Текст книги "Легкой поступью безумия (СИ)"

Автор книги: Ольга Виноградова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Холодно. Невозможно холодно. Над горизонтом висят, приковывая взгляд две ярко-оранжевых звезды. В полночь они сойдутся и почти сольются. Почти…

Яростный ветер треплет мои короткие волосы. Я обрезала их, чтобы не на поминали о прошлом. Его нет. Оно похоронено в закрытом гробу на старом кладбище. Герцогиня Беольская, надменная молодая сучка мертва. А кто вместо нее? Кто вселился в мое тело и руководит мной? Не знаю ее имени, но судя по всему та еще тварь. Наполовину мертвая, на вторую половину сумасшедшая. Никто другой не может родиться из пепла. Меня предали. Мою душу растоптали. Мое сердце разорвали крючьями. Меня убили.

Я новая никогда не забуду день смерти себя старой. Направленное на меня дуло револьвера. Перекошенное лицо с гримасой отвращения и решимость в глазах. Станислав не промахнулся. Пусть и в переносном смысле.

Из могилы меня вытащил Остин. Достал полусгнивший скелет, хорошенько встряхнул и вдохнул в него подобие жизни. Кто же знал, что в презираемом всеми монархе таится такая сила? Глядя на его круглое лицо с мягкими щеками и безвольным подбородком, уродующее монеты и купюры, истинный ум Короля невозможно представить.

Хлопнула дверь.

– Пойдем в трактир. Замерзнешь, – Франц накинул мне на плечи короткую кожаную куртку.

Я передернула плечами, но куртку не сбросила. Мне не нравилось, когда ко мне прикасались. Не важно кто. Просто… Любое прикосновение вызывало воспоминания о других руках, скользящих по моему телу. Время и ненависть стерли удовольствие, оставив памяти лишь ощущение потных ладоней на коже. Мерзкое ощущение.

– Забыл. Извини. И все же пойдем. Наш заказ принесли. Не хочу его есть холодным.

Франц знал о моей особенности и обычно соблюдал дистанцию, но сегодня мы слишком вымотаны длинной дорогой. Сперва перелет на дирижабле. Затем тряска в облегченной карете, чья рассчитанная на скорость подвеска воровала у нас удобство. Мышцы бедер и ягодиц болели. Боль через копчик вкручивалась в позвоночник и терялась где-то в тяжелой голове.

– Идем, – нехотя согласилась я. На свежем воздухе недомогание переносить было легче.

Развернулась и замерла. Он стоял слишком близко ко мне. Нас разделяли каких-то десять сантиметров. Мой взгляд упирался в грудь Франца.

А он вырос. Уже не тот мальчик с едва-едва намечающейся мужественностью. Раздался в плечах. Куда-то исчезла студенческая сутулость. Стал крепким.

Я подняла голову. Скользнула взглядом по шее, прошлась по подбородку, густо заросшему трехдневной щетиной, задергалась на приоткрытых губах и, наконец, заглянула в глаза мужчине. Голубые. С дрожащим в неровном пламени уличных ламп кольцом зрачка.

В один миг воздух показался сухим и жарким. От легких теплая волна скатилась вниз и тугими кольцами свернулась на бедрах.

– Не смотри так, – глухо, кутаясь в воротник куртки, сказал Франц.

Почудилось или он действительно испугался? Кольца сжались и охотничий азарт толкнул меня вперед. Я прижалась к нему всем телом. Просунула под куртку руки, расстегнула пуговицу рубашки и с удовольствием коснулась его живота. Гладкая, бархатистая на ощупь кожа. Я вздрогнула и улыбнулась. Мой дефект не препятствует проявлять инициативу. Сама я могу прикасаться к кому угодно и где угодно.

– Прекрати, – мой бывший друг не шевелился.

Его глаза полыхнули яростью, но за ней я разглядела мольбу не останавливаться. Он все еще желал меня. И если не душу, то хотя бы тело мечтал получить в свое распоряжение. Я сглотнула. Высвободила одну руку и положила на ширинку брюк мужчины.

Да… Моя догадка подтвердилась, и я довольно улыбнулась.

– Хватит! – рыкнул Франц.

Он вытащил руки из карманов куртки, схватил меня за запястья и сильно дернул вниз, сковывая движения.

– Хватит издеваться! Тебе нравится? Тебе нравится, да? А так тебе понравится?

Он перехватил мои запястья одной рукой, второй обвил талию, вжал меня в свое тело, склонился и поцеловал. Жестко. Жестоко. Поранил губы. И отстранился. Мы оба тяжело дышали и, кажется, оба решали стоит ли продолжать. Зверь внутри меня застонал. Я практически ощущала, как оборотень изнутри бьется о грудную клетку и царапает ребра когтями.

– Продолжай… – попросила я.

Франц колебался секунду. Грубо дернув за руку, он стащил меня с крыльца трактира и повел за собой. Стена. Стена. Дверь. Пряный запах сена и овса. Тихое ржание потревоженных вторжением лошадей. Мужчина завел меня к противоположной стене конюшни. Прижал к стене так, что острые сучки бревен впились через куртку в спину, и опять поцеловал. Его руки не теряли времени даром: Франц скинул верхнюю одежду, расстегнул ремень и ширинку. Он оторвался от моих губ, задрал до подбородка мой свитер. Разорвал рубаху, нижнее белье и захватил губами сосок.

С губ сорвался стон. Меня качало. Сознание уплывало. Мышцы тянуло и рвало судорогами удовольствия и нетерпения. Мне было мало.

Франц справился с хитрой застежкой на моих штанах. Развернул меня лицом к стене. Надавив на шею заставил прогнуться…

Не было нежности. Он не произносил ласковых и милых слов. Не оттягивал момент разрядки и совершенно не беспокоился о том, получу ли удовольствие я. И мне было плевать на всю проклятую цивилизованность. Вцепившись зубами в собственную руку, прокусив ее до крови, я беспокоилась только о том, чтобы из горла не вырвалось нечеловеческое рычание…

Закончив, Франц оттолкнул меня. Я перекатилась на спину и натянула штаны.

– Ненавижу тебя, – прошептал мужчина. – Никогда тебя не прощу. За то, что это случилось так…

Он поднял куртку. Застегнул все пуговицы и выбежал из конюшни.

А мне все равно. Его ненависть я как-нибудь переживу. Главное, что моя волчица осталась довольна.

Я неспешно оделась. Походя погладила морду излишне доверчивой и покладистой лошади. Вышла на улицу и плотнее укуталась в свитер. Ветер свободно проникал через крупную вязку и холодным влажным языком касался тела. Куртку одевать не стала, ибо подкладка нуждалась в чистке, перекинула через плечо и забыла о ней.

Остановившись на крыльце, я вытряхнула из волос мелкий мусор. Краем глаза поймала на плафоне лампы блик и посмотрела на небо. Близнецы разошлись. А значит перевалило за полночь. А значит уже нет никакого "почти". И нет никакого "завтра".

Осталось только сегодня!

Собаки выли весь день. Стоило замолкнуть одной, как другая сразу же подхватывала длинную скрипучую ноту. Вздымала голову вверх и испускала даже не вой, а протяжный усталый стон. И непонятно, что переполошило зверей: то ли приехавшие большой компанией в дом на горе столичные жители, то ли близость волчьей стаи, обосновавшейся в лесу недалеко от деревни.

Но не только собаки испытывали странную тоску, люди тоже ощущали себя пришибленными, к земле придавленными. Нехорошие мысли лезли в голову. То о чем не принято задумываться работящим людям, с утра до вечера на хозяйстве занятым. О старых легендах, рассказанных вечным пьяницей дедом Марком про желтоглазых зверей.

Кто ж выжившему из ума пьянице-то поверит? Никто не верил. Даже когда к дому шли летом жечь его никто не верил. На людскую жестокость списали, да на развлечения богатеев, коим что жизнь крестьянского мальчонки – тьфу, а сейчас не хочешь верить, да присматриваешься к столичным поневоле и на друзей они вовсе похожи, а на стаю: резкие, быстрые, малословные… И так же кто-то хвост поджимает, а кто-то за загривок хватает…

Как бы то ни было, звери они или люди, ничего хорошего приезд городских не сулил.

Они вчера приехали поздно ночью на четырех дилижансах. Напихались в дом, словно рыба в бочку, пошумели немного и погасили свет. Видимо, спать улеглись. А с утра уже завозились. Холм зачем-то от мусора чистить стали. Костры жгут. Многие из местных попусту уже два раза вдоль деревни прогулялись, слухи один другого невероятнее поползли, но точно сказать что происходит никто не мог…

Скайди ежился. Несмотря не теплую, почти зимнюю одежду, ему было холодно. Молодому человеку казалось будто он промерз насквозь, стал хрупким и от первого же неосторожного движения развалится на сверкающие ледяные осколки.

С самого утра он руководил расчисткой площадки. За годы мусора на самой высокой точке холма накопилось неимоверно много. Он и не подозревал сколько, пока в его больную голову не пришла идея подготовиться к встрече новорожденного Зверя. Его стая и столичные оборотни не возражали занять себя чем-нибудь. Они плохо себе представляли цель приезда сюда. Ну, да возродить Зверя, а как и что конкретно нужно делать не могла объяснить даже Мэри-Анна, еще несколько месяцев назад вдохновенно рассуждающая об этой идее.

Не работали четверо: сам Скайди, пугающий своим болезненным видом и хриплым простуженным голосом оборотней, Нанни, не спускающая с рук любопытного малыша, и приглашенный королевой гость – граф Кессел, которому отводилась роль стороннего наблюдателя. Оборотням его присутствие не нравилось. Вел себя лорд странно. Смотрел на приготовления не с усталостью и здоровой долей скепсиса, а с насмешкой. Жуткой. Словно в рот вставили распорки и насильно растянули в усмешке. А еще двуипостасных смущал револьвер, который чистил и смазывал аристократ. Да, они все были вооружены, но не демонстрировали так явно готовность пустить оружие в ход. Казалось, чуть дольше необходимого задержишь взгляд на графе и тут же получишь пулю в лоб. Неприятное ощущение…

Часть стаи в четвероногом облике распределилась вокруг деревни плотным кольцом. Они обеспечивали безопасность ритуала. Вынюхивали, выискивали, главных врагов оборотней – эльфов и их приспешников из числа людей. Наблюдатели и лесной народец могли стать серьезной угрозой. Первые давили численностью и оружием, вторые умением ближнего боя на холодном оружии. Один ушастый, стоил двух, а то и трех оборотней в драке.

Но они не догадывались, что враг может находится внутри кольца. Предполагалось какое-то нашествие: сотни три людей и эльфов, однако, на окраине деревни в грязной халупе деда Марка расположились трое.

Всего трое.

На пятьдесят четыре оборотня и одного человека с револьвером.

На давно немытом столе, заляпанном Зверь знает какими пятнами, лежала нехитрая снедь: тонкие ломти копченой говядины на плотной коричневой бумаге с масляными пятнами, крошащийся белый хлеб. Рядом стояла бутылка мутного самогона и открытая банка соленых огурцов неизвестно.

Дед Марк вошел в дом. От порога бросил на древнюю почерневшую от многочисленных искр жестянку дрова. Снял линялую шапку-ушанку и повесил ее на одинокий торчавший из стены гвоздь. Снял телогрейку, заткнул обратно в прореху вылезший кусок желтой ваты и бросил ее возле входа. Там же пристроил замызганные, в навозе и прочей деревенской грязи, стоптанные сапоги.

– А чего не налито? – удивленно спросил он. Растер замерзшие покрасневшие ладони, набулькал самогона в три кривобокие жестяные кружки. – Остин, чего ребятки себя, как не родные ведут, али не поделили чего?

Король, сейчас менее всего похожий на правителя государства, отложил в сторону газету, двухнедельной давности, пожал плечами и одним махом опустошил кружку. Достал из банки огурчик, понюхал его и с удовольствием откусил половину.

– Эх, х-хороша, Марк, – одобрительно кивнул монарх. – Садись, посидим, поговорим. До вечера все равно делать нечего.

– Отчего же не посидеть! Затем и стол накрывал, – сидящий возле окна юноша скривился, осмотрев убогую закуску. – А ты кривись, малец, не кривись. Поживешь с мое, и малое ценить научишься. Все мы одно дело делаем. Только кто-то в столице жопу отсиживает, а кто-то здесь вот… караулит…

– Не ругайся, Марк, они со вчерашнего дня взвинченные. Если бы доехали нормально, как планировали, то и не случилось ничего, но конь ногу подвернул. Пришлось останавливаться, менять. Только к раннему утру и поспели, – Остин наполнил опустошенные кружки.

Спящая на руках на краю стола девушка подняла голову. Обвела мужчин мутным взглядом, шикнула сквозь зубы и опять уронила голову. Парень, снял с себя теплый плащ, набросил на плечи спутницы, а сам оделся в дедову телогрейку.

– Я пойду воздухом подышу, – юноша взъерошил пятерней волосы.

– Только перед забором не маячь. Итак повезло, что эти дурни не успели до утра оцепление выставить, а то прорывались бы сейчас с боем, – напомнил об осторожности дед.

Франц кивнул. Остин проводил его с ироничной улыбкой на тонких блеклых губах, тихо чокнулся с Марком и приговорил свою порцию. Вторая половинка соленого огурца исчезла во рту монарха.

Алесса подняла голову. Задумчиво посмотрела на дверь, на плащ на своих плечах и покачала головой. Девушка бросила беззлобное "дурак", подтянула к себе кружку и сделала маленький глоток. Сморщилась. Закашлялась.

– Ты пей, а не рассусоливай. Чай не красненькое потягиваешь, а настоящий самогон пьешь. Он нутро до печенок продирает.

Девушка улыбнулась. Искоса посмотрела на советчика, побултыхала жидкостью в кружке и осушила ее. Зажевала ломтем мяса, поднялась, закуталась в плащ и вышла из дома.

Марк довольно крякнул, растворил печь, поставил вариться на чугунную плиту полной горшок картошки в очистках. Лучка бы добавить… Да на связке одни хвостики болтаются. Влез в сапоги, вышел, да спустя пять минут вернулся красный, как рак вареный. Поскоблил отросшую седую щетину и пробормотал:

– Пара…

– Наговорились? – поинтересовался Остин.

– А то ж, обнимаются, словно век не виделись. Хорошая связка получилась. И по возрасту подходящие и с детства вместе. Не как в прошлый раз… – дед вздохнул. – А что в столице? Опять эпидемия какая по больницам шастает?

– Она самая. Завезли матросы из Краслина. Вот и я и женушка моя дражайшая были вынуждены на время уехать. Она погостить у герцога Кшелтского, а я на воды – здоровье поправить…

Мужчина не выдержал и расхохотался. Марк поддержал его глухим раскатистым смехом. Уж кто-кто, а монарх плохим здоровьем не обладал. А внешность… Иногда приходиться чем-то жертвовать. Иногда, изучая в зеркале свое отражение, Остин с грустью вспоминал поджарого мальчишку с редким пепельным оттенком волос. Король провел руками по обширной лысине. Ничего, что-то из потерянного он сможет вернуть, если сегодняшнюю ночь переживет.

– Тяжко нам будет сегодня, – кружки наполнились в третий раз. Марк поежился. – Надо ружьишко-то приготовить. Хотя с саблей оно привычнее хвосты мохнатым укорачивать, но для спокойствия-то надо.

– Приготовь, приготовь, – одобрил Остин и замолчал.

Каждый из них задумался о своем.

…На улице было холодно. И выли собаки. Но Алесса никак не могла себя заставить от Франца. Вдвоем теплее стоять и как-то правильнее. Она не знала, зачем пошла за ним. Не знала, что именно заставило ее подойти к мужчине и смущенно прикоснуться к его руке. Будто извиняясь. За себя. За него. За них обоих.

Франк нахмурился. Ничего сказал. А внутри все заполошно сжалось от странного предчувствия. Ну, случилось? Случилось так, а не иначе и что? Ну, бросил в сердцах обидные слова. Так разве всегда именно так будет? В конюшне, на скорую руку, словно животные. Так стоит ли себя грызть? От желания обладать ею все равно никуда не денешься. Ни время не спасло ни расстояние. Попробовать?

– Я не помню, чтобы у тебя раньше мерзли руки. Всегда теплые были. Ты меня лягушонком обзывала, – Франц не знал с чего начать разговор. Начал с прошлого. Там легче всего найти связывающие их в единое целое моменты.

– Обзывала, – согласилась Алесса, сплетая свои пальцы с его. – А теперь ты вырос, я тебя поцеловала, но в прекрасного принца ты так и не превратился.

– Думаешь? – нашел в себе силы улыбнуться молодой человек. – Ты присмотрись, вдруг просто еще не вся лягушачья шкура слезла?

Девушка поддалась на провокацию. Подняла голову, прошлась шершавым взглядом по лицу, провела ладонью по щеке, дотронулась до губ.

– Франц… – начала Алесса и неловко замолчала. Куда девались ее вчерашняя смелость и настойчивость? – Я не принцесса. И никогда не была ею. И уже не стану. Я не знаю, кто я. Все, что я хочу сейчас закончить чудовищно нелепую историю, в которую мы с тобой вляпались чуть больше трех лет назад. Я… Я не понимаю, почему я, почему ты, почему это вообще происходит. Порой, мне кажется все сном. Я пытаюсь проснуться, но все глубже увязаю. Мои силы на исходе. Давай не будем ничего начинать, даже думать не будем о каком-то там возможном будущем. Три года назад мы были друзьями. Вернее, я считала наши отношения дружбой. Я ошибалась, верно?

– Верно, – подтвердил мужчина. – Ты ошибалась, – тихим щемящим эхом прозвучали его слова.

– Я не хочу ошибиться еще раз…

– И я не хочу… чтобы ты ошиблась…

Как-то само собой его руки скользнули под плащ. Обосновались на талии девушки и привлекли мягкое податливое теле к себе. Ближе, еще, сантиметр за сантиметром, пока она не прильнула к нему и не спрятала у него на груди лицо.

"Мы будто прощаемся!" – промелькнуло в голове Франца. Испугавшись, молодой человек клонился к макушке Алессы и оперся на нее подбородком…

Алесса высвободилась. Взяла его за руку и повела в дом. Внутри, в наполняющемся теплом помещении, Остин курил трубку. От нее к потолку поднимались клубы сизого дыма. Аромат табака смешивался с запахом булькающей под крышкой картошки, сдобренной двумя луковицами. Дед Марк заботливо протирал ветошью ружье, то одним то вторым глазом примериваясь к стволу. Проверял, не повело ли.

"И что сегодня необычного?" – подумала девушка. – "День, как день. Собаки воют и только… Да еще голова болит. Угу, и хвост отваливается." – пошутила над собой Алесса.

Вечер упал неожиданно. Вот-вот за окном еще было хмуро-пасмурно, а не успели моргнуть, и темень, хоть глаз выколи. Без лампы на улицу не высунешься.

– Проснулась? – Алесса повернула голову на звук.

При дрожащем свете восковых огарков трое мужчин за столом выглядели гротескно: глубоко запавшие в черные провалы глаза, острые тени по краям лица и горящие огнем ободки радужек.

– Я спала? – девушка удивилась.

– Полчаса, не больше, – ответил Франц. – Собирайся, нам пора.

Девушку передернуло. Она свесила с лавки ноги, распрямилась. Плащ съехал с плеч и упал на пол.

Не хочу…

Осознала Алесса. Скулы свело судорогой. Губы сжались. Желудок скрутился в тугой болезненный комок.

Страшно. Что-то сумасшедше колотится в правом боку. На затылке, под черепом, странное шевеление и зубы стучать начинают.

Девушка заставила себя встать. Плеснула в лицо холодной водой, вытерлась вафельным полотенцем. Зачерпнула из ведра рядом с умывальником воды, медленно выпила ее. Не помогло. Да что с ней такое-то?

Она посмотрела в зеркало. Волосы на голове девушки и впрямь шевелились и тихонько потрескивали. Глаза изнутри светились янтарем. Ноздри широко раздувались – Алесса дышала глубоко и шумно. Оттянув верхнюю губу, она увидела удлинившиеся верхние и нижние клыки.

– Какого… – она в растерянности обернулась к Остину.

– Все так и должно быть. Слияние Близнецов близится. Ты возбуждена, испугана, но рвешься в драку. Прислушайся к себе.

Алесса прислушалась.

Желтоглазая волчица потягивалась, принюхивалась и щерила зубы. Но она не боялась, она чувствовала себя полноправной хозяйкой положения. Боялся человек. Неожиданно зверь посмотрел на нее.

"Это моя ночь, уходи…" – раздался в голове хорошо знакомый голос. – "Мое право, мой выбор. Уходи человек. Тебе не справится…".

– Не сейчас, – вслух ответила девушка. – Жди…

Четверо вышли на улицу. Собаки не просто выли, они заходились в дружном бешеном лае, рвались с цепи, ломая когти и раздирая лапы о крепления цепей. Дневные тучи разошлись, открыв взору чистое, усыпанное бриллиантами звезд небо. Ветер стих, и даже подметающий дорогу проказник улегся в канаве, не смея шелохнуть траву. Люди, почуяв беду, прятались по домам, занавесив ярко освещенные окна. То здесь, то там, на мгновение приоткрывалась щелочка и сразу же запахивалась обратно.

Они шли не таясь. Тем, что украсили холм в середине деревни гирляндой огней, было уже не до них. Оттуда доносились, особенно различимые в тишине, пьяные голоса и смех.

Алесса понимала их. Она заставляла себя идти, стараясь не отстать от мужчин, и не раз с тоской вспомнила о недопитой бутыли самогона, оставленной на столе. Как бы ей она пригодилась. Подбодриться и хоть на секунду унять становящийся с каждым мгновением все настойчивей и настойчивей голос в голове…

Уходи, человек…

Но откуда-то Алесса точно знала: время зверя еще не пришло!

Они подобрались вплотную к холму. Рассредоточились, как не раз обсуждали, и залегли на обозначенных местах. До начала ритуала никто не должен был вмешиваться. Сигнал к действию – занесенный над ребенком нож.

С позиции Алессы происходящее на вершине было отлично видно – оборотни буянили. Около десятка из них, еле стоящие на ногах, горланили непристойные песни, поносили Человека и Деву и смаковали предстоящую охоту. Они хотели вырезать всю деревню. До последнего жителя… Но вот загвоздка, остальные были не так пьяны, как желали показать, а некоторые и вовсе отличались завидной трезвостью.

Близнецы соприкоснулись.

Девушка заметила скособоченную светловолосую фигуру, укутанную в теплую шубу. Скайди постоянно кашлял, сплевывал и снова заходился в приступа удушья. Он осунулся. Побледнел, но его движения все-также обладали порывистостью истинного фанатика ни на секунду не сомневающегося в себе.

Скилл что-то сказал двум оборотням. Они ушли, но скоро вернулись с полными ведрами. Наверное, принесли воду, чтобы потушить костер. Сходили опять и снова. Всего шесть ведер, посчитала Алесса.

Близнецы на четверть слились.

Из дома вышел виконт Кессел. Он вел под руку Аннет со спящим ребенком на руках. Руки, ноги значительно подросшего малыша безвольно болтались в воздухе. Руки девушки сжались вокруг рукояти сабли. Остин научил ее сносно обращаться с мужским оружием, что вкупе с достойной подготовкой лера даст ей все необходимое для победы. Аннет она лично и с удовольствием отрубит руки. Зверь внутри одобрительно заворчал.

Близнецы стали единым целым наполовину.

Скайди простер руки, призывая разбушевавшихся оборотней к порядку. Не сразу, но они успокоились. Собрались в группку. Рядом с блондином встала женщина. Не сразу, но Алесса узнала в ней Мэри-Анну. А предполагалось, что Королева и носа из укрытия не высунет. Девушка в очередной раз отмахнулась от просьбы своего зверя. Нашла глазами в толпе пьяных полузверей знакомую долговязую фигуру. Михаил… Его тоже принесут в жертву. Не просто так же они часть стаи напоили!

Четверть до полночи. Четверть до полного слияния.

Скайди и Кессел собственноручно погасили главный костер и раскидали дымящиеся угли. Группу оборотней на холме и пустоту в его центре теперь освещали только Близнецы. Время стремительно убывало.

Не пропустить тот самый момент.

Не опоздать.

Блондин закончил речь. Двуипостасные встали кругом. Десять особей. В центре Аннет с малышом.

Зверь внутри Алессы кашлянул. Похоже на смех.

"Кхлупые, Зверь не мертв. Их надежды бесплодны" – волчица определенно смеялась.

Тонкий ободок различия. Свет почти слившихся спутников режет глаза.

На поляну из темноты вышли еще с десяток оборотней. Хорошо обученные, подготовленные, из личной охраны Мэри-Анны. Об этом говорил Остин. Они подобрались к жертвам, схватили их и приставили к горлам вяло сопротивляющихся оборотней. В центр, к Аннет и ребенку, вышел Скайди. Он отобрал у женщины дитя. Почудилось или нет? Ее недовольство и инстинктивный жест защитить потомство. Вероятно, почудилось – на губах женщины играла расслабленная улыбка.

А это еще кто?! Что Он здесь делает? Кессел…

Неужели мы ошиблись и не того выбрали?!

Слились.

Блондин выхватил из рук Кессела кинжал.

Герцогиня поднялась из укрытия, пригнулась и бросилась на поляну.

Время застыло. Превратилось в одну бесконечно длинную секунду. Можно успеть многое, а можно все потерять. Что выберут люди, что выберут звери? Четыре тени с разных сторон приближались к поляне. Сегодня кто-то умрет, а кто-то на из не остывших телах отпразднует победу.

"Уходи, человек…"

Еще не время. Еще очень рано.

Зубы оскалены, с губ девушки срывается глухое рычание и пена. Как можно доверять оборотню? Откуда ей знать, что он не пойдет против нее – человека?!

Вздернутая рука.

Тускло блестит зажатый в ней кинжал.

Зверь не мертв, а значит, им не удастся возродить его, но кто же он? Почему ее оборотень знает это, а их нет…

Вниз. Еще секунда и сердце дитя перестанет биться. Не успеть. Никому…

Улыбка Нанни потрескалась. Осыпалась, обнажив оскал смертельно раненой волчицы. Ослепительное сияние рэ. Прыжок серой волчицы с волочащимся за ней платьем. Она выхватила ребенка, тяжело приземлилась и потащила добычу в сторону, заметно припадая на заднюю правую лапу.

– Тварь! – вслед волчице полетел вектор огня.

Вой. В ноздри ударил запах паленой шерсти. Кончик сабли Алессы уперся в горло Скайди

– Ну, вот и встретились… – прошептала девушка.

– Да… – он закусил губу до крови. – Да! – громко выкрикнул он.

Выстрел отбросил холуя Мэри-Анны от Михаила.

– Что ж вы какие быстрые-то… – на освещенную Близнецами площадку вышел дед Марк. Передернул затвор. -У меня еще пороху есть, кому надыть? – он усмехнулся.

Оборотни растерялись. И те, кто держал оружие у шеи сородичей, и те, кто готовился умереть.

На тонкой ноте визжала Королева. Ее лицо было забрызгано кровью и мозгами. Клеймор вымученно улыбался и не делал попыток встрять. Мужчина держал руки на виду, повернув их к Францу, на ладони которого горела вырезанная печать Приказа.

– Заткнись! – перед Мэри-Анной возник Остин. Монарх отвесил ей оплеуху. – Всегда знал, что ты сука, – Королева захлопнула рот и выпучила глаза. – Дернетесь – умрете. Посмеете призвать стаю в лесу – умрете. Не шевелитесь и, возможно, останетесь живы, – обратился Король к оборотням, взводя курки двух револьверов.

Под ногами, начиная от стоп людей, начала разгораться печать. Золотые дорожки формировали прямоугольник, с вписанными в него символами. Алесса и Франц насторожились, но Остин поспешил успокоить их. Еще одна мера предосторожности. Так и должно быть.

Да?

Тогда почему осыпается пеплом трава и мелкие камни превращаются в пыль?

Почему оборотни не могут сделать ни шага, высыхая на глазах?

Почему освободившийся от Приказа граф, растянув от уха до уха в безобразной гримасе, вытаскивает за пределы квадрата Остина и Марка?

Почему золотой вихрь рэ, покинувшей иссушенные и развеянные тела двуипостасных, тянется к Алессе и Францу?

Почему зверь внутри герцогини уже не просит, а требует?

И внезапно приходит озарение.

А с ним и долгожданный покой.

Зверь не внутри нее – она и есть Зверь!

Трансформация ломает тело девушки. Оно растет, разбухает, достраивая себя донорской рэ погибших оборотней. Спаивает разделенное сознание в одно. Нет больше девушки Алессы. Нет больше без имени волчицы. Есть только возрожденный Бог и Человек его…

Ветер стих. Угасло сияние освобожденной энергии. На поляне остались двое: огромное чудовище, лишь отдаленно напоминающее волка, и коленопреклоненный мужчина. Зверь шагнул вперед, принюхался, ткнувшись носом в плечо мужчины, лизнул и склонился, вытянув передние лапы. Тот, кто раньше звался Францем, рассмеялся, залез на холку Зверя, и оба исчезли, растворившись в очередной вспышке. Им надо было закончить одно дело…

– Не понимаю… – пробормотал монарх. Пребывая в сильнейшей растерянности, он переводил взгляд с графа Клеймора на деда Марка и обратно. – Ты не… Человек? – обратился он к аристократу.

– Ну, почему же, – пожал плечами Людвиг. – Человек. Почти… – мужчина широко ухмыльнулся.

– Почти?!

– Ну, и дурак же ты, Остин! Хоть и взрослый! – неожиданно голос лорда стал гораздо выше и тоньше. Как у ребенка. У девочки…

Кожа графа засветилась. Сгусток света собрался в груди, прошел через пищевод и вырвался через рот на свободу. Вытянулся, вырос и сформировался в фигурку ребенка с кудряшками для плеч, озорными зелеными глазами, пухлым ртом. Девочка была одета в оранжевый сарафан, на голове, съехав на одно ухо, висел венок из одуванчиков.

– Поди ж ты не признал, – девочка хлопнула в ладоши. – Неужто богатой буду? – она рассмеялась. – А ты, эльф-пьяница, тоже ничего не почуял? – ребенок упер руки в бока и бросил на деда грозный взгляд.

– Д-дева?! – Марк вылупился на чудо.

– Нет, внучка твоя! – сердито бросила девочка. – Ты пить-то бросай, а то красных крокодильчиков скоро допьешься. Имей ввиду, надорвешь печень лечить не буду! – она погрозила пальчиком. – Ладно, пойду я, надо за новорожденными присмотреть, пока беды не натворили. Аватару мою прихватите и до моего возвращения поберегите, – Дева потрепала по щеке, лежащего человека, подобрала с земли кинжал и растворилась, исчезнув так же, как и Зверь с Человеком до нее.

– Дела… – пробормотал Марк.

– Молчи уж! – досадливо сплюнул Остин, гадая как он мог прозевать такое у себя под носом…

Зверь и Человек мчались по улицам Тирайи. Они преследовали жертву, улепетывающую от них со всех ног. Маркиз был уже изрядно потрепан. Его одежда была изорвана. На спине кровоточила царапина. Она шла от правого плеча, вниз, к ягодице. Они играли, зная, что расплата близка. Никто не может безнаказанно преступать закон. Никто не может предать без последствий.

Пот застлал Станиславу глаза. Ноги болели от дикого напряжения. Силы быстро убывали. Он бежал и уже не понимал куда, и не помнил зачем. Его тянуло остановиться, бухнуться на колени и кровавыми слезами выплакать прощение. Ошанский стал слаб. И безумен.

Стена. Тупик! И медленно приближающийся Зверь со всадником на загривке. Пара остановилась в десяти метрах. Человек легко спрыгнул на землю, спружинил, распрямился и направился к загнанному в угол Станиславу.

Шанс! У него еще есть шанс! Убить вторую часть божественной пары и самому занять его место. Ведь он Человек! Он, а нее этот неведомо откуда взявшийся юнец.

Зарычав, маркиз бросился на соперника. Мужчины покатились по земле, нанося друг другу беспорядочные удары. Зверь молча наблюдал за ними. Вскоре, аристократ начал побеждать. Он прижал Франца к земле, приложив затылком о брусчатку, и сцепил руки на горле молодого человека.

– Ай-ай, разве это честно? – рядом со Зверем появилась девочка. – Ты же прекрасно понимаешь, что твоему, – Дева выделила интонацией слово "твоему", – Человеку, половинку прошлой пары не победить. И когда ты планируешь вмешаться?

Зверь рыкнул. Словно нехотя встал, прыгнул с места, сбросил маркиза с окровавленного тела Франца и придавил аристократа к земле передними лапами. От непомерного веса Зверя хрустнули ребра. Острые осколки сдавили сердце, но Ошанский был еще жив.

– Игры кончились. Тебе пора уходить. Ты слишком долго занимал не свое место, – Дева грустно улыбнулась. Вытащила из-за спины руку с кинжалом. Подбросила его в воздух, поймала за рукоять и с отнюдь не детской силой вонзила его под ребра мужчине, между лапами Зверя. Сапфир на рукояти полыхнул синим и погас. По рукояти оружия зазмеились трещины, и она лопнула. С тихим звоном скатился с мертвого тела сапфир, подпрыгнул на брусчатке и свалился в канализационный сток.