Текст книги "Слова на букву М (СИ)"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

   – А если бы полотно попало по адресу?...

   – Большинство теоретиков убеждены, что от одного взгляда Пречистой Девы чёрная реликвия рассыпалась бы в прах. Но ведь не проверишь...

   – А к вам какое... Как!? Она – эта вещь – у вас!?

   – Да, замурована в крышке рояля.

   Холмс автоматически отпрянул от инструмента.

   – Не волнуйтесь, – сказал мистер Грей, – Для мужчин она безопасна, тем более её не видно.

   – Неужели за три с половиной тысячи лет никто не догадался уничтожить эту пакость!?

   – Этого нельзя делать: заключённая в ней сила высвободится, рассеется в воздухе, и может случиться куда большее бедствие, чем в первом веке нашей эры. Всё, что мы можем, это грамотно беречь полотно.

   – И частью программы сохранения, а заодно экспериментом по подавлению дементального излучения, исходящего от артефакта, являются жизнерадостные воспоминания ваших гостей. Великолепно! – теперь Холмс писал орбиту вокруг мольберта, – И совершенно очевидно, что существует некая подпольная организация, заведующая подобными службами...

   – Дивлюсь я вашей неиспорченности, сэр. Кто другой давно бы кинулся расспрашивать про Святой Грааль...

   – Не имею и не предвижу удовольствия знать, что это такое.

   – Правильно, – художник сунул просохшие кисти в склянку с ацетоном и закурил, – А чего ради я с вами откровенничаю, вы давно уже поняли?

   – Честно говоря......... Мне чего-то не хватает для полной картины. Поправьте меня, если ошибусь: Мориарти ведь не в курсе ваших... магических обязанностей?

   – Нет. Во-первых, он мне друг, но не хозяин; во-вторых, он слишком раним и... Он совсем не похож на нас с вами.

   – Что же общего вы между нами находите?

   – Талантливый человек с руками по локоть в крови, – тихо ответил Дориан Грей, – Вы вполне годитесь.

   – Гожусь!?...

   – На роль следующего хранителя чёрных реликвий. ... Не сейчас. После моей смерти. Согласны?

   – ... Дайте наконец сигару! ............ Всё это надо обдумать. ... Вам же говорили, что против меня ополчился мой брат. Вы не можете быть уверены, что раньше меня покинете этот мир! А заявлять о крови на моих руках вы не имеете никакого права! Вы бы лучше поинтересовались, скольких невинных я спас ужасной гибели! Мориарти – просто кретин, если не видит разницы между жизнью преступника, и жизнью мирного, честного гражданина! Человечество никогда не откажется от смертной казни. Неужели подонок, хладнокровно убивающий одну за другой своих падчериц, может остаться безнаказанным? Неужели есть для него иной вариант расплаты!?...

   – Ваши заслуги перед обществом известны, как творения Шекспира. Восхищённые и благодарные мещане только и ждут выхода в свет очередной истории от Джона Ватсона. ... Мне, как никому, знакомо, когда ближайший друг создаёт из тебя лестное произведение искусства, но ведь Бог не читает рассказов о Шерлоке Холмсе и не рассматривает протрет Дориана Грея – Он видит нас самих.

   – В вас умер отменный проповедник! Простите, что отвлёк от работы!

   У самой двери Холмс налетел на Мориарти. Таким мрачным он видел профессора лишь на смотровой площадке у Рейхенбахского водопада, но отнёс эту угрюмость на счёт своих вчерашних презрительных выпадов. «Таймс» в руках новоприбывшего подсказала вопрос:

   – Какие новости, коллега?

   – Грустный и ужасные, – Мориарти наотмашь уложил газету на журнальные столик. Холмс подобрал её, развернул, и в глаза ему ударил заголовок: «КРУШЕНИЕ ТРАНСАТЛАНТИЧЕСКОГО ПАРОХОДА „ЭЛЬБА“», за которым следовала статья:

   Одно из величайших достижений цивилизации, сверхскоростной океанский лайнер «Эльба», затонуло на полпути к Нью-Йорку. Под покровом ночи борт корабля был протаранен адской махиной печально знаменитого подводного пирата, именующего себя капитаном Немо. Пучина поглотила судно в считанные минуты. Из 325 человек, находившихся на его борту, лишь 30 выжило, но участь их не менее ужасает, ибо эти несчастные стали пленниками Немо.

   Этот дикарь, выходец из индийских дебрей, получил образование в Европе, но, вместо благодарности за просвещение, он обратил свои знания против всего прогрессивного мира, сконструировал подводную лодку, чтоб топить и грабить корабли, везущие в Китай опиум и другие лекарства; в Америку – безработных изгоев; в Австралию – извергов, препоручаемых для исправления суровой, но справедливой природе; в Африку и Азию – наших доблестных солдат и офицеров.

   Беззастенчиво признав в радиограмме, адресованной Парламенту, кабинету министров и лично Её Величеству своё очередное зверское злодеяние, бандит и мятежник осмелился поставить ультиматум, обещая убивать в день по заложнику, если британское Правительство немедленно не выведет свой военный и административный контингент из Индии.

   В ответ на эту неслыханную дерзость лорд Дерби заявляет: «Мы не намерены вступать в переговоры с международным террористом».

   Её Величество скорбит вместе с семьями погибших и молится об избавлении пленников".

   – .................. Какие шансы? – вышептал Холмс в спину Мориарти, сосущему сигару у окна.

   – ...... Дэн долго жил в Азии, хорошо говорит на хинди... Может, добьётся особого отношения к себе и...

   – А если всё не так!? Если его там нет!? У вас-то точно с Индией большие связи. Немо – индус. Он не справился бы в одиночку с таким наукоёмким проектом, как подводный корабль. Вы и ваши кембриджские друзья помогли ему, и он стал не только свирепейшим пиратом, но и вашей шестёркой! По вашему приказу он затопил «Эльбу»!!!

   – Как скажете, конечно, но, по-моему, министр иностранных дел...

   – Да сколько можно тупить! Индия – не иное государство; она – наша провинция!

   – Простите, всё же как-то трудно уложить в уме тот факт, что Индия – это Англия.

   – Немо наверняка сменил гражданство, – пробормотал Грей.

   – И вы туда же! Какое гражданство может быть у человека, живущего в море!? Мориарти! Вы слышите меня!? Свяжитесь с ним! Прикажите ему отпустить заложников!

   – А то – что?

   – Я убью вас!

   Мрачный чудак сел в соседнее кресло, разминая в пальцах окурок:

   – Мне не жаль моей жизни: она так бесполезна... Если бы двадцать пять лет назад Британия оставила в покое Индию с условием, что там перестанут сжигать заживо вдов, не было бы никакого капитана Немо и не погибло от его тарана... теперь уже свыше тысячи человек. Всё, чего я хочу от мира, – чтоб в нём было меньше убийства. Если бы все государства (ну, хотя бы европейские) разом отменили смертную казнь, я с лёгким сердцем и до конца жизни играл бы Жака-меланхолика на провинциальных подмостках, в свободное время уча деревенских детей арифметике. Какие пустые фантазии! Что бы ни делали я и вы, и Дориан, зло лишь прибывает. Вы думаете, что познали бессилие? Но вообразите, что через тридцать лет начнётся война, в которую ввяжутся все мало-мальски цивилизованные страны, в которой людей будут даже не расстреливать из пушек, а морить ядовитым газом, как тараканов, прямо на полях; в которой поляжет двадцать миллионов или больше; потом по миру расползётся вирусная зараза, которая скосит сорок пять в шестой степени, а по её уходу родится поколение, которое развяжет новую войну всех народов – семьдесят миллионов трупов! А дальше что? Новая пандемия? ... Всё это ещё можно предотвратить! Пусть древнее, мощное, авторитетное государство подаст пример истинного гуманизма, похоронит виселицу, позорный столб, каторгу и телесные наказания; пообещает – и даст миллиард фунтов-стерлингов изобретателю биологического противоинфекционного лекарства, а в Австралию безоружными и в одной рубахе будет отсылать только проповедников научного расизма! Но оно не сделает этого, будь оно проклято! И теперь мой брат и ваш друг пойдут на корм кальмарам, потому что я на самом деле знать не знаю этого индийского Дрейка, а потом... Впрочем, у нас в запасе почти треть века, чтоб не дожить... до логических последствий... небывалого прогресса...

   Слова «мой брат и ваш друг» – эта двусмысленная формула абсолютного сочувствия (речь словно шла об одном человеке) – застряли хворостиной в шестерёнках интеллектуальной машины Холмса; он схватил Мориарти за руку, сказать «Простите!» ему мешали только подступившее к горлу рыдание и осколки гордости.

   – Мне надо съездить к клиенту – предупредить, что на этой неделе не смогу закончить портрет. Ну, и ещё в пару мест, – проговорил Дориан Грей, прежде чем выйти почти на цыпочках.

   Было так тихо, что слышалось тиканье часов в соседней комнате, и Холмс думал о бомбах с таймером, заложенных под все фундаменты Лондона, в недрах острова, всех островов и материков; он ощущал себя одним из обречённых, с минуты на минуту ждущих смерти во всех каменных мешках земли и в одной железной плавающей бочке на дне океана.

   – ...... Профессор,....... вы были влюблены?

   – Ещё как!

   – ... Леди отравила мужа?...

   – Нет. Мы познакомились на новоселье Невермора. Она была бесконечно печальна: скорбела по Дориану. Между ними так ничего и не состоялось...

   – Иначе бы она скорее радовалась.

   – Пожалуй.

   – ... Ну, а вы-то преуспели?

   – Представьте себе – да.

   – Каким же образом?

   – Я сразу дал ей то, чего она прежде не знала, и, разумеется, не представляла, как это хорошо.

   – !??

   – Я не острил в беседе.

   Так они просидели полдня, унимая дрожь в сердце разговорами, пустыми и лёгкими, как мыльные пузыри. За окнами разошёлся ливень с грозой; в незакрытое окно летели брызги и прохлада. Мориарти отошёл туда, где пахло водопадом, подставил лицо под капли и забредил:

   – Пусть болезнь придёт раньше, пусть научит их ценить жизнь, дорожить близкими...

   – Болезнь только нагонит страху, а когда она отступит, немцы или чехи обязательно решат, что французы или австрийцы ослабели больше их...

   – Тогда пусть вымрут все! Пусть царица чумы выйдёт замуж за короля стафилококков, а бацилла антрацис – за холерного вибриона; пусть они повенчают своих детей, и первой же тысяче внучат подарят на рождение вот это тело – прежде, чем свалиться и издохнуть, оно обойдёт столько людных мест, сколько сможет!...

   – Прекратите этот вздор!

   Стемнело быстро. С крыш всё капало, в небе урчало.

   Холмс бродил по студии в обнимку со стонущей скрипкой.

   Заходила Хетти с лампой на оливковом масле, спрашивала, не голодны ли джентльмены.

   Наконец вернулся мистер Грей, принёс вечернюю газету. В ней сообщалось, что правительство постановило ответить на террористический акт капитана Немо карательным походом в его родной город. У Мориарти началась самая бесстыдная истерика, а Холмс выскользнул в коридор и помчался в комнату со шкафом, где хранилась или была давно забыта шкатулка с гашишем... Под доносящиеся из-за трёх стен вопленные умоляния о смерти он глотал кусок за куском, понимая, что превышает дозу... Наконец из подмышек с треском вырвалась вторая пара рук, отняла у первой коробку и нож, захлопнула шкаф и осыпалась догорающими головнями на паркет. Угольный палец, коченея, указал на дверь, и Холмс вылетел из комнаты, как чёртов рождественский дух.

   В эженовой мансарде творилось неладное – пол стал совсем топким, живность вся перевелась. На столе лежали те же перо и бумага. Зачем же всё-таки?... А вот и он... Он?...

   Перед Холмсом сидел человек с тем же лицом, только волосы его отросли, а глаза – погасли и были тем страшнее, что не моргали, но мерцали сизыми дисками вокруг узких зрачков. Руки он разложил по сторонам, ногтями вверх. На правой замер белый богомол, на левой – чёрный скорпион.

   – Главный разумник крещёного мира, не бойтесь.

   – Как мне не бояться!?...

   – Просто припомните их имена, – к столу с потолка спустились тридцать светящихся пауков, лист из серого стал бледно-бирюзовым, – Представьте, что признаётесь другу.

   – Зачем... ему?...

   – Ему и вам пора избавиться от обольщения; пора понять, насколько ваша жизнь неправомерна. Его лёгким путём сведёт в могилу разочарование, отвращение от того, чему он соучаствовал; а вас – раскаяние.

   – Ты – не тот! Тебя нет! ..........Чем писать? А, ясно, – левая пригоршня Холмса превратилась в ковшик крови; он обмакнул в ладонь перо, – Что они сделали, надо?...

   – Нет.

   – ... В каком порядке: алфавитном? хронологическом?

   – Всё равно.

   Величайший ум, безупречная память – Шерлок Холмс поимённо, погодично и помесячно, одного за другим заносил на бумагу преступников, пойманных им и осуждённых на смерть; всего набралось тридцать два, известных мне и неизвестных.............................................

   Уронив перо на испещрённый лист, он бессильно прислонился к спинке стула. Мозг опустел, воля к жизни – исчерпалась.

   – Да судит вас Бог, – вымолвил безжалостный призрак.

   Скорпион подбежал к окровавленной ладони и вонзил жало в самую рану.

   Теперь, дамы и господа, когда судьба мистера Холмса волнует вас, как никогда прежде, я тем не менее позволю себе рассказать о событиях на «Эльбе».

   Каюта первого класса была так великолепна, что мне не хотелось её покидать, и я до самого ужина просидел в кресле, покуривая и перечитывая «Тайна Эдвина Друда». В конце концов я задремал на полтора-два часа, и переодеваться для ресторана мне пришлось в некоторой спешке.

   Нарочно не стану описывать пиршественный зал, чтоб вы не подумали, будто компания Ллойда заплатила мне за рекламу. Скажу только, что там смело можно было заказать любое вино, а музыканты играли то Штрауса, то Моцарта, то Генделя. А подобной люстры нет, наверное, даже в Ватикане!... Но ни слова больше...

   У меня появился сосед – единственный человек в этом блистательном помещении, надевший не фрак, а сюртук из сукна цвета красного дерева, а вместо белой бабочки, украсивший шею шёлковым узорным платком, окрашенным шафраном и индиго, повязанным даже не поверх воротника. Стюарт почтительно разложил перед ним приборы, а пищу принёс самую простую, и к еде мой незнакомец приступил с непосредственностью обедающего кучера.

   – Горошек – с ножа! – смущённо заметил я, – Будь я героем Теккерея, я вынужден был бы вознегодовать и немедленно отсесть от вас.

   – Что ж, отсядьте, – ответил он, – Вон как раз свободное место.

   Я машинально повернул голову, и она закружилась от ужаса, в глазах моих потемнело: в трёх шагах от меня сидел полковник Моран! Сейчас мне в бок упрётся дуло револьвера, меня выведут вон и сбросят за борт... Но нет, мой сосед мирно вытирал край тарелки хлебным мякишем, да и сам Моран, безразлично взглянув на меня, продолжил резать свой стейк.

   – Меня зовут Дэниел Дарвел. Вам привет от мистера Холмса, который вовсе не погиб в Рейхенбахском водопаде...

   – Вы – его друг!? – радостным шёпотом осведомился я.

   – Я ему не враг, и вам тоже, доктор Ватсон.

   – Это очень хорошо, потому что... Вы ведь не случайно указали мне на того седого и одиного джентльмена; вы знаете, кто он – Себастьян Моран, заказной убийца, работавший на главного преступника современной Европы – профессора Мориарти!

   – Ну да, а с ним здесь ещё около ста восьмидесяти таких же работников.

   – Что!!!? Как же так!? Инспектор Лестрейд...

   – Согнал в следственный изолятор кучку подставленных заурядных грешников.

   – Этот Мориарти в самом деле сущий дьявол! ... Сам он тоже здесь?

   – Нет, он остался в старом свете.

   – Боже! Холмс!...

   – Будет вам дёргаться. Я, конечно, не поручусь, что ваша дальнейшая литературная слава в полной безопасности, но одно достоверно: мой братец Джей ничего не замышляет против мистера Холмса; когда я видел их в последний раз, они обедали за одним столом, почти как приятели...

   – Ваш братец... – это Мориарти, что ли!?

   – Да, и поверьте мне, он не такой уж плохой человек. Судите хотя бы потому, что он взялся защищать вашего друга от его истинного врага.

   – От кого же?

   – Если верить Джею, старший брат Холмса...

   – Майкрофт?

   – Если нет другого. Обладая столь же развитым интеллектом, что и младший однофамилец, он не сумел направить свой ум на что-то полезное. Его отношение к брату – нездоровая смесь любви, ревности, зависти, обиды – завело его на то же поприще, только по другую сторону баррикад, короче, мистер Майкрофт под придуманным именем, как водится, встал во главе криминальной компании, занялся вымогательством и незаконной торговлей. Убийства при таком роде занятий – неизбежность, как увольнения на производстве. И всё это он затеял не столько для высвобождения своих задавленных возможностей, сколько в качестве вызова брату-сыщику, попытки вознестись над ним, победить его.

   – Чудовищно! Просто чудовищно!

   – Теперь, когда его армия, капитал и амбиции разрослись настолько, что их уже не спрятать от проницательного холмсовского взгляда, он пошёл в хитро спланированное наступление, в исходе которого надеялся убрать с дороги и настырного братца, и главного авторитета бандитского Лондона, стравив их, как вы могли наблюдать, но два умных человека сумели преодолеть взаимную неприязнь, основанную, по большей части, на недоразумениях, и заключили союз против общего антагониста.

   – Слабо верится, что Шерлок Холмс пошёл на сделку с преступным главарём.

   – Если уж Джеймс Мориарти решил помогать наёмной ищейке, то можно ждать любых чудес.

   Тут музыка внезапно стихла. Мы, пассажиры, в беспокойстве огляделись и увидели, что столовый зал окружён вооружёнными людьми в чёрных полумасках – официанты и бармены обоих полов превратились в разбойников с револьверами; с верхней же галереи свешивались ружейные стволы: аналогичная предательская метаморфоза произошла с оркестром.

   Моран также нацепил маску.

   – Внимание, люди! – обратился к попавшим в ловушку богачам и аристократам престарелый человек весьма замечательного вида: в его левую щёку была вшита металлической нитью овальная крупная металлическая же, да ещё эмалированная заплата; до маски он не снизошёл, – Ваше путешествие в Америку закончено; корабль меняет курс. Ваши жизни и имущества поступают в моё распоряжение. («Кто это такой!?» – спросил я; «Джордж Дэдрэдй», – ответил Дарвел, словно это мне могло о чём-то сказать) Первое я верну вам через десять дней, второе – не верну. Сейчас мои друзья проводят вас в ваши каюты. Советую без моего или их разрешения не делать никаких движений, – произнеся это, зловещий распорядитель отступил в тень.

   Бандиты начали по очереди уводить джентльменов и дам.

   В зале стоял глухой скорбный ропот.

   Моран приблизился к нам:

   – Чем займётесь, мистер Дарвел?

   – По обыкновению.

   – Спасение утопающих и всё такое, – усмехнулся этот негодяй, – Пойдёмте, доктор.

   – Доктор со мной.

   – Как пожелаете, – и удалился.

   Мы в свою очередь не мешкали. Решено было переселить меня к мистеру Дарвелу, но не успел я собрать свои вещи, как в мою фешенебельную каюту пожаловал сам Дэдрэй – с очевидным намерением обосноваться в ней. Он вежливо поклонился мне и моему защитнику; последний ответил на приветствие, тогда как я лишь смерил налётчика презрительным взглядом, при этом мне показалось, что я встречал его раньше, совсем недавно...

   Дарвел привёл меня в двухместный номер второго класса.

   – Вы среди них свой, – выдавил я, горбясь стуле, – Вы заранее сговорились с этим упырём насчёт меня, моих апартаментов, и...

   – Скорее этот упырь одолжил вам на день свою каюту – вы сели на пароход по билету, купленному им и вручённому вам...

   – Ничего подобного! Билет мне подарил... Майкрофт Холмс..., – вдруг лента моей памяти раскрутилась вспять, я вернулся в момент, обрёкший меня на этот злосчастный круиз: бледный незнакомец с тёмно-перламутровым пятном на щеке входит в мою комнату; в его руку трость с набалдашником в виде головы ибиса; я недоумеваю: «Кто вы?» – «Майкрофт Холмс». ...

   – Это был Дэдрэй? Он что, оборотень!?

   – Он потомственный гипнотизёр и экстрасенс.

   – Холмс мне ничего о нём не говорил... Наверное, просто не знал... А узнал бы – не поверил! ... Как именно Дэдрэй связан с Мориарти?

   – Ну, это такая старинная семейная дружба. Джей и я – мы вроде как внуки Джорджа Байрона, поэта...

   – Того самого!?

   – То есть это я – как бы, а Джей-то уж точно, а Дэдрэй называет себя последним гориотинцем. Вы, конечно, не знаете, кто это такие, хотя и читаете много романов. Ну, так вот, в двадцатые годы во Франции образовалась секта, очень немногочисленная – от силы десять душ – но очень могущественная... Как глупо звучит! как предисловие к «Феррагусу»!... В общем, небольшая группа людей доброй воли, редких талантов и своеобразных верований; дед дружил с их предводителями, а они почитали его тайновидцем и прорицателем...

   Я был настолько захвачен этим преданием, что целую ночь допрашивал Дарвела, а под утро, во сне уже начал писать книгу о героях романтической эпохи и их подвигах, но, проснувшись, с горечью признался себе, но этот труд мне не по силам – разве что я брошу всё: Холмса, медицину, Англию и посвящу оставшуюся жизнь... чему? Заламаншской легенде о колдунах и привидениях? Благородным предкам шарлатана и бандита Джорджа Дэдрэя? Это в то время, когда мой лучший друг в Лондоне разрывается между профессором Мориарти и коррупционером, изменником, маньяком Майкрофтом! Мне стало просто стыдно...

   Следующие десять дней мы плыли на юг. Нас, заложников, не морили в запертых каютах – мы могли гулять по палубам, любоваться морем и небом, поверять друг другу жалобы и страхи. Нас кормили трижды в день в том же ресторане. Еда была, правда, скромнее, зато музыканты играли с удвоенным вдохновением. Довольно скоро многие из нас свыклись с таким положением вещей, смирились с потерей драгоценностей и денег, но будущее тревожило по-прежнему – куда нас везут? «А куда нас могут везти? – спокойно и во всеуслышание сказал Дэниел Дарвел за общим ужином, – На Святую Елену, конечно». Хрустальная люстра нежно зазвенела от дружного облегчённого вздоха.

   На одиннадцатую ночь плавания нас, пленников, рассадили по шлюпкам и отвезли на пустынный каменистый берег. Лодки вернулись на «Эльбу», которая огласила тёмные воды и влажные скалы долгим гудком, после чего быстро пропала из виду.

   Дарвел взбежал на пригорок, включил фонарик и стал подавать какие-то сигналы. Не прошло и двадцати минут, как из темноты донёсся бодрый голос другого судна. Мы разглядели яхту с двумя мачтами и дымоходной трубой.

   Начинался рассвет.

   «Это ещё жизнь? – спросил себя Холмс, поднимая кверху и разглядывая ладони – обе раны заживились, – Таков Божий суд?»...

   Быстро освободившись от сонной слабости, он встал и поспешил в студию, где схватил со стены смычок, скрипку и начал играть, и играл, покуда не онемели руки и не заныла спина...

   Возвращая инструмент на место, Холмс увидел мистера Грея, улыбающегося у стены:

   – Вы настоящий виртуоз. Давайте как-нибудь дуэтом, в Ист-Энде.

   – Разве что инкогнито, а то ведь – сами понимаете... Где Мориарти?

   – Не знаю.

   – А что пишут?

   – Ничего.

   – ... Я бы сейчас что-нибудь съел... А потом... Мне давно пора это сделать – навестить брата.

   – В столовой накрывают только в определенные часы, но на кухне всегда есть чем подкрепиться. Пойдёмте.

   Они спустились в цокольный этаж и сразу попали в просторную комнату, хоть и с низким потолком. По стенам располагались печи, поваренные верстаки, рукомойники, харчевики и шкафы для посуды, а в центре стоял длинный стол, столь благородного вида, что за ним могла обедать графская семья. Всё было комильфо: белая скатерть, белые свечи в начищенных бронзовых шандалах, удобные мягкие стулья, немецкие, скорее всего. Под ногами и на стенах красовалась восточного типа мозаика из разноцветных камней: лазурита, алебастра, мрамора разных оттенков.

   – Садитесь, мистер Холмс, я сейчас чего-нибудь соображу.

   – Верхняя столовая выглядит нищенский в сравнении с этой! Верно, тут вы потчуете наиболее почётных гостей.

   – Скорее никак не могу отделаться от привычки к абсурдным прихотям. Пока нашёл только хлеб и абрикосовое повидло. А, ещё камамбер и... нет, это дрожжи.

   – Хлеба будет достаточно, особенно если найдётся глоток вина. Любого некрепкого. ...... Вот спасибо. .................. Скажите, мистер Грей, у вашего Эжена не было ли брата-близнеца?

   – Не помню, чтоб он рассказывал о своей семье. Правда, не иначе как братцем он называл Фрэнсиса, лакея. Бедняга рвал и метал... А что?

   – Я видел другого человека... С таким же лицом, но жестоким. И глаза... И ручной скорпион... Его яд, как это ни невероятно, меня и вылечил... Я никак не пойму, насколько они реальны – эти призраки. ... Если вдуматься,... незнания нет. Все знают всё, только им это ни к чему, а я...... Мне пора.

   У самого выхода на улицу Холмса догнал Мориарти: «Я с вами!». Он вновь сам позаботился о транспорте, а по дороге рассказывал сон об арбузном дожде, после которого Лондон было не узнать. Розовые ручейки стекали в Темзу, в которой воды не было видно от тысяч плывущих в ней зелёно-полосатых бомб – беднота, веселясь, вылавливала их и уплетала. На мосту стоял кэб. Извозчику проломило череп, его кровь вместе с арбузным соком капала вниз. А лошадь умиротворённо хрупала корками...

   Так как товарищи с полпути телеграфировали в министерство иностранных дел о том, что клуб «Диоген» сгорел, у них появилась надежда дождаться Майкрфта к восьми часам вечера. Они коротали время на лестничной площадке выше той, на которой чиновный братец забренчал бы ключами. Озолочённый швейцар их не беспокоил. Говорили о клубах – какие они бывают, какая в них польза и какая это глупость.

   Наконец министр прибыл. Холмс, бледный, но решительный, спустился к только что закрывшейся двери и попросил Мориарти ждать его этажом ниже. Тот вздохнул, сошёл на два марша и, усталый, присел на ступеньки, вытащил из кармана «Серапионовых братьев» Гофмана и булку...

   Миновало около часа, вверху хлопнула дверь, но Холмс не шёл. Профессору ничего не оставалось делать, как идти на поиски, которые завели его на самую крышу.

   Холмс прислонялся плечом и виском к дымоходной трубе, смотрел с тоской на растворяющиеся в сумерках крыши:

   – ... Безнадёжно. Он отрицает всё, говорит, что я спятил, но не может доказать своей невиновности. И я не могу... Всё, я больше не сыщик: я не пойду против брата. ... Куда же мне теперь? ... Мистер Грей предложил кое-какое занятие, но оно мне не подходит: я привык к активности, к большим свершениям. Скажите-ка, профессор, не найдётся ли для меня места в вашей священной когорте?

   – Боюсь, что нет.

   – Не доверяете. Понятно. Ну, тогда я сам, – несчастный человек встал у самого края, смерил взглядом пятиэтажную высоту, – Жить в царстве Каина – позор!

   – Постойте! Всё не так!

   Холмс пошатнулся на смертельной грани, но удержал равновесие, вернулся к трубе, ошеломлённо глядя Мориарти, скорчившего довольно жалкую, виноватую физиономию:

   – Он не при чём – ваш Майкрофт.

   – Таааак, – выдохнул Холмс, – Советую скорей добавить, что доктор Ватсон жив и здоров!

   – Ну, по большому счёту, я ничего такого не могу сказать определённо: ни того, что ваш брат чтит закон, ни того, что ваш друг сейчас видит солнце: я же не Господь Бог...

   – Опять начинается!!!!!! Я тебя сейчас точно прикончу, лживая ты сушёная жаба!!! Даже умереть мне спокойно не даст!!!...

   – Разумеется нет!! Я всю свою жизнь посвятил сохранению чужой!...

   – Ладно, спокойно! Профессор, пожалуйста, ради Бога и Байрона, соберитесь и попробуйте быть максимально честным...

   – Да не вопрос. Вы готовы?

   – Готов!

   – Ъх. Говоря, что ваша деятельность мне нисколько не мешает, я конечно...

   – Врал!

   – Нда. Вы сорвали мне около тридцати сделок. В большинстве случаев услуги уже были оплачены; по справедливости я должен был бы вернуть деньги, но уже оказывалось не кому. Моя репутация безупречного спасителя шаталась, пострадало несколько моих людей, а самое скверное – по дну поползли шушуканья, будто я сознательно терплю ваше присутствие: нелепость полная, но бандиты – народ недалёкий и мнительный. Вроде как запахло бунтом изнутри, извне – дискредитацией. Вскоре сборная делегация от пяти крупнейших группировок довольно корректно, даже дипломатично сообщила, что в деле незамедлительного избавления от вас братва очень рассчитывает на мои недюжинные таланты. Неверное, мне стоило попросту удрать... Куда там! Честь фирмы и вообще! ... Задача, согласитесь, не из лёгких: обезвредить вас, не убивая, превратить заклятую вражду в лояльность...

   – Просите мне мою назойливость и распоспешность, но, коль скоро я могу вернуться к своему единственному призванию, то будьте так любезны – предоставьте мне дальнейшее разоблачение.

   – Не собираюсь я слушать дежурную галиматью про тщательно и долго разрабатывавшийся план. У меня последняя возможность быть понятым вами... Я не такой глупец и бездарь, каким прикидывался, но ум уму – рознь. Я аховый шахматист, зато хороший картёжник: неизвестность, неопределённость, спонтанность – мои родные стихии. Алфавит, который вы называете пляшущими человечками, я придумал в десятилетнем возрасте. Кинув клич среди вечно обиженной черни, я за треть суток собрал висельный компромат на 87 благонадёжных граждан, за полчаса выбрал из них тридцатку, за вечер сварганил липу, за ночь растиражировал числом 10 штук и раздал знакомым. Вы попали на Милвертона, а могли... В общем, дальше. Время ожидания, пока вы нападёте на приманку и зашевелитесь, я употребил на сбор сведений о вас. В этом мне помогли Джонатан Гриффин, о котором вам могли рассказать Дориан и Хетти, и Джордж Дэдрэй, моё раннее упоминание о котором вы не случайно пропустили мимо ушей. Говорят, он каждый месяц публикует в «Таймс» заметку не важно, на какую тему, но её заглавные буквы составляют фразу типа ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ ДЖОРДЖА ДЭДРЭЯ. Читатели безотчётно поддаются этому внушению, так что старик Джордж тоже вроде невидимки, к тому же он способен выдать себя за кого угодно...

   – Как Фантомас?

   – Нет, тот наряжается другим человеком, а этот ходит в своём облике, но умеет уверить кого надо, что он – не он, а тот-то имярек.

   – Гипноз?

   – Наверное. В добавок ко всему он обладает феноменальным нюхом. Незаметно посетив вашу квартиру, он рассказал мне, какие запахи являются для вас привычными и приятными. Зачем мне это было нужно? Обонятельные ассоциации очень крепки и эмоциональны, а я как за собирался поманипулировать вашими чувствами. Со сведениями от Дэдрэя я мог посылать в ваш хорошо устроенный, но плохо защищённый ум сигналы симпатии независимо от условий нашего с вами прямого контакта – хотя бы блокируя ваше навязчивое желание укокошить меня. В моих интересах было обрезать все ваши человеческие связи, но вы сами это сделали, едва возомнили, что вашей жизни что-то серьёзно угрожает. То, что уязвимым местом каждого являются его кровные родичи, очевидно, как вред курения. Ввиду вашего сиротства мне даже не пришлось гадать, на каком однофамильце следует остановиться, и в тактике общения я не ошибся: всякий, кто умеет говорить загадками, Холмс, убедит вас в чём угодно. Дальше я уже чисто прикалывался...