуха Антона.

Антон глядит и думает. Это манджурская армия не дождалась казенных поездов и пустилась пешедралом, торопясь на родину.

Опять дыра в белой овчине. Луна смотрит с неба сквозь эту дыру. Хорошо видно Антону подходящее войско.

Господи, да что же это, да какое это войско? Щеки у всех впалые, кожа и кости, как будто неделю не ели; у одних лица белые, как мел, у других темные, землистые, а у третьих на щеках и на лбу бурые пятна, как будто кровь.

Вот у того лицо разрублено, искривилось на сторону, а у соседа и совсем головы нет, а не падает, идет, от других не отстает.

«Турки падают, как чурки, – вспоминает Антон, – а наши без головы стоят, да табачок покуривают».

Тут есть все разряды, все воинские части. Вот казаки едут, лошади черные, шапки круглые набекрень. Господи, у одного рук нет, поводья на шее намотаны, как аркан, а сабля в зубах. Конец у сабли сломан и запачкан в красное, не то это ржавчина, не то кровь, а чья кровь, неведомо, чужая или собственная. И все оружие, которое несут с собой эти странные воины, сломано, испорчено, проржавело, как будто и оружие у них раненое, негодное в битву, побежденное врагом.