Текст книги "Слова на букву М (СИ)"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

   – Миссис Грей, – решил блеснуть по-своему великий прозорливец, но дал осечку.

   – Миссис Гриффин. В девичестве – мисс Мертон. Можно просто Хетти, – ответила женщина без видимой обиды и не отрываясь от работы. Холмс не сдавался:

   – Вы прожили с ним две счастливые недели, после чего он выдал вас замуж за своего лакея, да ещё имел наглость оставить здесь в качестве экономки или горничной?

   На этот раз миссис Гриффин подняла глаза:

   – Вы бы поступили именно так?

   – Я уже вижу, что ошибся. Очевидно, что вы довольны своим браком. А что вас держит в этом доме – пусть останется вашей тайной.

   – Я его приёмная дочь и единственная наследница.

   – Ух ты!

   – Мои настоящие родители ещё живы, но не хотят меня знать после моего побега в Лондон: думают, что я стала содержанкой или того хуже.

   – А вы встретили доброго малого, стали матерью семейства, но он (?) ............... Ну, как хотите...

   Ведя этот рассеянный диалог с миссис Гриффин, Холмс большей частью своего ума был занят совсем другим. Ещё при взгляде на часы он затребовал отчёта об ощущениях от ладоней, и доклад правой бросил его в холод своей бессодержательностью – рука словно онемела. Что это? Некроз!? Гангрена!? Глаза одновременного сняли гору с плеч, если так можно выразиться об уме и его событиях, но и задали новую задачу, трудней которой Холмсу не удавалось вспомнить. Правая рука, вчера горевшая изнутри, сегодня ничего не чувствовала, а всё потому, что рана абсолютно зажила. Нет, шрам остался, и два пальца немного покривились – уже навсегда, но на воспаление, незатянувшиеся разрывы тканей не было намёка. И единственным фактом, к которому, как к предположительной причине, можно было возвести этот феномен, являлось рукопожатие призрака...

   – Не подскажите, как мне найти мистера Грея?

   – Он в студии. Если вы в состоянии идти, я вас провожу.

   На солнечной стороне дома в просторной комнате располагалась настоящая художественная мастерская. Хозяин стоял у мольберта и срисовывал на загрунтованный холст какую-то девушку с фотографии, по всему виду довольный своей нелепой плоской мазнёй, даже не рисованием – а заполнением пустоты пятнами самых простых цветов. При этом он пересказывал стоящему рядом Мориарти светскую беседу:

   – Леди Рекстон, почему вы так упорно не желаете завести собаку? – Собака – это ребёнок, который неизбежно умрёт в десять лет. – Ну, к такому возрасту ничего лучшего от ребёнка и не ждёшь! ...

   Холмс: Позвольте прервать это словесное непотребство!

   Мориарти: О, Холмс! Вам уже хуже?

   Холмс: Напротив, профессор, мне дважды полегчало. Во-первых, я избавился от одного... как вы это вчера назвали, мистер Грей?

   Грей: Стигмата?

   Холмс: Да. Правая рука вновь мне верно и безболезненно служит. Во-вторых, вы, Мориарти, больше меня не заботите. Если у вас и были здесь какие-то документы, то за время моей отключки вы непременно их уничтожили, так что нужда вас пасти для меня отпала и я хотел бы простить мистера Грея уделить мне время для беседы с глазу на глаз.

   Мориарти: Ну, так я пойду прогуляюсь.

   Холмс: Смотрите не попадитесь на мушку к наёмникам моего брата.

   Мориарти (уходя): Я переоденусь.

   Грей: Подобную щедрость на распоряжения вам следовало бы проявлять исключительно на Бейкер-стрит. Или, говоря, как кокни: вы тут не в своём огороде.

   Холмс: Попытаюсь утешить вас пошлым каламбуром: я даже не в своей тарелке. ... Мне нужна ваша помощь.

   Грей: Едва ли я в чём-то разбираюсь лучше Шерлока Холмса...

   Холмс: Вы единственный знаете то...... Я несправедливо сейчас повёл себя с Мориарти: я жизнью ему обязан. Но я так и не понимаю, что он за человек. Потом я разрываюсь между интересом к нему и интересом... к вашему великому другу. Я видел его!...

   Грей (кивая на исцелённую руку): Я понял.

   Холмс: Расскажите мне всё от начал до конца: вы – и эти двое.

   Грей: Они не были между собой знакомы. Вы обрекаете своего биографа на пространное лирическое отступление сомнительной надобности.

   Холмс: Об этом предоставьте судить мне.

   Грей (откладывая кисти и палитру, борясь с волнением): Вернувшись поздним майским вечером домой, я не смог найти дорого человека, гостящего у меня с февраля. Последним местом, куда я заглянул, был чердак. Там я нашёл его... лежащим на полу... с ножом в руке и раной в сердце... Вокруг него, вместо крови растекалась вода, похожая на болотную, цвета эля, с запахом прелой коры, так что дух стоял, как в дубильне; половицы распухли и рыхло блестели, ... а мой друг... на моих глазах терял свой прекрасный облик, превращаясь в неузнаваемую мумию. Как ни велик был мой ужас, я заметил, что он, мертвец, успел надеть один из моих фраков и украсить пальцы двумя из шестидесяти моих перстней: с бирюзой и с аметистом. На стол он водрузил сак, набитый золотом и драгоценными камнями (всю мою коллекцию вытряс из футляров и свалил в суму, как кучу каштанов), рядом приложил записку на латыни: Люблю тебя. Спасайся. Я понял, что надо делать, но помедлил бежать, поднял свечу и взглянул на портрет – !...

   Холмс: Какой портрет?

   Грей: ............ У меня был портрет,... который старел вместо меня.

   Холмс: Где же вы его раздобыли!?

   Грей: Его написал мой знакомый художник, когда мне шёл двадцать второй год. Мне навнушали, что моя красота – это что-то чудесное и достойное боготворения, а я задумался о её мимолётности, представил заранее, как уродует меня время и прямо вслух пожелал, чтоб эту участь живого существа приняло на себя произведение искусства...

   Холмс: Какое нелепое заблуждение! Всякий материальный предмет страдает от времени.

   Тут солнце скрылось, лишь тусклая красная полоска застрявшего между домами луча виднелась на стене. Дориан Грей отошёл от мольберта, взял сигару из ящика, лежащего на каминной полке, раскурил, затянулся и принялся пытаться зажечь от сигары свечу, что, разумеется, никак не удавалось.

   – Вот и он примерно так рассуждал... Между вами есть сходство. Иначе бы я не стал разговаривать с вами, и сам он вам бы не явился. Не думаю, что тут что-то спиритуальное. Просто он, как и вы, обладал необычным складом ума: судил обо всём очень трезво – и вдохновенно; логично и непредсказуемо... И ничего общего с речениями папаши Шенди или парадоксами лорда Генри Уоттона, моего рокового краснобая...

   – Словоблуда.

   – сделавшего меня эстетом и...

   – Тем, что к этому причитается. Интимные подробности оставьте при себе. Вернёмся к портрету. Нет, позвольте мне: он более двадцати лет старел вместо вас – и вдруг его изменения обратились вспять; по мере того, как жизненная влага покидала тело вашего друга, картина приобретала первоначальный вид, а вы навёрстывали свой возраст. Это было больно?

   – Прежде всего я чувствовал страх и горе. Мне, однако, удалось выйти из ступора раньше, чем на мой единственный крик сбежались слуги. В собственном доме спрятаться нетрудно, а уходить незамеченными я научился давно. Майские ночи коротки. Я помчался со всех ног, к счастью, хорошо зная, куда именно направить стопы, и это было относительно недалеко...

   – Вы отыскали профессора; он натурализовал вас в качестве Джастина Невермора, эксцентричного и артистичного американца, выкупившего дом и часть имущества Дориана Грея на аукционе, устроенном, согласно завещанию, в пользу – ?

   – Вдовы Джеймса Вейна, живущей с двумя детьми в Чикаго, и мисс Хетер Мертон, разыскавшей своего ветреного возлюбленного ровно через два часа после его превращения из юноши в начинающего старца: счастливый случай в лице доброй проститутки привёл новую Герду в дом того же Мориарти, мессии лондонских головорезов и вообще покровителя всех гонимых. Завещание я составил примерно за неделю до этого кошмара по указанию Эжена и без лишних раздумий.

   – Вы вообще, по-моему, как-то не слишком раздумчивы.

   – Впечатлительность – вот ум художника. аукционе, устроенном, согласно завещанию, в пользу – ?Джастина Невермора, эксцентричного американца,

   – Вы, наверное, даже ботинки себе почистить просите афористично.

   – Это был бы высший класс!

   – Для лорда Уоттона и подобных пустозвонов. Мне же дайте, пожалуйста, другой повод ответить взаимностью на ваше уважение: говорите по существу.

   Рассказчик наконец зажёг свечи, бросил окурок в камин, взял новую сигару и сел в кресло:

   – О`кэй, попробую теперь так. Джеймс Вейн впервые настиг меня на выходе одного из пригородных притонов, где тусовались нарки. Сразу приставил ко лбу ствол, быстро объяснил, кто он такой, но я успел предложить ему прогуляться до ближайшего фонаря; там он подзавис: напоминаю, что в свои сорок два я выглядел нежной маргариткой. Вдруг его голова с резкостью жабьего языка приложилась к фонарному столбу; бедняга свалился замертво (в смысле, Джеймс), и передо мной возник чудесный избавитель, пронзающий мрак кобальтом своих очей. В моей тогдашней ситуации говорят либо спасибо, либо я бы справился. Я сказал то и другое. Он ответил: «Но надо же было как-то с вами наконец заобщаться» «Давно за мной ходите?» – спросил я. Он: «С вашей последней поездки в Париж». Я: «Влюбились?». Он: «Не только» – и повёл меня в сторону большого города, говоря на своём странном французском, что имеет одну острую потребность и никто на свете, кроме меня, не может ему помочь; это не стоит скольких-либо денег, не отнимает много времени, это трудно лишь назвать и сделать. Что именно ему нужно? – Смерть, собственная смерть. – Я должен его убить? – Нет, я могу предоставить ему подходящие для этого условия. – Почему именно я? – Потому что у меня такое лицо. «Вы не умеете говорить комплименты, – сказал я, принимая его за совсем свихнувшегося поклонника, – Мир стал иным, потому что в него пришли вы, созданный из слоновой кости и золота. Изгиб ваших губ переделает заново историю мира – вот так примерно ко мне обращаются». «Общие фразы, – выговорил он твёрже прежнего, – Зная хоть немного законы вселенной, скажешь это о губах любого человека, а уж то, из чего мы все сделаны, безусловно дороже любого золота». Я тогда предположил, что попросту не понимаю его, но буду не прочь пригласить его в гости. Я рассуждал про себя: сейчас мне очень нужен такой умелый защитник и оригинальный собеседник; а если ему осточертела его жизнь, вряд ли он покусится на мою. В общем, я ввёл его в свой дом как бесплатного квартиранта и за сутки привязался к нему так, что мог сравнить это лишь с моей многолетней близостью с Гарри, но я, сам не сознавая, как и в какой момент, стравил двух моих влиятелей, заочно, конечно: я пересказывал Эжену пассажи лорда Уоттона в надежде на опровержение – и как правило получал, чего хотел. Например, я заявил, что в наше время только бесполезные вещи необходимы человеку. Он попросил привести пример такой вещи. Я показал туалетный прибор чеканного серебра в стиле Людовика XV. Он сделал недоуменную мину: «Но это бритва – ею можно, кроме наведения марафета на щеках, разрезать бумагу, распороть ткань, перепилить верёвку; я однажды срезал на фиг вот почти такой же лишние волосы с затылка. При желании ею можно изловчиться почистить овощи или рыбу, накромсать хлеба или мяса, отточить карандаш. Да разве можно что-то острое назвать бесполезным!? А это зеркальце – им здорово подавать сигналы издали в хорошую погоду, проверять, всё ли спокойно с тыла и целы ли зубы. А это – какая-то чашка. В неё хоть молока налей, хоть чаю, хоть масла с фитильком, хоть под желе её пусти, хоть подставляй под кровь из носа или под град, чтоб сыпануть в шампанское. Всё это жутко полезные вещи. Но пусть меня назовут Кортесом, если они необходимы: если штука не греет, она – хлам». «Но он ведь очень красивы и сделаны из дорого металла» – говорил я; «Конечно, они чёрти-как красивы, – продолжал он топтать основы моей веры, – И мастер с торговцем огребли за них хорошую сумму. То, что вы сказали, Дориан, смахивает на загадку, отгадка которой – деньги, никчёмные и сводящие всех с ума». И всё в таком духе. Хотя иногда он словно не догонял, о чём речь. Так он не уловил ни малейшего смысла в призыве лечить душу ощущениями, а ощущения – силами души; уверял меня, что до него не доходит значение слова порок, а антонимом добродетели он всегда считал злодейство. Оговаривался, правда, что в молодости был склонен к нравственному экстремизму и перфекционизму, но это только обостряло его хроническую депрессию. Что же до поведения, то тут он совершено не заморачивался; понятие приличий его явно не грело. Он мог весь февральский день проходить в одних штанах, потом бросался в постель, как в озеро, не прекращая говорить о своей любви... к Богу. ... Наконец, я набрался духу и спросил, что он думает обо мне. Он печально нахмурился и вымолвил: «Вы живёте не по-настоящему, вы несвободны. Что-то большее, чем циничный и болтливый приятель, разлучило вас с естеством, и грознее мстительного матроса ваш враг-поработитель, но я затем и здесь, что встать между вами и ним, чем бы он ни был, впрочем, я знаю...». Меня пробрал озноб... Только один человек, кроме меня, входил в тайную комнату, где я хранил проклятый портрет – и выйти ему не было суждено. Я в очередной раз оглядел моего друга – сложение акробата, глаза крестоносца... Будь что будет. Мы поднялись на чердак, я снял завесу с портрета... На лице Эжена испуг схлестнулся с торжеством, и второе победило. Он подошёл почти вплотную к картине и, стоя ко мне спиной, спросил: «Вам известно, кто тут изображён?». Я отодрал сухой язык от сухого нёба и прошептал: «Я сам» – «То, что его рисовали с вас, ещё не значит, что это вы» – «Интересно! А что же ещё это может значить?» – «В ваш портрет вселился дух другого человека – Джона Грея, вашего отца». Тут у меня словно раскрылась вторя пара глаз. Двадцать лет мой портрет искажался – я расценивал это как отображение на нём моего увядания и нравственной порчи, но то, что я принял за изменение выражения лица на самом деле было трансформацией самой физиономии, незначительной, правда: всё-таки прямой предок... «Вы были с ним знакомы?» – спросил я, почему-то не чувствуя облегчения. «Да. Он хотел меня убить, но мои доброжелатели его опередили». Тут на меня (увы, не впервые) нашло то, что специалисты называют инспиративным аффектом: вместо ближайшего друга я увидел мерзавца, оставившего меня сиротой! Я сам не помню, откуда, выхватил нож, замахнулся – на этом моё покушение и закончилось: Эжен перехватил мою руку, заставил бросить оружие и толкнул меня к двери со словами: «Уйди, Люсьен, это уже не твоя война»...

   – Я близок к тому, чтобы начать путаться.

   – Мне самому осталось многое непонятным, а в тот момент я вообще обмер. Очнулся на кровати, рядом со своим защитником, по его лицу понял, что это был не страшный сон. Я спросил: «За что тебя возненавидел мой отец?». Он ответил: «Охотник не ненавидит зверя. Джон Грей был страстным охотником на людей».

   – О, что-то проясняется – серийный убийца! Не позавидуешь вашей наследственности! А кто такой Люсьен?

   – «А кто такой Люсьен?» – «Это ты, Дориан, – в прошлой жизни. Наш общий с Джоном друговраг (вот ведь словцо!), особенно, – прибавил, – мой». Затем он объяснил мне, что отец, вернее, его дух витал надо мной постоянно и искал, за что бы уцепиться. Портрет в полный рост, написанный с большим мастерством и чувством, ему прекрасно подошёл. Нестареющим он сделал меня не столько из желания услужить, сколько из соображений личной выгоды: я должен был оставаться узнаваемым и броским ориентиром, чтоб заманить в нужное место его вожделенную добычу. «И ты согласен на эту унизительную роль?» – вознегодовал я; он сказал: «Остальные пути мне заказаны. У нас был уговор с ним, и по-другому мне отсюда просто не выбраться... Боялся, что промаюсь дольше.». Я: «И что же ты сделал?». Он: «Я не должен ничего делать. Я буду ждать, когда он позовёт». С той ночи мой особняк превратился в камеру смертника, мудрого и стойкого, но время от времени я видел, как он тоскует, примечал, что он больше, чем прежде, думает и говорит о жизни. Помню, так он выразился: «Оптимист вспоминает её, как облачный день, пессимист – как звёздную ночь»; или ещё: «Деревья прекрасней всех земных существ: их мертвецы стоят с живыми рука об руку». Вам скучно? Скоро всё закончится. Всего пять дней............ В прихожей Мориарти я столкнулся с Хетти – и, прямо как в старинном романе, пал к её ногам в покаянных слезах, назвался себя чудовищем, превращённым в прекрасного принца и только что расколдованным. Она обняла мою голову, заплакала, и такими увидел нас Джеймс. О! я вызову на дуэль любого, кто назовёт Мориарти циником! И подпишусь тысячу раз под признанием его великим прагматиком: он тотчас отправил на Пикадилли разведотряд, вызвал к моим сокровищам ювелира-оценщика, а ко мне – психолога и лингвиста-репетитора, который двое суток прорабатывал со мной американские нюансы. Хетти всегда была при мне нежным другом. Мне не оставляли времени на скорбь; меня опекали, как младенца. И я действительно чувствовал себя не стариком, каким выглядел, а брошенным ребёнком – вернейшее подтверждение, что в портрете жил мой отец. Он меня оберегал, беря на себя как предназначенные мне болезни, травмы (мне случалось бывать в драках, но синяки и ссадины уходили на полотно), так и душевные потрясения. Двадцать лет – под наркозом! и вдруг... Мой первый завтрак: Хетти намазала булку маслом и вареньем; я откусил и застонал от наслаждения... Вот таким вот фениксом я через три дня разгуливал по Лондону, точнее, шёл на распродажу движимого имущества Дориана Грея, уже будучи новым владельцем его дома. Денег у меня оставалось совсем мало, я сумел выкупить только то туалетное серебро, о котором философствовал Эжен.

   – А портрет тоже ушёл с молотка?

   – Да. Теперь это была просто картина. Не обошлось без курьёза, весьма поучительного. Аукционист назвал лот, объявил начальную цену – 30 фунтов. Гарри Уоттон пропел из первого ряда: «Сорок!». И тишина!... Никому оказался не нужен этот смазливый негодяй. Даже мне... Гарри же вообще, что называется, дорвался: скупил все такни и вышивки, всю парфюмерию, кучу книг, интерьерных безделушек. Я скоро признался себе, что отправился на это торжище только из-за него, считая его последним близким мне человеком – вроде так он себя и вёл... На моём новоселье, обставленном, конечно, веселее, чем описывал давече Джеймс, он, Гарри подошёл ко мне познакомиться. Мы перекинулись парой фраз о Дориане Грее. «Это был очаровательнейший человек – пока не начинал говорить» – вот и всё, что заключил о покойном его лучший друг. Затем он стал являться повсюду в компании юного Альфреда Пула, строчащего на досуге подражания Теофилю Готье под именем Окассена де Бланшефлёра...

   – Тьфу!

   – Бог с ними. Я вернулся домой с любящей девушкой, которую нелегко было убедить в том, что у серийного убийцы Джона Грея не должно быть внуков. В конце концов она сошлась с... тоже странным, но более безобидным парнем.

   – Кто-то из группы Мориарти?

   – Да, химик.

   – А где он сейчас?

   – Понятия не имею. ... Я вообще его никогда не видел.

   – ... А у господина Эжена была какая-нибудь специальность, род занятия?

   – Он был профессиональным французским дворянином.

   – Угу... А вы сделались художником... Или фотографом?

   – ... Хотите анекдот? Встречаются Дик Шарп и Конан-варавр; Дик говорит, хвалясь своей винтовкой: «Брось, брат, свою допотопную железяку. Вот оружие будущего!». Конан сделал смышлёное лицо и отвечает: «Может, в будущем, когда мастера доведут эту штуковину до такого ума, что она сможет выпускать пару пуль в секунду, работая без перерыва минут десять, она и станет оружием, но пока что это чушь собачья. Пока ты ею дырявишь одного человека, я своим клинком раскромсаю дюжину, а то и две. Короче, само по себе ружьё – вещь хорошая, но твоё ружьё – это хреновое ружьё, а вот мой меч – это суперский меч!».

   – Это что, притча о фотографии и живописи?

   – Скорее о науке и искусстве вообще: последнее у нас уже весьма продвинуто, а вот первой – расти и расти.

   – Ох...

   – Да уж, вы-то на опыте знаете, что по пути науки одарённый человек вынужден брести, проваливаясь в ухабы неизвестного, с гирями усвоенных заблуждений на шее. А талантливый артист пролетает над его бедной головой на крыльях, который отрастили для него великие предки: Вергилий, Леонардо...

   – Прежде я считал искусство (литературу, например) чем-то исключительно декоративным, вроде фарфоровых и бронзовых статуэток, бахромы на скатерти или брелочков, но вы мне указали на совсем иную его функцию: оно представляет собой... понятийно-знаковый фонд, грандиозный, богатейший, пригодный для создания кодов в любой информационной сфере. ... В то же время это – одно из худших чудовищ, созданных человечеством! Всемирная тысячелетняя корпорация лжи!

   – Всё так, но... Ох уж эти мне конспиративные концепции!... Главное, вроде чем светлей голова, тем сумасбродней подозрение. Даже Эжен.... Представьте, он считал, что Вильгельм Завоеватель приплыл в Англию только затем, что спрятать здесь некую запретную книгу, которую кто-то на его родине хотел то ли уничтожить, то ли обнародовать.

   – Я совсем о другом...

   Холмса перевал гонг, загремевший под ногами, и не единожды, а настоящим пожарным набатом.

   – Мориарти, – в один голос определили собеседники и пошли вниз.

   Профессор пьяно шатался в дверном проёме столовой, раскручивал на пальце трость с резной ручкой из моржового бивня, видимо, призванного имитировать слоновую кость. Этот лицедей в своей наклеенной каштановой бородке и щегольском фраке мог выступить точным двойником лорда Уоттона, но предпочёл стать карикатурой на означенного джентльмена: в петлице пылала огромная орхидея, на щеке – след чьих-то напомаженных губ, его же собственные балаганно провозглашали: «Лечите печень абсентом, а мозг – афродизиаками!».

   Дориан Грей сорвал с его лица фальшивые волосы, засунул их ему за борт жилета и проскрежетал: «Ужинайте без меня».

   – А он так мне вас расхваливал, – говорил Холмс, ловко подцепляя вилкой обломок котлеты, – И знаете, он мне понравился: он сумел сделать правильные выводы из своего прошлого. И вообще неглупый человек. Здравомыслящий. Способный в конце концов поладить с самим собой – в отличие от вас. Вы рядитесь, играете разные роли не потому что прячетесь от убийц или полиции, а потому что лишь так вы и может кем-то быть: вы были премилой старушкой, по-своему обаятельным денди, вполне, должно быть, адекватным байронистом; из вас не получается только профессора Мориарти, сэр Джеймс Рональд Кинг.

   – Разумеется, – сотрапезник промокнулся салфеткой, – Вы не первый, кого так взбудоражила история французского подвижника. И кому нравится Дориан. Что-что, а это он умеет... Он вам рассказывал, как пробовал затесаться в вампирскую диаспору?

   – Доброго вечера, милорд, – Холмс с достоинством вышел из столовой, поднялся на второй этаж и, проходя по галерее, услышал крик миссис Гриффин: «Дэннис, бесёнок, сейчас же вернись!». Тут мимо пронеслась, похихикивая, какая-то детская тень, роняя на ковровую дорожку пену и капли, оставляя следы четырёхлетних ступней, сама же бесплотная, прозрачная. "Мистер Холмс, – подскочила Хетти с полотенцем, – Вы не видели!?... Айх!... – шлёпнула себя по лбу, махнула рукой, а сыщик безмолвно указал на стёжку тёмных удаляющихся пятен на ковре. Женщина издала ещё какое-то соответствующее междометие и продолжила погоню за своим незримым пострелом.

   Холмс затворился в спальне, подошёл к книжной полке, заглянул ниже разноцветных «Наобротов» и обнаружил следующие произведения: «Убийство как одно из изящных искусств» Т. де Куинси; «Метаморфозы» П. Овидия-Назона; «Искусственный рай» Ш. Бодлера; «Смерть Артура» Т. Мэлори; «Предания и предатели» Д. д`Артеза... Беллетристика... Он понимал, что нужно в конце концов забить эту дыру в полу своего священного чердака, чтоб не проваливаться на осмеяние всяким фиглярам, но не сегодня. Продвижения и без того велики – так называемое сверхъестественное... Чушь! Всё естественно! Если есть цветные люди, почему бы не быть и вовсе бесцветным? Орган зрения не так уже трудно обмануть. Вампиры? – Мало ли чем можно питаться! Возрастное застревание? Самопроизвольное воскресение? – Биологическая аномалия. Как и внезапное заживление... Вместо того, чтобы накапливать положительные знания, мы поддаётся пустым страхам... Майкрофт! Ватсон!...

   Во внезапном смятении Холмс отшатнулся от окна; почувствовав слабость и боль в левой руке, лег на диван. Ничего. Лестрейд отправил телеграмму – нью-йоркские копы снимут Морана прямо с трапа «Эльбы». К брату пойду сам. Завтра же.

   Проснувшись с голубями, великий сыщик попытался вспомнить ночные видения, не сумел, но не позволил себе унывать; оделся и отправился прямиком в студию. Расчет оказался верным: Дориан Грей уже развозил краски по холсту, правда, на сей раз разноцветные пятна казались гармоничней, сложней и понятней.

   – Вы рисуете по какому-то оригинальному методу, – заметил после обычного приветствия Холмс.

   – Сейчас – нет, – не поворачиваясь, ответил художник, – А вот когда придёт клиент... Я слишком хорошо знаю, как это неприятно – позировать. Автор моего пресловутого портрета ранее изобразил меня на десятке картин, и всякий раз, стоя или сидя перед ним, я чувствовал себя в каком-то вакууме, изъятым из собственной жизни. Моих же моделей я прошу не принять позу и сделать лицо, а вспомнить свои самые радостные мгновения и сосредоточиться на них. Создать портрет Элизабет Уоррен может кто угодно, но увековечить её счастье могу и хочу только я. Разумеется, человек не способен долго удерживаться в одном настроении, как хорошо бы оно ни было, поэтому я спешу и с натуры пишу лишь лицо, остальное – так, да оно ведь и неважно.

   – Но ваше первое увлечение – музыку – вы также не забросили, – рассуждал Холмс, прогуливаясь вдоль развешанных по стене и расставленных по полкам струнных и ударных инструментов, ностальгически замедляя шаг возле скрипки.

   – Да, раз в неделю я устаиваю концерт в одном мюзик-холле Ист-Энда.

   – Аттракцион «человек-оркестр»?

   – Вроде того.

   Взгляд Холмса остановился на рояле, задвинутом в угол. Пытливейший человек нашего времени просто не мог не приблизиться и не заглянуть внутрь музыкального устройства. В проволоках и молоточках он не нашёл ничего особенного, но вот внутренняя сторона чёрного крыла оказалась украшенной огамическим кольцом, вроде того, что окаймляло тарелку. Письмена были выцарапаны по лаку циркулем или шилом довольно давно, тем же орудием некто изобразил в центре кольца летящую ласточку. Поскольку Мориарти в своей так называемой тайнописи педантично следовал нормам английской грамматики и первые четырнадцать черт, направленных внутрь, тянулись значительно дальше соседних, означая заглавную R, Холмс сразу понял, с какого места следует начинать расшифровку. Через две минуты он озвучил: «Рейчел плачет о детях своих и не хочет утешиться».

   – Зачем вы туда полезли? – резковато спросил Дориан Грей.

   – Разве вы не нарочно открыли рояль, ещё вчера закрытый?

   – А позавчера, а в прошлую пятницу он тоже стоял закрытым?

   – Уклоняться бессмысленно! Сначала вы мне подсовываете расписное блюдо, потом – это. Тоже какая-то цитата, очевидно. Не бойтесь. Я уже не тот вчерашний непробиваемый скептик. Расскажите же, кто такая Рейчел, и что случилось с её детьми.

   – Рейчел – это ветхозаветная Рахиль, праматерь народа израильского. Стих, прочтённый вами, взят из Евангелия от Матфея; он подводит итог вифлеемскому избиению младенцев.

   – Так. То, что тут всплывёт какая-то кровавая история, я ждал, но зачем на рояле?... И причём тут птица?

   – ... Мистер Холмс, на дне вашего ума уже проросло зерно подозрения о том, что ни искусство, ни сотрудничество с профессором Мориарти не являются главным содержанием моей теперешней жизни. Я сильно нагрешил за двадцать лет и пытаюсь загладить свою вину... очень особенной службой. Я... – что-то вроде сторожа на складе крайне опасных предметов... Но вернёмся к Рахили. Ирод Великий, тиран на иудейском троне, узнал, что в городе Вифлееме родился некий будущий Царь, – об этом ему сообщили восточный цари-провидцы, идущие на поклон к Новорожденному. Венценосный параноик и изувер, если верить Евангелию, сначала велел этим царям разведать всё и доложить, а когда те проигнорировали высочайшую просьбу, цитирую: «послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже». Кого послал? Ну, видимо, войско какое-то, армию.

   – А что же родители этих детей?

   – Да! Ведь кроме беспомощных матерей с византийских икон и гравюр Гюстава Доре, у ребятишек должны были быть отцы, которые могли и за оружие взяться виду такого беспредела, а евреи ведь весьма чадолюбивы. С другой стороны, мог ли Ирод положиться на своих солдат – таких же евреев, как вифлеемцы, и отнюдь не таких же психопатов, как он сам? Какая сила принудила бы вменяемых людей к детоубийству? Да они скорее разбежались бы по пути или соврали потом.

   – Значит, никакого избиения и не было на самом деле?

   – К сожалению, было. Только сделали это не солдаты, которых Ирод всё-таки послал в Вифлеем, только с другой миссией... ...... Злодеяние совершили сами женщины.

   – Что?!!

   – С самого начала не рассчитывая на людей, Ирод обратился к магическому оружию массового поражения. В его кладовой хранилась одна из худших чёрных реликвий – полотно Филомелы. Это была балканская царевна, которую похитил муж её старшей сестры Прокны, похитил и изнасиловал, а чтоб жертва не могла обвинить его, он вырезал ей язык.

   – Да будь всё проклято!...

   – Однако Филомела выткала или вышила на полотне историю своего страдания и послала сестре. Та в мстительном порыве снесла голову родному сыну и зажарила мальчика мужу на ужин.

   – Чёрт знает что!!...

   – Боги превратили Прокну и Филомелу в соловья и ласточку – кого в кого именно, трудно сказать: Овидий пишет так, Аристофан – иначе. Главное, что эта тряпица с XV в. до н.э. гуляет по миру и, попадая в руки к женщинам, внушает им то же, что внушила некогда Прокне. Говорят, и Медея покрывала себе голову этим бесовским платком, когда убивала своих детей... В общем, Ирод послал с волхвами эту ткань в виде дара Богородице, но в Вифлееме кто-то стащил или выпросил у них ту тряпку, или они сами её выбросили, и началось... Армия Ирода еле успела спасти старших детей, способных обороняться и убегать от обезумевших матерей. Младенцы погибли сразу.