355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Орест Пинто » Тайный фронт (сборник) » Текст книги (страница 20)
Тайный фронт (сборник)
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 15:07

Текст книги "Тайный фронт (сборник)"


Автор книги: Орест Пинто


Соавторы: Джордж Мартелли
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

ОТЕЦ И СЫН

Часто говорят, что мы живем в век специализации. Считается, что человек много не достигнет, если в молодые годы не наметит какого-то определенного пути и не сконцентрирует всех своих способностей в соответствующей области. Покойный К. Б. Фрай может служить образцом всесторонне развитого человека. Он сделал карьеру в Оксфордском университете, выступал в соревнованиях по крикету в составе национальной команды Англии, являлся мировым рекордсменом по прыжкам в длину, видным футболистом, и однажды ему даже предложили занять трон правителей Албании. Такой тип человека вымер, как доисторический мамонт. Древние греки считали, что человек развивается во всех направлениях по мере роста его способностей и возможностей, но их идеал, как и язык Древней Греции, принадлежит прошлому. Так, по крайней мере, учили нас в школе.

Может быть, я представляю собой реликвию прошлой, менее торопливой эпохи. Я не хотел бы прослыть тщеславным, но, обладая врожденной способностью к изучению иностранных языков, в возрасте тридцати лет свободно владел шестью языками и имел достаточное для работы представление еще о семи. По счастливой случайности и опять же благодаря таким унаследованным качествам, как хорошее зрение и отличная координация органов чувств, я смог достичь международного класса в боксе и стрельбе. Мои старания позволили мне успешно играть в бридж с любым партнером и не опасаться проиграть. Оглядываясь назад, я чувствую, что жизнь моя была бы ограниченнее и беднее, если бы я специализировался в какой-то одной области. Может быть, я добился бы большего в этой области, но зато упустил бы многое в других.

Но каковы бы ни были идеалы людей, во время войны человек вынужден специализироваться в какой-то определенной области.

Война стала очень сложной, и в ней нет места всезнайкам. Когда человек вступает в армию, его готовят как пехотинца, артиллериста, сапера, танкиста или специалиста одной из вспомогательных служб. Во время службы в армии военнослужащего могут переводить из одного рода войск в другой. Он даже может оказаться перед необходимостью освоить новую специальность, но принцип выполнения заданий какого-то одного профиля сохраняется прочно. В последней войне было много случаев, когда человек садился не в свои сани. И далеко не всегда это оставалось без отрицательных последствий.

Я знаю, однако, человека лет сорока, у которого отец – англичанин, а мать – француженка. Сам он женился на француженке и жил в Париже вплоть до 1939 года. Со временем он стал помощником управляющего крупной фирмой, производившей автомашины и моторы. Он не только в совершенстве владел французским и английским языками, но и хорошо знал техническую терминологию. В начале войны он бросил работу, продал дом и, воодушевленный стремлением выполнить долг перед своей древней родиной – Англией, переехал с семьей в Лондон. При поступлении добровольцем в английскую армию он перечислил все свои качества и попросил в случае назначения на офицерскую должность снова направить его во Францию вместе с британской экспедиционной армией и сделать офицером связи между британскими и французскими соединениями.

Казалось, невозможно было найти другого такого человека. Он сразу же получил офицерское звание и… был направлен младшим офицером в учебный батальон. Франция уже пала, когда он продолжал бомбардировать военное министерство просьбами о переводе в соответствии с первоначальным предложением.

К счастью для союзников, положение в различных органах разведки в прошлой войне было в целом лучше, чем в приведенном примере. В большинстве случаев люди, знавшие иностранный язык или обстановку в стране, назначались на посты, где они могли с пользой для дела применить свои знания. Многие из нас слышали о сержанте разведывательной службы, который в течение нескольких лет после 1941 года совершенствовал свои знания русского языка. Наконец, успешно сдав все экзамены на переводчика и получив практику в разговорной речи с помощью русского эмигранта-профессора в Оксфорде, он был объявлен годным для работы в аппарате английского военного атташе в Москве. Назначение состоялось через несколько дней. И куда бы, вы думали, его назначили? В полк королевских стрелков в Африке, где местные жители, насколько я помню, говорят на языке суахили! К нашему счастью, такого рода случаи немногочисленны.

Напротив, в органах разведки, особенно в военное время, наблюдается тенденция к узкой специализации. Если того или иного человека брали на работу, например, в контрразведку, то считалось почти невероятным, чтобы позднее его перевели в разведку. Другими словами, охотник за шпионами не мог стать разведчиком в тылу противника. И это понятно. Требуется много времени, чтобы приобрести умение и опыт в трудном деле. И когда человек получает определенную квалификацию, его руководители с большой неохотой расстаются с ним. К тому же тот или иной сотрудник, работая в определенной области, постепенно приобретает специфический образ мышления, соответствующий выполняемым задачам, но мало подходящий для других. Следователь, обладающий способностью критически проанализировать любые показания и извлечь из них хотя бы толику правды, если она там вообще была, вряд ли сможет быстро придумать легенду для самого себя. Для первой задачи требуется аналитическое чутье, для второй – изобретательность и интуиция.

К тому же ни один человек не будет принят на разведывательную работу, если нет полной уверенности в том, что он умеет хранить тайну. Хвастуны и болтуны не только опасны, но их как правило и легко распознать. Секретный агент должен уметь хранить тайну от своих друзей и иногда даже от собственной жены, если он хочет сохранить себе жизнь. Сотрудник разведки быстро привыкает молчать.

Эта система и традиции замечательны применительно к низшим звеньям аппарата, но у меня часто возникала мысль, что во время первой мировой войны, и особенно в период второй, нужно было иметь в руководстве разведки объединенный фонд разведывательных сведений, куда различные органы могли бы направлять добываемую ими информацию.

Такого рода организация, конечно, существовала на бумаге, но мой личный опыт показал, что она почти не использовалась на практике.

Возьмите, к примеру, Францию, на территории которой, благодаря ее стратегическому значению и усиленной концентрации немецких войск, деятельность разведки преследовала особо важные цели. Англичане располагали широкой сетью агентуры, действовавшей под руководством соответствующей секции управления специальных операций.

Части «Сражающейся Франции» под командованием генерала де Голля имели свою собственную агентурную сеть, функционировавшую независимо от управления специальных операций. Когда в Англию стали прибывать крупные контингента американских войск, США создали свою собственную разведку, действовавшую под эгидой управления стратегических служб. И в результате часто случалось, что запрос в отношении определенной информации не только дублировался, но и сплошь да рядом шел по трем каналам, а результатами делились мало. Агент мог добывать важные сведения, которые уже покоились в делах соперничающей разведывательной организации, находящейся на расстоянии меньше километра от Уайтхолла.

Я умышленно пишу о соперничестве, ибо мой опыт показывает, что очень часто разведка одного из союзников боролась не только против нацистов, но и против разведки своих партнеров. Национальная гордость в военное время является благом только до определенного предела. Она не должна приводить к бесцельной трате времени и к риску человеческими жизнями из-за ослиного упрямства и нежелания делиться уже имеющимися сведениями.

Вот вам пример. В 1944 году молодой голландец, некто Пельхор, добрался до Англии на простой шлюпке. Он был причастен к делам организации, обеспечивавшей переброску беженцев морем из Голландии в Англию, однако мотивы, по которым он согласился работать в этой организации, установить было трудно, и существовала большая вероятность того, что он являлся агентом противника. После многочасового допроса я не смог прийти к каким-то определенным выводам о его честности и, действуя по принципу не доверять человеку, если имеются хотя бы малейшие сомнения, дал указание воздержаться от использования Пельхора на любой работе, где он мог соприкасаться с секретной информацией, а также не выпускать его из страны до окончания войны. На следующий год, уже руководя контрразведывательной миссией в Голландии, я снова встретился с Пельхором – в лагере для военнопленных, созданном гестапо. Я тотчас же допросил его и узнал, что вскоре после того, как я дал указание держать его под наблюдением и не выпускать с территории Англии, с ним установили связь представители американского управления стратегических служб. Они подготовили Пельхора и сбросили его как агента в родную Голландию. К счастью для союзников, Пельхор оказался настоящим патриотом. Однако подобный случай легко мог закончиться еще одним делом, известным в английской контрразведке под малоподходящим названием «английская игра».

В «английской игре» предателю удалось проникнуть в группу, состоявшую примерно из пятидесяти голландских агентов; в результате все они были схвачены по прибытии в Голландию. Многих гестапо казнило. В руки врага попала также важная секретная информация. Большого риска, связанного с делом Пельхора, легко можно было избежать, если бы различные органы разведки союзников работали, как говорится, в одной упряжке, а не соперничали друг с другом.

Чтобы стать английским агентом, кандидат должен прежде всего пройти самую жестокую проверку надежности и психологические испытания.

Руководство разведки вполне справедливо прежде всего стремится узнать, какие мотивы побудили добровольца вступить на этот путь. Если оказывалось, что им руководили всего лишь романтические чувства, от услуг такого добровольца вежливо, но твердо отказывались. Человек, которого манит лишь слава, может не проявить достаточной решимости, когда дело примет трудный оборот. Такие люди склонны хвастаться своими приключениями при первой возможности.

Кандидат, отобранный для выполнения секретных заданий, в течение нескольких месяцев должен пройти специальную и нелегкую подготовку вдали от Лондона. Программа подготовки включает прыжки с парашютом, практику обращения с различными видами личного оружия и с взрывчатыми веществами, приобретение навыков по работе со средствами радиосвязи, фотографирование, а также обучение приемам борьбы без применения оружия, то есть бесшумному уничтожению противника. Кроме этого, усиленно изучались все возможные изменения на местности, избранной для будущих действий агента. Безопасность самого агента и жизнь связанных с ним членов группы Сопротивления могла зависеть от такого простого обстоятельства, как знание установленного в данном районе комендантского часа или наличия в продаже определенного сорта сигарет.

Несмотря на строгий отбор и солидную подготовку, процент агентов, схваченных гестапо сразу же после прибытия к месту назначения, считался очень высоким и даже вызывал тревогу. Некоторых выдавали предатели из «пятой колонны»; некоторые попадали в облаву в результате ареста одного из членов группы Сопротивления, который под пытками называл имена своих соратников. Кроме того, руководители разведки подозревали, что какая-то часть агентов провалилась из-за своих собственных ошибок. Например, известен случай с агентом-женщиной, которая собиралась перейти дорогу в одном из французских городов. Она инстинктивно посмотрела сначала направо, как это делают в Англии при существующем там левостороннем движении. На какое-то мгновение она забыла, что на континенте при пересечении улицы нужно смотреть сначала налево. Наблюдательный человек заметил ее ошибку, и это положило конец еще не начавшейся деятельности ее как агента.

Руководству разведки пришло на ум, что наши коллеги по линии контрразведки могут помочь в общей беде. Люди, которые посвятили годы изучению подозреваемых агентов противника, были, очевидно, в состоянии проверить готовность своих агентов и, возможно, могли предложить какие-то средства по устранению выявленных недостатков. Так, однажды утром трое молодых людей вошли ко мне в кабинет в сопровождении своего «опекуна». Последний явно гордился своими подопечными и, казалось, имел для этого все основания.

– Когда они отправляются? – спросил я.

– Послезавтра, – последовал ответ.

– Они будут одеты так же, как сейчас?

– Да.

– Кого им предстоит изображать?

– Бельгийских дельцов или мелких буржуа, не очень богатых, не очень бедных, однако зарабатывающих вполне прилично.

Я кивнул в знак одобрения. Костюмы молодых людей были вполне подходящими: без каких-либо претензий, не очень новые, но и не слишком заношенные. Повинуясь какому-то внутреннему чувству, я подошел к парню, стоявшему ко мне ближе других, засунул руку ему за жилет и выдернул галстук. На обратной стороне его была пришита этикетка магазина: «Сельфридж, Оксфорд-стрит, Лондон, Запад-1».

– Уведите их, – бросил я упавшему духом «опекуну». – Они же не смогут объяснить гестапо, как бельгийский делец умудряется покупать во время войны галстуки на Оксфорд-стрит в Лондоне.

Позднее ко мне привели для испытания еще одного молодого человека. Его легенда предусматривала, что он бежал из Брюсселя при вступлении немцев и провел восемь месяцев на юге Франции, работая в качестве сельскохозяйственного рабочего на цветочной плантации в Грассе. Потом ему осточертела тяжелая физическая работа, и он вернулся в Брюссель.

Этот человек родился и воспитывался в Бельгии, а Брюссель был его родным городом. По приведенной части биографии гестапо ни в чем не смогло бы уличить его. Тогда я попросил его показать мне руки. Концы пальцев мягкие, на коже ладони никаких огрубений, ногти не поломаны. Эти руки никак нельзя было принять за руки человека, занимавшегося тяжелым сельскохозяйственным трудом в течение последних восьми месяцев.

Когда же я начал расспрашивать его о сортах цветов, которые выращивались на плантации, оказалось, что он имеет о них лишь самое общее представление. Как и во всех подобных случаях, мне пришлось вторично направить его на курсы подготовки. Я считал и продолжаю считать трагедией, когда смелые и развитые молодые люди должны подвергать себя ненужному риску из-за отсутствия простейшей подготовки. Мои предварительные замечания, видимо, не создают у читателя сколько-нибудь цельного впечатления. Пусть в таком случае они послужат фоном для моего рассказа о том, как мне, контрразведчику, пришлось играть роль судьи, присяжных заседателей и обвинителя в деле двух подозреваемых агентов – отца и сына.

Однажды утром летом 1942 года у меня в кабинете зазвонил телефон. Знакомый голос не терял времени на любезности:

– Могли бы вы быть на работе сегодня вечером?

– А в чем дело?

– Опять провал на той стороне. – (Он, конечно, имел в виду Голландию.) – Вы слышали о Габриеле?

Я ответил утвердительно.

– Торпедный катер подобрал его у берега сегодня рано утром. Он прибудет в Лондон во второй половине дня и сразу же будет доставлен к вам. Он все расскажет сам. Там что-то не ладится, и вы должны помочь нам разобраться. Хорошо?

– Конечно, – ответил я, зная говорившего и его склонность исключать из разговора словесную шелуху. Задавать в данный момент дополнительные вопросы не имело смысла. Но, положив трубку, я не мог не задуматься о том, что же могло произойти. Провал мог оказаться серьезным. Руководство наверняка не стало бы посылать быстроходный торпедный катер через все Северное море, чтобы только пригласить какого-то голландца на чашку чаю. Снятие человека с голландского берега, который хорошо освещался прожекторами и тщательно охранялся патрульными самолетами и быстроходными сторожевыми катерами, было довольно рискованным предприятием. Очевидно, дело было срочным.

Габриеля я знал только понаслышке. Габриель – это псевдоним бывалого моряка, который в течение двух лет переправлял людей с голландского берега. Это была одна из самых сложных задач, которые только могли выпасть на долю человека в военное время. Каждый метр береговой линии круглосуточно находился под наблюдением, патрули располагались на каждом мысе, с моря проводились регулярные облавы, а все гавани и порты оказались занятыми немецкими войсками. Достать горючее для моторных лодок не представлялось возможным, а каждое суденышко, превосходившее по размерам шлюпку, было не только на примете, но и зарегистрировано. И все же организация Габриеля помогла почти сотне беженцев выбраться из Голландии в течение двух лет.

Юношей Габриель был учеником у мастера по строительству лодок и мелких морских судов. Немцы об этом не знали. Он каким-то чудом чинил старые лодки в скрытом от посторонних глаз месте и даже строил новые из кусков и обломков, которые выкрадывались с территории гавани. Группа Габриеля состояла из людей, вся жизнь которых прошла на море. Они смогли бы провести через Кильский канал любую калошу, если бы получили такое указание. Эта группа являлась мощным оружием в руках союзников, а сейчас переживала трудные минуты.

Габриель, как я узнал, был известен своим религиозным фанатизмом. Рассказывали, что в юности Габриель очень хотел стать священником, но этому помешали недостаток образования и необходимость помогать отцу в хозяйстве. Но с годами Габриель не утратил ни усердия, ни благочестия. Он не пил и не курил и всегда носил с собой библию. Он так часто читал ее, что многие отрывки знал наизусть. Мне говорили, что речь его была насыщена цитатами из Священного писания. Он даже заимствовал из этого писания свой псевдоним. Гордый патриотизм Габриеля был подобен разящему мечу, направленному против нацистов.

Зная обо всем этом по слухам, я с нетерпением ждал встречи с Габриелем. Около шести часов вечера я увидел из окна своего кабинета пыльную штабную машину. Из нее вышли двое мужчин. В одном из них я узнал офицера, прикомандированного к штабу вооруженных сил «Свободной Голландии». Другой, человек низкого роста, средних лет, видимо, и был грозным Габриелем.

Через несколько минут они сидели у меня в кабинете. Какое-то время мы беседовали (по-голландски) на отвлеченные темы. Говорили в основном офицер связи и я. Габриель сидел на краю стула, наклонившись. Он явно сгорал от нетерпения поскорее приступить к делу. Я исподтишка наблюдал за ним.

На Габриеле был старый, замасленный мешковатый костюм. Из-под пиджака выглядывал толстый матросский свитер синего цвета. На голове у него красовалась копна всклокоченных седых волос. Обветренное непогодой лицо покрывала густая сетка глубоких морщин. Самым примечательным в его облике были глаза под густыми бровями, светлые и ясные, как у ребенка.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Вы ведь проделали весь этот сложный путь не только для того, чтобы поговорить о погоде. Что же произошло?

– Рассказывайте лучше вы. Эти события касаются в первую очередь вас, – предложил офицер Габриелю.

Рассказ Габриеля походил на многие другие, слышанные мною раньше. Детали, конечно, были иные, но тема та же. Группа Габриеля состояла из двенадцати человек, включая его самого. Из-за особого значения числа «двенадцать» и религиозного усердия руководителя один шутник, входивший в группу, окрестил ее членов «апостолами», и это название осталось за ними, к неудовольствию руководителя. Габриель лично отобрал членов группы из числа людей, которых знал давно и которым полностью доверял.

За два года группа потеряла несколько человек. Один из ее участников утонул во время сильного шторма, другой заболел туберкулезом после многочасового пребывания в холодной воде (лодка его затонула), третий подорвался на морской мине. Каждый новый кандидат отбирался с большой тщательностью. Габриель отверг одного из лучших моряков района только потому, что тот был закоренелым пьяницей. Ведь в пьяном виде человек может выболтать все секреты.

Благодаря осторожности Габриеля группа успешно действовала вплоть до недавнего времени. Группа иногда вступала в непредвиденные стычки с немцами, но, поскольку для боевых операций один и тот же отрезок побережья никогда не использовался дважды и любая операция откладывалась, если поступали предостерегающие сигналы, участники группы не испытывали серьезных беспокойств. И вдруг все изменилось. Однажды ночью, недели три назад, когда лодка с очередной партией беглецов была готова к отплытию и находилась в небольшом заливчике, известном только участникам группы и, может быть, полдюжине бывалых моряков, ее внезапно осветил луч прожектора. Над головами беглецов загремели выстрелы. Лодку окружили незаметно подкравшиеся в темноте солдаты немецких патрулей.

Все беженцы и один из двух сопровождавших их членов группы были задержаны гестаповцами. Согласно плану, двух членов группы, находившихся с беженцами, должен был подобрать в море третий участник операции и вместе с ними на маленькой шлюпке вернуться на голландский берег, после того как лодка беженцев пройдет минные поля. Бежать удалось молодому парню атлетического сложения по фамилии Лёвен, отец которого также был соратником Габриеля по группе «апостолов». Будучи хорошим пловцом, он отплыл около километра в море, повернул и проплыл такое же расстояние параллельно береговой линии, а затем направился к берегу. Немецкий патруль за это время уже ушел из этого района.

Это происшествие уже само по себе явилось большой бедой. Но самое худшее было впереди. На следующей неделе новая лодка, переполненная беженцами, отчалила от заброшенной пристани в другом районе побережья. Она благополучно прошла узкий проход между минными полями и без приключений вышла в открытое море. Но в тот момент, когда она тихо проходила мимо стоявшего на якорях немецкого корабля противовоздушной обороны (на расстоянии около километра от него), прожекторы снова внезапно осветили море и рой быстроходных катеров, подойдя к лодке, изрешетил ее пулеметным огнем. Никто не вернулся из этой поездки. Погибли два члена группы и семнадцать беженцев.

– Вначале мы думали, что нас покарала рука божья, – проговорил Габриель. – Судьба благоприятствовала нам много месяцев, но рассчитывать на ее благосклонность вечно мы не могли. На прошлой неделе произошло еще одно событие. Больше полугода я ремонтировал старую рыбацкую лодку. Один человек дал нам автомобильный мотор (он не мог использовать его из-за отсутствия горючего). Двое моих помощников, бывшие корабельные механики, установили мотор на лодке. Затем мы совершили налет на немецкий склад горючего и взяли его столько, сколько хватило бы на переход через Северное море. Однако прежде всего следовало испытать лодку. С этой целью я вышел в море со своим заместителем по имени Ван Лун и двумя людьми, разбиравшимися в моторах.

Ночь выдалась безлунная. Мы вывели лодку в море на веслах, поскольку нам казалось, что шум мотора может привлечь внимание немцев. Когда мы уже были в открытом море, я приказал запустить мотор. Один из механиков включил зажигание. Произошел сильный взрыв. Корму лодки разнесло в щепки, двое стоявших у мотора погибли. Судьба пощадила Ван Луна и меня. Мы стояли на носу, и силой взрыва нас просто-напросто швырнуло в море. Лодка затонула, и нам пришлось вплавь добираться до берега.

– Вы подозреваете саботаж? – спросил я, но в моих словах звучало скорее утверждение, чем вопрос.

– А что же еще? – Габриель посмотрел мне в глаза. – Оба парня, монтировавшие мотор, были мастерами своего дела. И даже если в бензиновом моторе имеются неполадки, он не взрывается с такой силой. Кто-то подсоединил запал к зажиганию, в результате чего после включения мотора произошел взрыв.

Мне пришлось согласиться. Другого ответа быть не могло.

– А не могли немцы подстроить все это? – спросил я.

– А к чему им это? – возразил Габриель. – Если бы они напали на лодку случайно, они либо уничтожили бы ее, либо устроили бы засаду. Гестапо предпочитает мертвецу живого пленника. Эти чертовы псы знают, что они могут заставить живого пленника заговорить и предать друзей.

Доводы Габриеля начинали казаться мне убедительными.

– Хорошо, – сказал я. – Давайте исключим гестапо. Это будет означать, что в вашей группе действует предатель. Вы согласны с этим?

Габриель отрицательно покачал головой.

– Я предпочел бы дать этому другое объяснение, но разве это возможно? – с отчаянием в голосе произнес он. – Первые два провала могли быть неудачей. Но последний… Значит, мой старый друг, человек, который боролся и страдал вместе с нами, рисковал жизнью, – иуда! Мне больно, но я должен признать этот факт. Больше того, теперь я почти наверняка знаю, кто предатель!

– Почти? – переспросил я.

– Да. Дело было вот как. Добравшись до берега, Ван Лун и я направились ко мне в хижину, которая находилась неподалеку. Ван Луну нужно было просушить одежду, поскольку появляться на улице в одежде, с которой струилась вода, да еще после наступления комендантского часа, было по меньшей мере неразумно. Кроме того, шум взрыва мог насторожить немецкие патрули. Мы сели у огня и стали обсуждать происшедшее.

Наша группа насчитывала двенадцать человек, а осталось семеро. Предателем должен был быть один из оставшихся в живых, поскольку даже предатель не убивает себя, организуя гибель других. Я был уверен в себе и полагал, что им не мог быть Ван Лун. К такому же выводу должен был прийти Ван Лун. Потом мы решили оставить в стороне наши чувства дружбы и привязанности к остальным пяти членам группы и попытаться определить, кто же из них предатель. Это было тяжело, но необходимо. Мы проговорили всю ночь, но так и не смогли представить себе, кто же иуда. В конце концов, мы решили устроить ловушку.

На следующий вечер после наступления темноты я позвал всех оставшихся в живых к себе домой. Объяснил, что лодка затонула из-за несчастного случая, и сделал вид, что происшедшее не возбудило ни у меня, ни у Ван Луна никаких подозрений. Я заявил, что необходимо срочно заменить лодку, поскольку через несколько дней мы должны отправить новую группу беженцев, и предложил украсть лодку с немецкого морского склада, сказав при этом, что Ван Лун и я сделаем это следующей ночью.

Все остальные сразу же добровольно вызвались пойти вместе с нами, но я отказался под тем предлогом, что для предстоявшего дела требуются только два человека. К этому я добавил, что, возможно, именно наша оплошность привела к потере лодки и именно мы с Ван Луном должны обеспечить замену ее.

Предатель, рассуждал я, не осмелится связаться с немцами днем, и, поскольку операция предстоит следующей ночью, он должен встретиться со своими хозяевами сразу же после встречи членов нашей группы в моем доме.

Оба Лёвена, отец и сын, жили в северной части города, а остальные трое – к югу от гавани. Совещание группы закончилось около десяти часов вечера. Пять его участников выскользнули из дома по одному. Ван Лун и я объявили, что после совещания мы отправимся к складу на разведку, и вышли вместе с другими. Мы, конечно, и не думали приближаться к немецкому складу. Ван Лун стал следить за тремя членами группы, направлявшимися к югу от бухты, а я пошел по следам Лёвенов.

Сначала я было потерял их в темноте, но это меня не беспокоило. Я знал, что гестаповский комендант живет в доме на склоне горы в километре от той улицы, где жили Лёвены. У парадного подъезда и черного хода стояли часовые, и я не осмелился подойти очень близко. Предположив, что предатель воспользуется черным ходом, я спрятался в разрушенном доме на расстоянии около двухсот метров от этого хода. Крыльцо освещалось тускло, но со мной был бинокль, и я рассчитывал разглядеть лицо или хотя бы силуэт человека, выходящего из дома. В момент, когда я занимал свою наблюдательную позицию на верхнем этаже разрушенного дома, часовой у черного хода в дом коменданта окликнул кого-то, и тот проскользнул в дверь, прежде чем я успел навести свой бинокль. Но я знал, что рано или поздно вошедший выйдет. Стал наблюдать. Прошло полчаса. Было холодно, и у меня заныли суставы. Наконец дверь отворилась снова, и я успел уловить промелькнувший силуэт высокого человека с непокрытой головой, одетого в тужурку с бушлатом. Человек снова исчез в темноте. Я видел его в течение какой-то секунды, а может, и того меньше.

– И вы его узнали? – спросил я.

– Более или менее.

– Что значит «более или менее»?

– А вот что, – ответил Габриель. – Комендант-гестаповец обычно подбирал себе в часовые крупных солдат. Они имеют более внушительный вид. И все же человек, быстро прошедший мимо часового, был выше его. Я, как видите, низкого роста. Ван Лун немногим выше меня. Трое других среднего роста. Старший Лёвен ростом почти метр восемьдесят, а его сын еще выше. У отца волосы седые, у сына белокурые. При свете фонаря над крыльцом комендантского дома они выглядели бы как белые. И отец, и сын носят морские тужурки.

– Так вы подозреваете отца или сына, но не уверены, кого именно? – спросил я.

Габриель утвердительно кивнул.

– Не могло ли все это быть совпадением? – предположил я. – Я, конечно, понимаю, что подобное совпадение трудно себе представить, но ведь иногда случаются довольно странные вещи. Мог же, например, другой неизвестный информатор гестапо быть человеком высокого роста, блондином и тоже носить тужурку с бушлатом. В вашем районе наверняка найдется несколько человек с такой внешностью.

– В ту ночь я молил судьбу, чтобы было именно так, – произнес Габриель. – Однако когда мы с Ван Луном пришли на склад следующей ночью, то увидели, что посты удвоены, а у причалов организована засада. Если бы мы не ждали осложнений и не были сверхосторожны, то могли бы попасть в ловушку. Я уже знал от Ван Луна, что три члена нашей группы, за которыми наблюдал он, после заседания пошли прямо к себе домой. Сомнений быть не могло: гестапо предупредил один из Лёвенов.

– Вы что-нибудь предприняли в этой связи? – спросил я.

– Я видел только одно решение – убить их обоих, – сказал Габриель. – Разве в Библии не написано: «Мщение будет мое. Я отплачу, сказал господь»? Правда, один из них, может быть, невиновен, но жизнь одного человека не дороже жизни пяти членов нашей группы и всех тех людей, которых мы могли спасти от гестапо. Ван Лун оказался умнее меня. Он кое-что придумал, и, собственно, поэтому я и явился к вам.

– Что же он придумал?

– Действовать необходимо как можно быстрее, пока делу не нанесен еще больший ущерб. Как только вернусь обратно в Голландию, мы похитим у немцев лодку. Это будет не так трудно сделать. Затем я поручу обоим Лёвенам, отцу и сыну, управлять лодкой при перевозке партии беженцев в Англию. Они будут ждать посадки десяти-двенадцати человек, но в день отъезда никто не явится. Лодка будет подготовлена, и я направлю Лёвенов в Англию одних, если потребуется, силой оружия. Я полагаю, что предатель, получив задание сопровождать лодку, не скажет немцам о готовящейся переправе или договорится с ними не трогать лодку. Если противник все же потопит лодку, тем лучше, – мы будем избавлены от предателя. Ясно?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю