Текст книги "Слова на букву М (СИ)"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

   – Всё это ни к чёрту не годится.

   – Другой правды у меня нет.

   – А как же ваш прыжок в водопад? Так поступил бы только человек в состоянии последнего отчаяния!

   – Верите ли / нет ли – я всегда в таком состоянии.

   – Пусть. Но, как вы, такой противник кровопролития, вязли под крыло отъявленного убийцу, Морана? И почему же он в меня стрелял, если вы ничего не замышляли против моей жизни!?

   – Это уж к нему вопрос.

   – Простите!?

   – Повторяю сорок восьмой раз: я не претендую на роль демиурга. Моран, Милвертон, Дэдрэй, Невермор – автономные субъекты. Я просил их о некоторых услугах, но не мог ни запретить им импровизировать, ни, в конце концов, сделать вас бессмертным! Я пригласил полковника в Швейцарию, чтоб, увидев нас вместе, вы испугались. Второй и последней моей просьбой к нему был удар прикладом по лицу. Это случилось в гостинице. Что он последует за мной в горы, я не ожидал, и он шёл тайком. Что вы делали на смотровой площадке после моего свержения, я тоже не знаю...

   – Я заметил Морана раньше, чем он это понял, но я едва успел спрятаться на выступе. Он однозначно бы настроен меня прикончить!

   – Вас очень многие хотят убрать – для вас это не новость.

   – Но не Майкрофт!? Это-то вы выдумали?

   – Пожалуй, только это. Ну, и ещё про капитана Немо. Сегодняшняя «Таймс» клянётся подать в международный суд на исландский китобой «Ульм», этот корабль дураков и пьяниц, сообщивших, будто они видели крушение «Эльбы»...

   – Которая на самом деле уже подходит к Нью-Йорку?

   – К Рио-де-Жанейро.

   – Ааа! О! Вы купили целый лайнер... и вывезли на нём в Америку всё своё предприятие! Но что же Ватсон!?

   – Да пусть он сам вам и расскажет! тие!реику айнер поняле моего свержения, я тоже не имею понятия.йком. лял?

   – ... А начинали-то мы с малого, – промолвил, отздоровавшись с мистером Дарвелом, своим давним другом и чуть ли крестником, и глядя на нас, лорд Эдвард Гленарван, кумир всех мореплавателей и упование всех робинзонов, – Что скажете, Джон?

   – Сэр, это совершенно невозможно, – отрезал мистер Маглс, бессменный капитан знаменитого «Дункана».

   – Но надо же что-то придумать.

   – Само собой, сэр.

   Из нашей толпы навстречу лорду Гленарвану выступил лорд Ферфакс с несколько высокопарным приветствием и весьма драматично поведал о нашем злоключении. Прославленный шотландец, растерявший на океанских широтах изрядную толику навыков светского обхождения, ответил просто:

   – Дорогие господа, единственное, чего я сейчас хочу – это облегчить вашу участь, но вас слишком много, чтоб «Дункан» мог принять на борт всех. Предлагаю следующее: мы заберём дам, мальчиков младше десяти лет и стариков старше семидесяти...

   – Мне шестьдесят девять! – крикнул барон Ротшильд.

   – И отвезём в Англию. Джентльменам придётся остаться здесь. Мы снабдим вас оружием и походным снаряжением; за неделю пути вы доберётесь до Джеймстауна. Я напишу губернатору рекомендацию для вас, чтоб он вас устроил. Дальше вы можете ждать моего возвращения или покинуть остров на любом другом попутном корабле.

   – А денег вы нам дадите?

   – Денег у меня нет. Есть только золото и какие-то ценные камни. Я вручу их мистеру Дарвелу, который будет вашим предводителем.

   – А где гарантии, – подала голос леди Сомерсет, – что нас не отвезут на невольничий рынок в Марокко?

   – Если вас туда и отвезут, то разве что за покупками, – ответил в своём духе лорд Горинг, как раз подходящий к лорду Гленарвану, чтоб попросить его о чём-то шёпотом. В ответ на его слова тот строго и негромко (но я, стоя поблизости, расслышал) произнёс, качая головой:

   – Нет, сэр, мужчину определяет не то, с кем он готов целоваться, а то, как он ориентируется на местности и бьёт по цели.

   Огорчённому Горингу хватило ума не продолжать этот диалог.

   Дамы не обнаруживали особого энтузиазма, меняя дикий берег на незнакомое судно. Зато мы, двадцать мужчин, воспряли духом, наделённые восемью складными палатками и четырьмя мотками канатной верёвки, ружьями и пистолетами, порохом и пулями, огнивами и спичками, тёплыми плащами и шляпами, солью и табаком, сухарями и рисом, десятью фляжками рома, тремя котелками, пятнадцатью топорами и двадцатью ножами. Проводив «Дункан», мы разбили пробный лагерь с кострами. Дарвел собрал всех вкруг себя, показал карту острова, щедро выдранную лордом Гленарваном из большого атласа, указал на ней точку нашего приблизительного нахождения – бандиты ссадили нас на самом удалённом от столицы острова караю. Затем потомок Байрона наметил маршрут, расспросил каждого из нас о его опыте походной жизни, охотничьих успехах, познаниях в ботанике и географии. К ужину нам лорд Норфолк добыл крупную птицу, похожую на цаплю, а сам наш провожатый нарвал травы для бодрящего отвара (особенно в смешении с ромом). Насытившись, мы дружно выразили желание покурить, и поскольку наш мудрый благодетель оставил нам только одну трубку, затягиваться пришлось по кругу, как индейцам. Этот ритуал окончательно сплотил наш отряд в настоящее братство. Я мог бы сказать, что мы чувствовали себя героями приключенческого романа, если бы самая колоритная книга не оказалась блеклой по сравнению с реальными переживаниями.

   Утром мы двинулись на юго-запад. Началось одиннадцатидневное кочевье по безлюдному лесистому побережью. В целом странствие не оказалось изнурительным или опасным. Нам не угрожали нападения людоедов или крупных хищников. Вся наша забота сводилась к поиску площадки для привала и способа переправиться через очередную реку. Водные препятствия доставляли нам много труда. Приходилось то валить деревья для подобия моста, то проходить километры в поисках брода, один раз мы даже пробовали прыгать с шестом через сравнительно узкий поток, но это удалось только троим из пятнадцати рискнувших, а дюжина смельчаков, но, увы, не ловкачей искупалась поневоле. И всё же посылая порой реки ко всем чертям, мы были глубоко несправедливы, ведь они обеспечивали нас рыбой, питьевой водой и позволяли соблюдать минимальную гигиену. Хотя, как нетрудно догадаться, к концу странствия все мы были бородаты и порядком облохмочены.

   Давая себя искренний отчёт о прожитой жизни, я не могу назвать более счастливого времени, чем дни, когда я скитался по чащам Святой Елены в компании первейших богачей и аристократов Британии. Мы не только не знали уныния и печали, мы, как помнится, всё время над чем-то смеялись, без конца рассказывали истории, одну другой увлекательней и забавней, день ото дня проникаясь сердечным уважением друг к другу, а наши неизбежные ночные разговоры о прекрасной половине человечества, надеюсь, образумили лорда Горинга.

   Дикая природа на каждом шагу дарила нам открытия... Но чем мы были бы без нашего великолепного предводителя! Нет, конечно, среди нас было много бравых, крепких, находчивых людей, но по сравнению с Дэниелом Дарвлом мы выглядели (да и являлись) просто горсткой заблудившихся горожан.

   В часы ночного дежурства у костра или восторженной бессонницы я глядел в звёздное небо сквозь причудливое чёрное кружево тропических крон и мечтал написать роман о путешествии. Я непременно сделал бы это, если бы было возможно заменить поиски пиратского, фараонского или библейского клада поиском и обретением сокровищ в своей душе, а стычки с туземцами – конфликтом порыва и косности...

   На двенадцатый день мы спустились ущелье Джеймстауна, где по письменному ходатайству лорда Гленарвана нам предоставили отличные места в гостиницах.

   Через полторы недели в порт зашёл торговый корабль и увёз на родину всех моих новых товарищей, кроме Дарвела, который совершил, возможно, наибольшее благодеяние мне, спасая меня здесь от какой-то неотвязной печали.

   Спустя ещё полмесяца вернулся «Дункан». Радостно поднимаясь на борт, я увидел, как его хозяин прощается... с ним!... Он пожал руки Дарвелу, с улыбкой кивнул мне и спустился на берег, одинокий, сутулый человек в чёрном плаще, которого я видел прежде только раз – на перроне паддингтонского вокзала и потому едва узнал теперь; чьё имя тем не менее увековечил наравне с именем Шерлока Холмса.

   – Ну, так что, всё-таки вышел из меня профессор Мориарти?

   – С горем полам.

   – Его могло быть больше – горя.

   – Я ценю... Откуда же взялась четырёхсабельная литера?

   – Из каких-то дедовых записок. Почему-то мне она полюбилась...

   – Вот что! Вам осталось лишь придумать себе прозвище на букву М...

   – Давайте расходиться. Вы идите первым.

   – Я не поскользнусь в темноте – на ваших мозгах?

   – Метафорически – возможно.

   – Жаль, что вы... преступник.

   – Этого я и хотел. Всего хорошего.

   – Вертится на языке: не пропадайте, но ведь...

   – Может и не пропаду... Следите за новостями: если вдруг кто-то похвастает поджечь одновременно все государственные банки Европы, требуя, чтоб самураям вернули их игрушки, Рамзеса Великого похоронили обратно, а Рейхенбахский водопад переименовали в Оффенбахский, значит я ещё жив.

   ь самыски с рективами плексом й Мориарти неспеша выгружал из а унжноудь в обход его.е здаь

   – Жаль, что солнце ушло, – прокричал Мориарти, – Водопад без радуги – всё равно что жизнь без любви и поэма без смерти.

   – То, что обычно называют любовью уместно и обнаружимо как раз только в поэмах...

   – А смерть – неоспоримый атрибут жизни.

   Холмс стиснул зубы и уставился в блокнот, подбирая третье слово для прощальной записки. Сломанный резец он предпочёл бы выслушиванию подобных речей, безусловно неумных, но при этом почему-то очень содержательных и кажущихся важными вопреки своей вопиющей неактуальности. Спасибо, что хоть будто бы угроза промелькнула...

   – Здесь так трудно говорить.

   – Может, вам лучше тоже что-нибудь написать?

   – Если одолжите бумагу и карандаш.

   – Две минуты. ............................................................ Пожалуйста.

   Мориарти приблизился, взял с камня блокнот, заложенный на чистой странице, присел на корточки и стал черкать что-то левой рукой.

   Внешне он походил на поэта Шелли, если бы тот дожил до сорока с лишним лет, частично облысел и превратился в мизантропа. Его правая скула была интригующе намазана дешёвой пудрой, скорее всего маскирующей синяк: под глазом тоже припухло...

   Дописав, он выпрямился, протянул Холмсу закрытую книжку.

   – Кому передать?

   – Это вам. Удачи, – бросив эту фразу, Мориарти сорвался с места, разгоняясь, побежал к краю пропасти – и за край, три шага-прыжка сделал уже в пустоте, а затем полетел вниз. Последовавший за своим врагом до обрыва, Холмс успел увидеть, лишь как серое облако водяной пыли поглощает его чёрную фигурку, затем, недоумевающий, раскрыл последнюю запись в своём блокноте и прочёл три слова, набросанных неуклюжим чертёжным шрифтом: «Вас хотят убить»...

   Образ гения преступного мира безудержно рушился под действием неведомых сил, пока человек, снискавший столь ужасную репутацию, падал под действием силы земного притяжения. Ледяной клокочущий кипяток принял его уже мокрого до нитки и полумёртвого от страха и отчаяния. Мощный водоворот сначала вверг его в темноту, прижал к дну, потом выдернул обратно в бурлящий и ревущий свет, оттолкнул к каменистому берегу. Сам он не видел возможности близкого спасения, но вмешался некто, словно дежуривший у смертоносного омута и нырнувший, едва всплыла суконная клякса профессорской спины.

   – Ты что, позорник, вообще не умеешь плавать? – прозвучал словно с заснеженной вершины голос, трудноузнаваемый из-за мнимого двадцатикратого эха.

   – Умения летать с него вполне достаточно, – возразил кто-то другой над самым ухом.

   – Сколько пальцев? – на фоне размытых розовых пиков протянулась чёрная пятерня без большого. Всё ещё неспособный говорить, Мориатри повторил жест.

   – Аллилуйя! математик с нами! – бодро констатировал молодой мужчина, в котором падший во всех смыслах профессор наконец узнал Илая Тайфера, торгующего в разъезд медикаментами, мелкими измерительными и оптическими приборами и попутно шпионящего для большинства европейских государств.

   – Ты молодчина, Джей, – говорил его товарищ, вытирая Мориарти каким-то пледом, словно ребёнка после купания, – Тебя назвали в честь утопленника, утопленник в тебя инкарнировал, но ты переломил карму.

   Этого второго, собственно и вытащившего его из воды, профессор идентифицировал как Дэниела Дарвела, человека без определённых занятий, бродягу, везде умеющего устроиться. Если Трайфер словно сошёл со страницы Мопассана, то Дарвел казался героем сочинений Фенимора Купера или Роберта Стивенсона.

   Мориарти откашлялся, проморгался, осмотрелся и собрался что-нибудь произнести, но сверху послышались выстрелы, и все трое обратили взоры к злополучному обрыву. Тайфер приставил к глазам новейший бинокль, Дарвел растянул старинную подзорную трубу, Мориарти надел свои бронированные очки.

   – Кто это там? – спросил первый о несчастном, прижавшемся к скале, едва державшемся на хрупком уступе.

   – Шерлок Холмс, – ответил профессор.

   – Он сыщик?

   – Он умник.

   – Мыслитель?

   – Нет. Мыслители формулируют законы, которыми этот только оперирует. Бывают люди книжниками, бабниками, охотниками, лошадниками, а он вот умник.

   Дарвел вскочил:

   – Я пойду за ним.

   – Не успеешь, – сказал Тайфер.

   – Надо попытаться.

   Холмс дождался своего спасателя уже выбравшись на смотровую площадку. Последние лучи солнца обагряли лишь острия самых высоких гор.

   – Вы ранены?

   – Руки повредил... Вы местный?

   – Да, я здесь родился.

   – Можете проводить меня в тихий и безопасный уголок?

   – Поместье «Цигенкопф» вам подойдёт?

   – Если там можно спокойно и недорого отлежаться – вполне.

   Какое ещё поместье!? В худшем случае какой-то вертеп, в лучшем – нищенская гостиница для заблудившихся пастухов и незадачливых туристов. Провожатый вызывал подозрения излишним загаром и отесанным обращением, и раны он перевязал необычайно ловко.

   – У вас хороший английский.

   – Я жил в Англии, но там слишком низменно. Язык же здесь не позабудешь: слышен с каждой скамейки.

   – Вы проводник?

   – Отчасти. Бывает, хожу по горам в своё удовольствие. То и дело приходится кого-то выручать. Вас, к примеру, я заметил с другого склона, потому и добирался так долго. ... В вас стреляли. ... Всякое случается, и люди везде разные.

   Сошло бы за народную мудрость, но как-то чересчур стилизовано. «Слишком низменно» – что это? речевая ошибка или намеренная двусмысленность? Очередной расчет рисков не приносил успокоения, а боль в руках истощала нервные силы.

   В полной темноте они добрели до трёхэтажного строения, возведённого не менее двухсот лет назад. Внутри пахло овчиной, копотью, дрожжами, не слишком чистоплотными людьми, горела самодельная сальная свечка, на которую была надета, как плафон, бутылка из под шампанского с отбитым дном. Поперёк комнаты висела бельевая верёвка, увешанная мужской одеждой современного и приличного покроя, по разным углам спали пятеро взрослых человек, шестым был младенец в колыбели. Впрочем, это просто колыбель, не факт, что не пустая. Нашлась лежанка и для Холмса, а провожатый покинул дом.

   Отключиться удалось всего на несколько минут. Безжалостный ум продолжал работать. Он кричал в трубы рук и ног, что надо встать и выяснить, чья эта одежда из английского сукна, скорее всего чёрная, бесспорно уже виденная; что шанс выживания у врага хоть небольшой, но был. Просто сделать несколько шагов. Глаза уже достаточно привыкли к темноте. Возможно, он не так даже опасен, но непременно нужно выяснить. Холмс поднялся, подошёл к верёвке, упёрся плечом в деревянный столб, поддерживающий крышу, с великим трудом поднял руку, потрогал пуговицу сюртука, и ему показалось, будто в сердце, вместо крови, хлынуло под напором пять литров студёной воды. Он больше не владел ни эмоциями, ни речью, ни движением, ни реальностью вообще. На последних каплях адреналина он доплёлся до двери, распахнул её и провалился с порога в бесконечный огненный поток.

   – Что это с ним? Рановато вроде. И жара нет, – бормотал Дэниел Дарвел, прижимая мечущегося в бреду Холмса к кровати.

   – Это ломка, – отвечал Мориарти, – Наша нервная система устроена так, что любое движение тела должно вызывать боль. Мы не чувствуем её только потому, что мозг (или другая железа) регулярно вырабатывает анальгетики, очень качественные и в деликатных дозах. Однако если бездумно ширяться грубыми химикатами, как этот джентльмен, то организм теряет способность самоанестезии, и в конце концов незначительный ушиб может привести к болевому шоку. ... Пора его откачивать. Илай.

   – Чего?

   – Морфия, и побольше.

   Лихой коммивояжёр развернул кожаную книгу с ампулами, быстро отыскал нужную, затем шприц, а Мориарти и Дарвел тем временем готовили руку больного к инъекции, замечая, что она действительно вся исколота. После кое-как сделанного вливания стало видно, что страдания Холмса прекратились и он погрузился в глубокий сон.

   Мориарти осторожно вынул из колыбели какой-то белый лоскуток, обтёр им свою шею, голову, ладони, потом, под насмешливым взглядом Тайфера, брызнул какими-то духами и положил сложенную вчетверо тряпочку на подушку Холмса, прямо под нос тому. Ребёнка он всё-таки разбудил. Молодая женщина, шатаясь, вышла из темноты, взяла младенца к груди, не обращая внимания на вставшего подле неё ней постороннего человека.

   Ранним летним утром в безвестном доме на одном из подъёмов к одной из вершин швейцарских Альп Шерлок Холмс проснулся, оттого что его раненые руки кто-то взялся обрабатывать то ли йодом, то ли растворённым в воде перманганатом калия, то ли перекисью водорода, то ли джином, но истинным ужас заключался не в этом, а том, что его заклятый враг профессор Мориарти сидел у его изголовья. Впрочем, вид у злодея, чья верхняя одежда до сих пор сушилась на верёвке, был настолько домашним и безобидным, даже жалким из-за синяка на щеке, а самообладание Холмса всегда вызывало изумление, так что последний, мгновенно вспомнив события прошлого дня, спросил хладнокровно:

   – И что это было – вчера, у Рейхенбаха?

   – А вам никогда не хотелось умереть? – подумав, задал встречный вопрос Мориарти.

   – Нет. ... Правда, если бы я вдруг оказался вами, я не стал бы с этим жить.

   – Да, взгляни вы на себя моими глазами, вы бы точно...

   – Если в ваших глазах я заслуживаю смерти, почему вы не воспользовались шансом?

   – Убийство – это ваша навязчивая идея? Моя ненависть к вам, похоже, куда цивилизованней. К тому же сейчас у меня есть более сильный и жестокий враг, чем даже вы, и наоборот, а самое занятное, что это один и тот же человек, ну, или организация (вам ведь так больше нравится?) – в лице человека...

   Под этот разговор Дэниел Дарвел безмятежно поливал пунцовые петунии, разросшиеся в глиняном кашпо под странным стенным украшением – козьим черепом с посеребрёнными рогами. Илай Тайфер разложил товар из своего рюкзака перед содержателями дома.

   – Кто-то третий пытается уничтожить нас обоих?

   – Я не назвал бы его третьим. Он – выражаясь поэтично – альфа и омега комбинации, в которой вы так слепо застряли.

   – Это Моран? (синяк явно от приклада).

   – Моран тоже в связке, и у него есть своя инициатива, но не с него всё началось.

   Холмс погрузился в размышления. Зацепки он видел в словах «связка» и «комбинация»; они неизбежно и вскоре привели его к одном образу.

   – Это – четвёртая сабля?

   – Продолжайте, – лениво поощрил Мориарти.

   – Если герб вашей шайки – буква "М", составленная из четырёх скрещённых сабель, то напрашивается предположение, что есть кто-то четвёртый, о котором я пока ничего не знаю, но почти уверен, что его фамилия начинается на "М", как у остальных: у вас, у Морана и у покойного Милвертона. На меня он охотится по очевидной причине, на вас – желая занять ваше место на троне преступности. Я прав?

   – Отчасти.

   – Уточните!

   – Не хочу. Вы всё равно до него не доберётесь.

   – Так вы говорили и о себе самом.

   – И разве ошибался? Вы что, надели на меня наручники? или уложили в гроб? или узнали обо мне что-то существенное?

   – Всё что мне нужно знать о вас, я знаю.

   – Угу. Только напрасно вы и ваш...... так безоговорочно вписали меня в сабельную "М".

   – ... Мориарти – это псевдоним?

   – Естественно.

   – По-вашему, это важно? Ещё Шекспир сказал, что роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет, а от вас из-под любого имени разит кровью и...

   – Это запах ваших бинтов. Он вам подходит.

   – Кто четвёртый!?

   – Думайте сами. Его вы знаете лучше, чем меня, и уж точно – чем я – его.

   В уме Холмса побежала каталожная колонка антропонимов на букву "М", сверху вниз, потом снизу вверх, уже медленней, рывками; на глазах – если можно так сказать о внутреннем зрении – из слов выпадали буквы, в основном заключительные; на новом спуске колонка казалась бессмысленной россыпью графем, держался до конца только Мортимер, но вот его имя наполовину осыпалось, а мерцающее МОР взорвалось тусклыми искрами, а во тьме замаячило что-то невнятное и устрашающее, напоминающее о прошлой ночи.

   – Профессор...

   – Я не желаю говорить об этом выродке. ... Давайте лучше расскажу о себе, а то досадно даже, что человек, более всех на свете озабоченный моей персоной, располагает столь скудной и превратной информацией. Подозреваю, что это вас разочарует, но начну с того, что я вовсе не математический гений; я лишь сын математического гения. Наукой этой я занимался в угоду другим и с помощью сильного, упорного руководителя, остававшегося в тени. Да, я защитил диссертацию в восемнадцать лет, и тогда-то, выступая с благодарственным словом к учёной комиссии я внезапно понял, как мне отвратительно всё это: эти люди, эти правила... Всё, что было во мне, отторгало всё, что было вокруг. Я знал математику, но не имел к ней никакого отношения, кроме подобия идиосинкразии. Да, мне дали кафедру и толпу студентов, но я не мог думать о работе. Бывало, на глазах у семидесяти человек останавливался на каком-то уравнении и не мог понять, ни что делать дальше, ни что значат все эти закорючки. Моё увольнение стало вопросом недолгого времени, и покинул Кембридж я почти счастливым.

   – А ваш отец к тому времени успел умереть?

   – Нет, но ему было безразлично, что со мной происходит.

   – Великому, как вы сказали, математику, была неважна научная карьера его сына и воспитанника!?

   – Я вовсе не назвал моего отца каким-либо математиком. Он был ничем не примечательным лордом, а вам нужно всё-таки больше внимания уделять словам на букву "М".

   – Хотите сказать, что имели в виду... свою мать?

   – А кому ещё, помимо отца, я могу приходиться сыном?

   – Женщина-математик!?

   – Это у неё было наследственное, по женской же линии. Но мне досталось наследство мужское, тут уж ничего не поделаешь. ... Устроившись преподавателем на курсы повышения квалификации для офицеров, я завёл множество приятных знакомств и больше выслушивал рассказы моих учеников о заграничных походах, чем вдалбливал им правила расчетов. Наши герои быстро меняли репетиторов, но оставались моими приятелями. Отец не лишил меня карманных денег, а мать давно уже переселилась в склеп, так что я мог жить привольно, ни перед кем не отчитываясь. Но вот, в самый день моего совершеннолетия один из моих орденоносных учеников примчался ко мне в слезах: он проиграл чужие деньги. Вслед за ним в мой кабинет вошёл нотариальный клерк с пактом, завещанным от матери. Мы вместе с Мораном распаковали бумаги – и что же нашли? Перечень двадцати крупных баков и к каждому: план здания, схемы замков и ключей, наконец – код доступа к главному хранилищу!

   – Где ваша матушка могла такое раздобыть?

   – Да она же сама всё это спроектировала!

   – Но код любого сейфа устанавливает его владелец.

   – В свои изделия мама заложила такие комбинации, которые открывали бы дверь в любом случае, в обход установленного кода. Но мы это узнали позже, а в тот момент!... Бригаду сколотил Моран, я разработал план, если можно так сказать о том, что кое-как склеилось в моей голове по пути к банку Адмиралтейства...

   – Систему защиты Адмиралтейского банка создал Персиваль Нидли в 1949 году.

   – Ой, не светите мне в глаза, Холмс! Ваш Нидли просто выкупил у мамы её чертежи и выдал за свои. Но истинный зодчий таки-вынул из стены роковой камень – руками наследника. Моран расплатился с кредитором, с подельниками (кроме меня почему-то) и свалил в Индию. У меня появился новый – и последний – шанс на законопослушную жизнь, но... Нет, всё дело было в газетах. Я каждое утро читал об одном и том же: человек убил, был пойман и повешен. Или просто убил. Жену, брата, отчима, двоюродного деда, хозяина или хозяйку, новорожденного младенца... Постепенно мне стало страшно выглядывать в окно, мне казалось, меня окружают людоеды. Я по-настоящему заболел, а выхаживала меня бабушка, мамина мать. В полубреду я поведал ей об ограблении банка. Она вздохнула и сказала так: «Ждала я от тебя подобного поступка: кровь – кровь не отступает с края кубка»...

   – Профессор, всё это, конечно, интересно, и я впечатлён вашей родословной, но она не приближает меня к раскрытию личности нашего общего врага, поэтому...

   – Ещё как приближает! На мою жалобу о реках крови, стекающих в лондонскую канализацию из респектабельных домов и поэтических трущоб, моя бабушка, леди Байрон, ответила: «Чего ты хочешь? Мы живём в царстве Каина».

   Впоследствии Холмс признавался, что, услышав эту фразу, ощутил спазм в сердце. Мориарти же садистично умолк, заявив, что сообщил уважаемому собеседнику всё, что ему известно о человеке, загнавшем из обоих на Рейхенбахский обрыв.

   К вечеру, получив спасительную дозу морфия, Холмс, выглядящий так, словно его выкопали из могилы, снова вызвал на разговор врага, ставшего компаньоном. Тот начал:

   – У разума, точнее, у сознания, есть что-то вроде изнанки или второго дна. Всё, что там – оно ваше, вы это знаете, но не можете применить, потому что боитесь. Как вы росли? ... Ваша мать пропадала то в детской, то в аптеке, то в церкви; отец играл на бирже и в карты, обычно удачно, но по мелочи; каждый год умирал кто-то из ваших братьев и сестёр – это вытравило из вас естественную брезгливость к трупам. А какие у вас были забавы, кроме болезней и уроков?

   – ......... Истории, конец которых нужно было угадать. Он записывал их на бумаге, чтоб всё было по-честному, но эти записи тоже прятал, так что на каждую игру уходило от недели до месяца. ...... Потом он поступил в колледж, но присылал мне по почте первые половины историй, а вторые – куда-то в другое место. Это прекратилось, лишь когда я сам стал студентом. ............... Мы всегда были друзьями. ... У него нет мотивов! Это просто невозможно!!!

   – Мотивы... Что, если он, как и вы, досконально изучил преступность: направления, методы, имена, связи – захотел стать частью этого заманчивого, свободного мира, даже нашёл себе нишу, уже успел в чём-то поучаствовать, но идти дальше не смеет, потому что знает о существовании достаточно сильного ума, способного его разоблачить. Может быть, он – как и я (я не скрываю этого) – всеми фибрами, как говорится, ненавидит империю и, служа в каком-то министерстве...

   – Иностранных дел.

   – Вот! Готовит грандиозный саботаж, умопомрачительное предательство! Но и тут из-за вас ему скорее всего не удастся выйти сухим из воды, а жертвовать собой ради какой-то идеи он не настроен. Он должен убрать вас, чтоб раскрепоститься. Что-то подобное я испытывал к матери, но она умерла, когда я был ещё школьником...

   – Но за что ему ненавидеть империю?

   – А за что вы её любите?

   – Я люблю не её, а порядок.

   – Где вы его видите!? По моим понятиям, кругом лишь оголтелый произвол и бардак в шкуре тотального регламента! Чем такой порядок, лучше любой хаос. ... Один стремится разгадать загадку, но ведь другому может хотеться, чтоб разгадки не было вовсе, или – недурной вариант – чтоб она была никому не нужна.

   – Это не может быть Майкрофт!

   – Однако, четвёртая М.

   – Не фамильная!

   – Ну, и что? Может, его принципом было не единообразие, а доходчивость и адекватность. Это для меня он – мистер Холмс-старший. Пока вы не сказали, я толком и не помнил его имени: Майкл/ не Майкл – но для вас-то он – Майкрофт. Как, кстати, и для себя самого.

   – Охотясь за мной – он мне ж подбросил подсказку!?

   – Во-первых, детская привычка, во-вторых, это не столько подсказка для вас, сколько подстава для меня.

   – Впервые я наткнулся на сабельную монограмму лет двенадцать назад!

   – Значит, по меньшей мере, столько времени ваш брат ведёт двойную жизнь.

   – А пляшущие человечки тоже?...

   – О, вы уже бредите? – Мориати бесцеремонно пощупал лоб раненого; Холмс оттолкнул его руку своей окровавленной:

   – Обнаруженный мной архив вашей банды был зашифрован идеографическими рядами; знаки напоминали людей в необычных позах.

   – Имена моих сподвижников и история наших деяний клинописно запечатлена на глиняных табличках и затеряна (для вас) в шумерской коллекции Дориана Грея.

   – Дориан Грей мёртв.

   – Мир его праху. Нужную часть его имущества приобрёл Британский музей. У меня там много друзей. А у вас – нет.

   – Если бы я всё-таки их нашёл, я проанализировал бы химический состав глины каждой таблички и выявил сделанные в Девоншире.

   – Думаете, я не мог себе позволить заказать глину из Ирана?

   – В Англии и Германии есть специалисты по расшифровке клинописи...

   – Поскольку я в их число никогда не входил, мне пришлось изобретать этот код заново. И вы хоть представляете, сколько там таких черепков? Вам на осмотр половины не хватило бы оставшейся жизни. Видите? я не могу быть вашим врагом: вы мне ничем не угрожаете. ... Хотите ещё морфия?

   – .......... Хочу.

   Около полуночи Холмс нашёл в себе силы встать на ноги, растолкал Мориарти:

   – Давайте с самого начала! Черырёхсабельная М – это не ваша моногама, а моего брата, который более двенадцати лет, – тут проснулся младенец, вскочила его мать, и Холмсу пришлось продолжать шёпотом, – вынашивал план убить меня и стать во главе лондонской преступности. Кроме него самого, буква М символизирует вас, которого Майкрофт собрался сделать козлом отпущения; Милвертона, благодаря которому я вышел непосредственно на вас и на якобы поддельный архив; и, наконец, Морана, который, предав вас, взял на себя труд дважды спустить курок, устраняя для своего нового хозяина вас (конкурента) и меня (потенциального разоблачителя)...