Текст книги "Слова на букву М (СИ)"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

   – И воплощённую совесть.

   – Даже так! А откуда вам всё это известно!?

   – От Морана же. Старый пошляк выболтал, что мог,... пока вёл меня к месту казни.

   – Вы, конечно, сказали ему пару ласковых...

   – О, и пары-то не успел!

   – Кто ещё работает на...? – если допустить...

   – Понятия не имею.

   – ... Ну, ладно! Кем бы ни был мой брат: законопослушным патриотом, слугой Британии – или её смертоносным паразитом – от его преступности вы невинней не станете!

   – А в чём, собственно, меня обвиняют?

   – Вы создали крупнейшую в истории человечества криминальную организацию, опутавшую весь цивилизованный мир!...

   – А морозные узоры на окнах рисует королева Мэб!

   – Не понял.

   – Организация, – тут Мориарти сел, – организация вообще – это не армия вершителей воли одного человека, это устойчивая система связей множества людей друг с другом. Если то, о чём вы говорите, и существует, то я, будучи действительно преступником, ибо кровь ещё на кубке, – я не могу не иметь отношения к этой, так сказать, сети, но считаться её создателем – слишком большая честь для меня или кого-либо ещё. Истинный порядок устанавливается спонтанно, как, например, погода. Индивиду остаётся только одеваться – по погоде, как я, или вопреки ей, как вы.

   – Вы плоско валите с больной головы не здоровую!

   – Знаете что, Холмс, вы омерзительны мне не тем, что вы сыщик или безбожник, а тем, что вы – оптимист. По соседству с тем домом, где вы потягиваете бренди у камина или издеваетесь над скрипкой, мать поит новорожденную дочку опием, отец сечёт до полусмерти семилетнего сына; при этом третий и последний выживший их двенадцати детей лежит со скарлатиной. На фабриках людям всех возрастов (от четырёх до шестидесяти) механизмы отгрызают руки и головы. В колониях народ мрёт от голода, потому что их хлеб выводится в метрополию, в самом центре которой зажравшийся прапрапраправнук Вильгельма Завоевателя подсыпает мышьяк в лекарство и без того дряхлого дяди! Да! Моя голова от всего этого больна, но именно поэтому я – здоровее вас!

   – ... Дальше!

   – Что ж, племянник травит дядю, получает наследство; он больше никого не собирается убивать, он хочет порадоваться жизни, но тут являетесь вы и отправляете его на виселицу. Что это? Триумф справедливости? Нет, всего лишь ещё одна смерть, ещё один труп! Следующий наследник должен заплатить вам, как убийце по контракту, – возможно, он так и делает...

   – Довольно. Мне известно, что плохого я сделал в жизни. А что хорошего сделали вы?

   – Господа любезные! – вмешалась тут хозяйка лачуги на язык, напоминающем немецкий, – Или умолкните сейчас же, или сейчас же выметайтесь!

   – Так мы и поступим! – Мориарти решительно встал, – Дэн, Илай, уходим!

   – Чёрта с два я отпущу вас! – закричал Холмс. Ребёнок запищал на весь дом, его отец схватил ружьё и более чем грубо велел англичанам покинуть этот приют.

   Тайфер раздал спутникам карманные электрические фонарики. Холмсу достался бы тоже, но больные руки не позволяли взять что-либо в ладонь. К счастью, тропинка была нахоженной, а от снежных вершин уже отражалось близкое утро.

   – Что хорошего я делаю? – возобновил диалог Мориарти, – Я спасаю жизни тем, кому ваше государство грозит петлёй или каторгой. Я – добрый гений преступников, директор фабрики алиби. Если убийца добежит до меня быстрей, чем истец – до шотландского дворика, он, убийца, встретится с судьёй не иначе как в оперном театре или на бульваре, и тот снимет перед ним шляпу. У меня есть все варианты: фальшивые улики, легион лжесвидетелей, неприступные убежища, поддельные документы, даже то, что мистер Дэдрэй называет священной когортой – отвязки, готовые умереть просто так, например, взяв на себя чужую вину.

   – Сумасшедшие?

   – На настоящих психов положиться нельзя. Я прибегаю к услугам только здравомыслящих и надёжных людей, разделяющих мои убеждения.

   – Какие именно?

   – Царство Каина должно быть разрушено. Жить в нём – позор. ... Обычно я выплачиваю семьям смертников приличные суммы с условием, что они покинут Англию.

   – Мы никак не доберёмся до главного. Возможно, вы начали свою карьеру как чистельщик и обелитель, но разве он не наступил – тот день, когда кто-то пришёл к вам с другой просьбой – сделать всё с самого начала? Разве вы в конце концов не стали получать – и принимать – заказы на самые преступления!?

   – Да, в какой-то момент такие заказы на меня посыпались. В самом деле, если уж наш виконт решил угробить соперника, он сделает это всё равно, только как? – грубо, глупо, и мне же, моим людям потом придётся возиться с его косяками – так он аргументирует. Что ж, по рукам, сэр! А затем мой представитель идёт к жертве, всё сливает и уносит выкуп – раза в полтора-два больше той суммы, что уже отдана за голову, которая, вместо того, чтоб скатиться на персидский ковёр, предупреждена и защищена. Разумеется, мы не будем сотрудничать ни с каким официальным обвинением. Мы стали богаче не полмиллиона фунтов, и нас не достать. Заказчик в гневе, но полиции он боится, а бандиты и волосок с мой головы не посмеют сорвать. Вы хотите убивать? – пожалуйста! Вы занимаетесь этим не одну сотню веков! Но я на вашей бойне вкалывать не буду! Правильно, Дэн?

   – Да, – просто ответил псевдогорец, почти сразу же по вручении выключивший фонарик, но спотыкающийся реже остальных.

   – Пора и вам избавится от нескольких стереотипов, дорогой профессор, – проговорил Холмс, – Я далеко не всех раскрытых мной преступников сдаю правосудию. Расследование занимает меня как умственное упражнение...

   – О! великолепное признание! Так бы и пожал вашу честную руку!

   – Лучше не надо. ............ И что же теперь? Что, по-вашему, будет делать мой брат, коль скоро я умер?

   – Предположение есть. ... Не относитесь к нему слишком серьёзно, но, если я более/менее верно обрисовал для себя его нравственный облик, то он не сможет считать себя вполне свободным, пока не сотрёт с лица земли и вашу тень.

   – Вы можете яс-не...!.?...

   Проворный Тайфер поймал Холмса подмышки. Благородный Дарвел скинул плащ, чтоб превратить его в носилки.

   – Если Моран не дурак, он не станет стрелять ещё и в Ватсона, – скорей подумал вслух, чем сказал великий сыщик, приходя в себя на нижней полке купе третьего класса. Поезд летел на всех парах, то и дело ныряя в горные тоннели.

   – Ну, стрелки-то найдутся и кроме Морана, – рассуждал Мориарти, расставляющий фигуры на шахматной доске, причём так бережно, словно строил пирамиду из карт, – Другое дело, что гибель доктора покажется подозрительной для ваших друзей с шотландского двора. Сейчас они считают, что повязали всех преступников Лондона, как одного базарного воришку, – и вдруг окажется, что кто-то всё-таки ещё гуляет – и срывает зло...

   – Боюсь, их возможности слишком малы.

   – Не меньше, чем у любого доведённого до отчаяния.

   – ...... Почему вы меня не бросите?

   – Я бы бросил. Это вон они вас потащили, – профессор небрежным взмахом указал на верхние полки, занятые верными спутниками.

   – ... Двоюродные или троюродные?

   – В этом я тоже не разбираюсь, – легкомысленно ответил Мориарти, а Дэниел Дарвел лениво вытянул из-под головы руку и свесил её, спрятав на ладони большой палец и мизинец.

   – Я благодарен вам, джентльмены, за заботу обо мне, – обратился Холмс к двум скитальцам, – Но если вы не возражаете против ещё одного великодушного поступка, то разыщите, пожалуйста, – кто-нибудь – доктора Джона Ватсона и позаботьтесь о его безопасности!

   – Я пас: в Богемии большой заказ, – отозвался Тайфер.

   – Я бы сошёл на ближайшей остановке, если ты не против, Джей, – проговорил Дарвел, – Только я не знаю, как выглядит ваш доктор и где он может находиться.

   Холмс было приступил к подробнейшему описанию внешности своего единственного друга – он и из гардероба моего не забыл бы ни шнурка, но Мориарти отрезал:

   – Я против. Шестьдесят процентов вероятности, что Ватсон уже в Англии: я не настолько умён, чтоб игнорировать интуицию...

   – Тогда и нам тоже нужно туда! Во всяком случае – мне.

   – Вам, Холмс, лучше всего в какой-нибудь госпиталь на недельку-другую.

   – Не так уже плохо я себя чувствую.

   – Тогда, может, сыграем?

   Холмс взглянул на клетчатую доску и помрачнел: фигуры располагались вопреки всем правилам: чёрные пешка и король поменялись местами, вместо чёрной ладьи, которая затесалась между белым офицером и белым ферзём, стоял белый конь; чёрный офицер ждал чего-то на F-4.

   – Если вы такой же шахматист, как математик, то могли бы просто сказать: я уже начал верить вам на слово.

   – Белые ваши. Начинайте.

   – Но вы уже сами себе поставили шах – моим конём.

   – Ход в любом случае ваш.

   – А что, если я сейчас возьму вашего короля?

   – Видно, такова его судьба.

   Вкладывая в это движение всю ненависть к сидящему напротив человеку и хаосу, который он представлял, Холмс сжал дрожащими, непослушным пальцами железную головку коня, поднял и, чудом не уронив, сбил им вражеского владыку, а вместе с ним двух пешек. Не успел страждущий игрок вернуть рукам терпимое положение, как противник баз зазрения совести и ума убрал белого коня своим офицером.

   – Без короля нельзя продолжить партию! – на грани истерики запротестовал Холмс.

   – Я попробую.

   – Вы что – идиот!?

   – Хмм! Такие страсти – из-за каких-то болвашек! Ах, конечно! Порядок... Мне рассказывали, что в вашем кабинете стоит такой шкаф с двадцатью шестью выдвижными ящиками, каждый из которой назван той или иной буквой; семь рядов, в каждом – четыре ящика, кроме верхнего, в котором – два. Первый назван "А", второй – "В", третий – "С", четвёртый – "D", пятый вдруг – "Е", потом почему-то "F"...

   – Это алфавит! Неужели не знаете!?

   – Как же, слышал. Но почему я или вы должны ему подчиняться? В нем есть какая-то логика? Первая "А" – она распространённей других букв?

   – Нет...

   – Буква означает фонему; фонема обладает рядом физических характеристик. Это отражено в вашем алфавите?

   – Моём?...

   – Вот индийские филологи перечисляют гласные отдельно от согласных – мне это импонирует. А в древнегерманском своде рун первой какбыбуквой шла "F", за ней – "U", дальше – "Т", и уж только потом – "А". Так с какого перепугу я, гордый потомок саксов и норманнов, стану подчиняться грамотейской причуде финикийцев, которых и след-то простыл!? Чёрта с десять! Плюю я на ваш алфавит, на ваши шахматы и на весь остальной конформизм!

   Холмс подавил в себе нежданный нахлыв симпатии и произнёс с прищуром:

   – Профессор, вы себя разоблачаете: у вас всё же есть научная страсть – пусть не к математике, но к лингвосемиотике. Пляшущие человечки, сабельная М – ваши творения, а на моего брата вы нагло клевещете!

   – Отвяжитесь вы от меня с этими человечками! ... Всякий, кто знает обо мне хоть что-нибудь, в курсе, что – да, я помешан на буквах. И только особо углублённые в тему понимают, что мне, деграданту гениальной ветви, никогда не хватило бы запала на создание особого алфавита, даже под такой примитив, как латиница! Вы видели мой почерк? Вот, полюбуйтесь ещё!: вы давно уже заритесь на мой дневник.

   Над шахматной доской из дрожащей от гнева руки Мориарти пролетела книжечка в обложке из зелёного сафьяна; индийская работа – оценил переплёт Холмс раньше, чем блокнот упал в его пригоршни, причиняя вполне предсказуемую боль. Когда непроизвольные слёзы высохли, вдоль раскрытых страниц (бумага французского производства), покоробленных рейхенбахским водоворотом, вытянулись почти не расплывшиеся (хороший графитовый стержень, опять-таки индийский) вертикальные линии, от которых в разные стороны перпендикулярно отходили чёрточки равной длины, то одиночные, то составляющие группы: от двух до восемнадцати – вправо и до пяти – влево; одна перечёркивала вертикаль.

   – ......... Аа, ну, это ясно, что такое, – модернизированное древнеирландское письмо огам; горизонтальные лини означают звуки, левые – согласные, правые – гласные. С вашего позволения я расшифрую это за час с четвертью, с учётом того, что вы, конечно, перепутали алфавитный порядок букв (ведь число чёрточек отражает порядковый номер литеры).......... С другой стороны, будь там что-нибудь интересное для меня, вы бы это скрыли... Но всё равно займусь, если вы не против: надо держать ум в форме.

   – Пойдёмте лучше в ресторан, – предложил Илай Тайфер.

   – Если угостишь, – отозвался сосед с параллельной полки.

   – Это уж как всегда! Джей. ... Хм, мистер Холмс...

   – Вам надо покормить ваш мозг, Холмс, а то и за три часа не осилите мой манускрипт.

   В вагоне-ресторане было солнечно и безмятежно. Четыре спутника поглощали ветчину с жареной картошкой и цветной капустой, запивая молодым бургундским. На десерт заказали сыр с виноградом, кофе и яблочный штрудель.

   Холмс: Хотите знать, как понял, что вы братья?

   Мориарти: Нет.

   Дарвел (Холмсу): Давайте я хотя бы порежу ваш кусок.

   Холмс (несколько подавленно): Буду признателен.

   Дарвел: Парни! Смотрите, какой обалденный обрыв! Прямо бездна!

   Сотрапезники Холмса приникли к окну, а он вновь вперил взгляд в подогамические записки.

   Холмс: Профессор! Вы даже не изменили порядка букв согласно алфавиту!?

   Мориарти (словно оправдываясь): Я пытался! Пять или шесть раз – и всё время забывал последовательность. ... Писал себе шпаргалки – они сразу терялись. Поневоле пришлось воспользоваться уже существующим... этим, как его...

   Холмс: Могли бы прибегнуть к своему древнегерманскому...

   Мориарти: Из него я помню только первые пять знаков, дальше не идёт.

   Холмс: Какой вы жалкий человек, Мориарти! Ну, что вы тут пишете! «Приехали в Цюрих. Погода хорошая». ... Так и придётся мне похоронить легенду о гениальном главаре мировой преступности...

   Тайфер: Милостивый государь, я имел удовольствие повидать нашу планету, и поверьте моему опыту: никакая мировая преступность просто невозможна. Для её наличия нужны, по-моему, во-первых, нормальные законы, чтоб их нарушать; во-вторых, законопослушное большинство, чтоб было о чём вообще говорить; в-третьих, достаточное общественное богатство и свобода, чтоб была какая-то цель и возможность; в четвёртых, подходящий национальный характер: хладнокровный, эгоистичный, трезвый, грубый. Присутствие всех названных факторов крайне редко. Например, в Испании нет путных законов; в Италии, особенно на юге, просто нечего противопоставить – там все преступны; в Греции или Ирландии жизнь так скудна, что в ней не найти интереса для мельчайшей авантюры. С характером всё особенно затруднительно: немцы слишком трусоваты, русские слишком альтруисты, французы... Самый парадоксальный случай! На моей милой родине есть преступники – их там пруд пруди! – но не преступность: этот народ и сам воздух, которым он дышит, слишком – как бы сказать – артистичен, что ли. Взять хоть Арсена Люпена...

   Холмс (в сторону): Чтоб ему пусто было!

   Тайфер: Ну, что он – вор? Нет! скорее коллекционер, которому очень не хочется платить. А чудик, живущий в подвале Большой парижской оперы!... А господин Герн, он же...

   Холмс: Фантомас.

   Тайфер: Это вообще клинический случай! Для убийства одного человека заполнил целую комнату кобрами! – специально из Индии выписал семьсот голов – с расчётом, что половина сдохнет по дороге. Это ж какие расходы, а! При том, что пара гадюк из-под Фонтенбло с блеском справилась бы за полтора франка!

   Дарвел: Зато как сразу безопаснее стала жизнь в Индии...

   Тайфер: И веселей в Париже! Правда, была зима... Бедные чёрные твари!

   Мориарти: Пирог недурён.

   Тайфер: Так что если Холмс-старший начнёт воплощать вашу паранойяльную фантазию о всемирной паутине, он провозиться впустую.

   Холмс: ............ Я решил послать ему с ближайшей станции телеграмму о том, что ещё жив. Возможно, это отвлечёт его от Ватсона...

   Мориарти (резко и испуганно): Если вы это сделаете – я вам больше не попутчик. Возвращайтесь в Лондон одни.

   Дарвел: Я останусь защищать брата. Извините.

   Тайфер: А я в любом случае схожу завтра в Париже.

   Холмс: Будь по-вашему. Только помогите мне раздобыть маскировочный костюм, лучше всего женский.

   В столицу Франции поезд прибыл к семи утра и должен был простоять до десяти.

   Коммивояжёр выложил на стол всё, что могло пригодиться раненому, а Дэниел Дарвел аккуратно побрил Холмса, пока плутоватый кузен собирал свои вещи. Мориарти спал, отвернувшись к стене. Тайфер не стал его будить для прощания.

   На оживлённом и людном, несмотря на ранний час, вокзале присмотрели зажиточную вдову, неделю, по версии моего друга, разорявшую Бон Марше и теперь возвращающуюся куда-нибудь в Руан. Едва ли почтенная буржуазка когда-нибудь заметит пропажу из своего багажа коробки с овуалеченной шляпкой и чемодана, набитого той одеждой, в которой дама покинула родной город.

   Выйдя из туалетной комнаты, Холмс сокрушённо качал головой, поправляя на ней убор:

   – Что-то не так, мадам? – спросил его спутник.

   – Ультрамодная шляпа – над платьем времён Робера Макера! Простите, но это нелепо!

   – Ничего, если бы в полиции или на вашего брата работали женщины, они, конечно, сразу же полезли бы проверять у вас документы, но в глазах мужчин вы обычная глупая старуха.

   – Что ж, возможно... Спасибо за эту и другие услуги, сэр. К сожалению, в благодарность могу лишь посоветовать переменить род занятия.

   – Разводить баранов, как мой бесталанный папаша? Нет уж! Не для того мой дед брал штурмом Константинополь. ... Удачи.

   Поскольку перед тем, как выбросить в мусорный бак свой потрёпанный пиджак, Холмс достал из кармана билет до Кале, а до отправления поезда оставалось тридцать пять минут, он, Холмс, заглянув с известной целью на телеграфную станцию, вернулся в вагон, хотя, как следовало ожидать, купе пустовало. На столе лежали бинты и болеутоляющие порошки. Приняв лекарства, спрятав свежие повязки под чёрными кружевными митенками, а старые – в ветхом ридикюле из свиной кожи, Холмс вновь открыл блокнот Мориарти, о котором профессор словно забыл, и на сей раз прочёл нечто для себя занимательное: «Двери лабиринта открыты широко». Едва он закончил дешифровку данного афоризма, как проводник впустил в купе особу в шляпе тёти Трот и чёрном капоте, из-под коего топорщилась серо-зелёная юбка. Особа эта плюхнулась на диван напротив Холмса, разроняла вокруг заплатанный саквояж и две дешевейшие круглые картонки, чёрный зонт с бамбуковой ручкой, замахала на себя веером из страусовых перьев, какие в чести у кокоток.

   – Приятного путешествия, мадам! – сказал проводник и, получив чаевые, откланялся.

   Соседка отложила своё безвкусное опахало, и Холмс чуть не подпрыгнул от изумления: перед ним сидел переодетый Мориарти. Оба молчали, разглядывая друг друга. Вдруг ряженый профессор всплеснул руками и сильно изменённым голосом воскликнул:

   – Боже мой! Кого я вижу! Миссис Холмс! Вот уж не ожидала встретить вас в Париже! Вы меня не помните? Я Джейн Морпл, мы с вами вместе отдыхали в санатории в Бате в шестьдесят каком-то году. Ну, же, вспоминайте, дорогая! Конечно, это было давно и время никого не щадит, но мы прожили две недели в одних апартаментах, часами гуляли...

   – Мориарти...

   Тут поезд тронулся, сильно тряхнув пассажиров.

   – Простите, голубушка, что вы сказали?

   – Профессор, я вас узнал!

   – Ну, наконец-то! – голос старушки нисколько не понизился, а самое дикое – она вытащила из сумки вязание и принялась стучать спицами, воркуя, – Профессор! Я догадываюсь, кому обязана таким прозвищем – этой полоумной миссис Оуэн! Если бы вы знали, какие сплетни она распускала о вас, да, впрочем, и обо всех остальных. Даже не понимаю, откуда это берётся. Я, кажется, никогда никому не давала ни малейшего повода заподозрить меня в сочувствии суфражисткам. Ум женщины должен быть направлен на благоустройство домашней жизни, её украшение,... – опустив работу на колени, визави вздохнула и посмотрела в небо сквозь окно – то был настоящий женский взгляд, светло-печальный, сладко-ностальгический, мудро покорный всем обстоятельствам. Затем она снова уткнулась в вязание, а через несколько минут задремала; клубок красной шерсти скатился к ногам Холмса, который тут же аккуратно его поднял, намотал лишнюю нить и положил на стол...

   Приблизился к соседке – от неё пахло гвоздичными духами, лавандовым мылом и нафталином. Руки, пальцы похожи на мужские, но без волос, и ни перстней, ни следов от них... Всхрапнув, старушка качнулась и подняла голову, часто моргая слезящимися глазами. Это точно был Мориарти – всеми чертами лица, но...

   – Ах, я, кажется, уснула! Так утомительна эта дорога!...

   – А что вы делали в Париже, миссис Морпл?

   – Мисс. Мой племянник сочинил драму. Английские театры отказались её ставить, а французы взялись. Я ездила на премьеру. Успех был огромный! ... А вы?

   – Навещала кузину.

   – Которую? Дороти или Кэролайн?

   Холмс не мог вспомнить родственниц с такими именами, но на воспоминания он всё-таки потратил немало умственных сил.

   – ... Дороти.

   – Ну, и как она? Как её муж?

   – Умер три года назад.

   – Какое несчастье! Хоть он и пропил всё её приданое и однажды раскроил ей череп кочергой, я думаю, она очень любила его. Как будете ей писать – предайте мои соболезнования.

   – Непременно.

   Нет, это точно он! Но, видимо, он решил ни в коем случае не выходить из роли. Да и к чему сейчас какое-то разоблачения?... И абсолютна ли ваша уверенность, мистер Холмс? Вдруг эти действительно старая дева из сассекской деревеньки? Вы – человек и могли ошибиться, тем более что позволили себе длительную одержимость определённой личностью и приняли изрядную дозу препаратов, чьё действие на мозг – надо признать – до конца не изучено.

   – А ваш супруг?

   – Увы...

   – Давно?

   – Уже почти десять лет.

   – Ай-яй-яй! Что же случилось с мистером Холмсом?

   – Его убили.

   – АА! Уужас!! Кто мог это сделать!?

   – Его двоюродный дядя, мистер Прибингл. Они готовились к охоте на птиц и, оттачивая меткость, а заодно проверяя ружья, стреляли по подброшенным фуражкам. Мистер Прибингл так увлёкся, что спустил курок, когда мистер Холмс уже поймал свою шапку.

   – О!...

   – Рана сначала казалась не тяжёлой, но началось заражение крови...

   – Ах!...... Каков был приговор суда?

   – Оправдательный.

   – Возмутительно!

   – Тому немало прецедентов. Например, в 1765 году лорд Байрон, ноттингемширский помещик, заколол своего друга и соседа мистера Чаворта и не понёс никакого наказания.

   – Ну, что с лордами равняться: для них закон не писан, – не сморгнув ответила рукодельница, – А что это за слово – пренцнедент? Его говорят только судьи да медики... И история ваша, извините, не слишком-то похожа на правду. Преподобный Клеменс, наш сельский викарий в юности подрабатывал отшельником в Сидли-парке, что в Дербишире, и как-то раз лорд и леди Чаверли (владельцы) пригласили в числе прочих своих друзей лорда Байрона, и – представляете – не было дня, чтоб его светлость не заходил в пещеру мистера Кламенса, не приносил каких-нибудь объедков и не заводил бесед на богословские темы, хотя бедняжка и говорил, что не изучал пока ничего, кроме сапожного дела, и того-то плохо, иначе бы не сидел за гроши на сырых камнях... Позволю себе предположить, что именно эти встречи и направили мистера Клеменса в конце концов на стезю духовного пастыря.

   Ну, так вот. Одну из дам, гостившей с мужем в Сидли-парке, то есть в доме при парке, заметили в преступной близости с неизвестным мужчиной. Все, кому стало известно это происшествие, сразу предположили, что прелюбодеем явился не кто иной, как лорд Байрон. Тот, узнав о навете, не рассердился, но рассудил так: если мне случалось грешить с другой чужой женой, то мог я согрешить и с этой, и, посоветовавшись с другом-отшельником, приватно принёс извинения оскорблённому мужу.

   Между тем по рукам хозяев и гостей Сидли-парка ходила довольно плохо написанная поэма непристойного содержания. Ни у кого не возникало сомнения в авторстве лорда Байрона, хотя тот был причастен к дурному сочинению не больше, чем к рождению принца Альберта. Но он вновь проявил смиренномудрие, сказав себе: если бы я выпил литр кубанского самогона, накурился кальяна и заболел сыпным тифом, я бы в точности так и написал бы – и не стал спорить с подозрениями читателей.

   Но вот лорд Чаверли решил поразвлечь друзей охотой, однако всей добычей целого для стал один матёрый заяц, да и тот неизвестно кем застреленный. Тогда хозяин – то ли уже по привычке, то желая польстить гостю, потерпевшему немало нравственных неудобств, – во всеуслышание предположил, что лорд Байрон, который, между прочим, и на охоту-то пошёл со всеми, только чтобы палить в воздух и отпугивать зверей, что он и убил несчастного грызуна. Тут уж его светлость не стерпел! Он бросил ружьё на землю и воскликнул: «Осторожней, сэр, с предположениями! Да будет вам известно, что за обвинение в том, что не браконьеры, а он сам истребил дичь в своих угодьях, мог дед насадил на шпагу хорошего приятеля! Я, разумеется, не стану пятнать эту зелёную лужайку человеческой кровью, как не запятнал её и заячьей, но Бог свидетель – ни одной моей ноги здесь больше не будет!» Сказав так, он навсегда уехал из именья Чаверли, и на некоторое время – со всего нашего острова. Вот так-то, миссис Холмс.

   – Вы вернулись к уже рассказанному мной случаю, только с другого края.

   – Ну, и славно. ............... Значит, супруг, вас покинул... Зато дети несомненно служат вам утешением. Буквально вчера я узнала из газеты, что её величество подписала приказ о назначении вашего Майкрофта на пост министра иностранных дел. От души вас поздравляю!

   – Неужели вы читаете газеты, мисс Морпл?

   – Что вы! Это Роджер, мой племянник читал, а мне сказал: «Смотрите, тётя Джейн! Майкрофт Холмс стал министром...». ... А младший ваш сын – он ведь врач?

   – Химик. ... Как же называлась та газета?

   – «Фигаро», наверное.

   «Что я ведусь! – негодовал про себя Холмс, – Он же врёт, чтоб потрепать мне нервы! ... Но если это правда? На вокзале свежие газеты разносят прямо по вагонам. И он всё-таки вернулся, хотя моё общество опасно...».

   – ... Мисс Морпл.

   – Да, дорогая.

   – Я как раз еду в Лондон навестить моих сыновей. Вы не хотите составить мне компанию?

   – О! с превеликим удовольствием! Миссис Спайк присмотрит за моим садиком.

   «А вдруг – чисто теоретически – это действительно старушка!? ... Даже если и так, она не столь уж проста и безобидна, и ввиду отсутствия вариантов можно подержаться за этот линялый подол».

   – Вы так бледны, миссис Холмс? В порядке ли ваше драгоценное здоровье?

   – Вполне. Голова только побаливает.

   – Позвольте предложить вам одни замечательные пилюли, – мисс Морпл вынула откуда-то пудреницу, наполненную белыми драже, и протянула, – Попробуйте. Я всегда пью их от мигрени, – Холмс выбрал ту, что показалась ему мельче прочих и проглотил, – Постоянно забываю их название, – щебетала старая леди, – Га... Гро... Ах, вспомнила! Героин.

   Поезд ворвался в длинный тоннель, а из него – на мост, идущий под откос. Сидящего по движению Холмса вжало в стену от дикого разгона состава. Соседка сняла шляпу и стала вынимать булавки из высокой причёски, а когда длинная изголуба-седая прядь упала на грудь мисс Морпл, поезд с разлёту вошёл в море; в окнах забурлила пена прибоя, к стеклу прилипли медузы – и тут же оторвались; постучалось отбитое дно лимонадной бутылки, оставив после себя паутину трещинок. Через минуту состав уже как ни в чём не бывало катился по дну Ла-Манша, вдоль пунцовых и бронзовых коралловых рифов, и Холмс словно видел, как паровоз то рассекает косяки сардин, то притормаживает, чтоб пропустить кашалота.

   Смешанный запах аммиака, скипидара и розового масла шибанул в нос Шерлока Холмса чуть не до юшки. Он рванулся с подушек и крикнул:

   – Где я!?

   – В гостинице «Марлин», – ласково прожурчал ответ мисс Морпл.

   – Город!?

   – Дувр, конечно. ... Как вы меня напугали, дорогая! К счастью, добрые люди...

   – Мне надо в туалет.

   – Я вас провожу.

   – Не трудитесь.

   – Куда же вы идёте? Вам – сюда...

   Запершись, Холмс схватился за голову – где шляпа!? ... Неужели эта маразматичка, видев его стрижку, его шею, слыша его беспритворный голос, продолжает верить, что имеет дело со своей давней пансионной соседкой? Вытер лоб рукавом и содрогнулся, вспомнив, что последний час своего бессознательного времени провёл в объятиях Ирэн Адлер на внутренней станции метрополитена, закопчённой и дымной... Непроходимая наивность мисс Морпл сразу превратилась для него в утешение... Ощупал свои щёки – довольно гладки, даже странно... Или это всё же?... Ну, нет, что за глупость!...

   – Ширли, милочка, если вы хотите успеть на лондонский дилижанс, нам стоит поторопиться.

   – Меня зовут не Ширли, – хмуро ответил Холмс, выходя, находя головой убор на безукоризненно заправленной постели, нахлобучивая и опуская вуаль до самого рта.

   – Ах, простите. Я, должно быть, спутала с миссис Маккена... Как же ваше имя?

   Холмс взглянул на стенные часы – 6.10; дилижанс из Дувра обычно приходит в Лондон к 20.45, следовательно, отправляется по меньшей мере в 8.00; гостиница скорее всего находится недалеко от порта и вокзала, значит, на путь до кареты – минут 10-15. Снял шляпу, сел и, собравшись с духом, начал своё признание:

   – Мисс Морпл, я вижу, вы добрая, чистая душа, и не должны быть обмануты. Прошу вас сейчас присесть и выслушать меня как можно спокойней. ... Миссис Сара-Дженнифер Холмс, за которую вы меня принимаете, уже семь лет как скончалась...

   – А! Кто же вы такая и по какому праву присвоили?...

   – Я ничего не присваивал! Я только подыграл вашему ошибочному восприятию.

   – Кто вы!?

   – Я её сын, Шерлок...

   – Вы – му... муж... чи-на!... – мисс Морпл мелко задрожала.

   – Пожалуйста, мэм, возьмите себя в руки! Мужчина же не дьявол...

   – ОО!!...

   – Да успокойтесь же! ....... Ну?

   – За... зачем вы... так... оделись?

   – Потому что я даже не химик – я сыщик и по роду моей деятельности нажил грозных врагов, которые ищут меня, чтоб убить.

   Старая дама закатила глаза и со слабым стоном повалилась со стула на пол.

   Впервые в жизни называя себя глупцом, Холмс склонился над ней, попытался приподнять, но от первого же прикосновения она испустила визг, барахтнула ногами, кое-как вскочила и замерла, прижимая ладони к щекам.