Текст книги "Слова на букву М (СИ)"

Автор книги: Ольга Февралева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

LZXC

VBNM

   – А что, не так уж плохо, – проговорил Холмс, – Может, по бренди?

   – Может, мне ещё усы наклеить?

   – И так сойдёте. ... Только обслужите себя сами. И меня, если не трудно.

   Они заняли наше любимое место перед камином.

   – Надо отдать вам должное, профессор: может математик и лингвист вы никудышный, зато актёр – превосходный.

   – Это да. Моя обычная воскресная забава – вместе с дюжиной собратьев вломиться в какой-нибудь работный дом под видом отряда Армии спасения с благотворительной-де постановкой Шекспира или Шеридана.

   – Армия спасения – и театр? Абсурд!

   – Тюремщики не догоняют и рады нам до смерти, ведь мы забавляем прежде всего их, а с жильцами мы немного другим занимаемся – чем?

   – Пропагандой, вербовкой, надо думать.

   – Надо. ......... Какие планы на завтра?

   – Засиживаться здесь не стоит: будет странно, если миссис Холмс остановится не у своего первенца, а у посторонних людей, потом ведь здесь, признаться...

   – Проходной двор.

   – Но куда же мне – нам податься? ......... Я привёл вас в своё жилище, дал тут похозяйничать. Позвольте нанести вам контрвизит.

   – Окажете честь, – ухмылялся Мориарти.

   – Хорошо бы ещё что-то придумать с моими руками. ... В комнате Ватсона должна быть аптечка. Вы поможете мне обработать раны?

   – Попробую, но – сами понимаете...

   – Мне придётся забрать кое-что отсюда. Что у вас в картонках и сумке?

   – Ничего. Набивайте.

   – ... Как всё это странно. Вы не только не бросили меня, но и очень помогли. Я хотел скрыться, превратиться в никого, но вы подали мне лучшую идею, лучшую из возможных, благодаря которой мы так легко вошли в этот дом, хотя и не нашли здесь искомого. Спасибо. ... Я собираюсь завтра до полудня заглянуть в Скотланд-Ярд. Хотите – я попрошу Лестрейда отпустить ваших людей?

   Мориарти отпрянул, потом вскочил, яростно вращая глазами и шипя:

   – Мои люди – вашему Лестрейду – даже не снились!

   Затем он метнул недопитый бокал в книжный шкаф и захлопнул за собой мою дверь к величайшей досаде Холмса, вложившего в свой монолог и особенно в последнюю его часть всю задушевность и дружелюбность, на какие был способен.

   Мистер Холмс погрузился в тягостные раздумья. Дело в том, что, не смотря на свой непростой характер, он никогда ни с кем в жизни не ссорился, вернее, никогда не обижал тех, от кого зависел, и теперь был непривычно озабочен скорейшим примирением с Мориарти. К счастью, незаурядный ум, блестящее знание человеческой натуры, пара трубок и доза кокаина, наконец, пять часов относительно крепкого сна помогли ему найти решение. Едва забрезжил свет, он постучал в соседнюю спальню, затем, уже приготовив отмычки, попробовал открыть простым толчкомМоего архива здесь нет, ноил ший министром иностранных дел, хочет нас обоих пришить..ц – и открыл.

   – Как вы сметет врываться к даме!? – мисс Морпл уже в полном облачении и парике брилась, набросив на грудь наволочку.

   – Сегодня ночью я наговорил вам чёрт знает чего, профессор. Понимаете, я так долго считал вам тем, кем считал, что это стало вроде старого гигантского дубового серванта в чулане, который никак не сдвинешь с места. Вы решили, что я пытаюсь вас подловить, но – уверяю! – моё предложение было чистой инерцией, неуместным, но устоявшимся рефлексом, и в свете сказанного вам следует скорее положительно оценить моё к вам отношение: даже имея в виду, что вы тот самый одиознейший тип, я готов был встать на вашу сторону!

   Мориарти растёр тряпкой щёки – кроткая старушка обернулась желчной и страдающей приливами аптекаршей, зашедшей проведать хозяйство снохи.

   – С чего начнём? С перевязки или багажа?

   – С багажа, – ответил Холмс, желая отложить мучительную процедуру, но через полчаса, когда все вещи были упакованы, он вынужден был, закусив свёрнутое в жгут полотенце, предоставить свои ладони неопытному и недоброжелательному санитару. Впрочем, Мориарти справился неплохо, после чего помог спутнику побриться и одеться, причём под свою широкую юбку Холмс надел трое брюк, а к ним привесил с боков кое-какие мелочи типа бинокля, кобуры и микроскопа. На голову он водрузил кудрявый каштановый парик, превративший миссис Холмс в молодящуюся каргу.

   Часы пробили восемь. В это время миссис Хадсон обыкновенно подавала завтрак.

   В последний раз обходя своё жилище и не зная, суждено ли вернуться, Холмс коснулся рукой скрипки, висящей на стене, и вымолвил:

   – Теперь уж, верно, до конца моих дней – далёк он или близок – мне не удастся взять смычок. Проклятые раны!

   – Да полно! – ответил пудрящийся Мориарти, – Пара недель на родном кокаине – и заиграете, как Паганини!

   Спустились к столу.

   – Доброе утро, леди, – поприветствовала их миссис Хадсон, – Как вам спалось?

   – Сносно, – ответил Холмс.

   – Как в раю! – сладко вздохнула мисс Морпл.

   – А мне всю ночь что-то мерещилось. Могу поклясться, что слышала голос мистера Холмса и разные звуки, сопровождавшие его пребывание здесь. ... Мисс Морпл, признайтесь, вы – медиум!

   Холмс еле проглотил ложку овсянки.

   – Что таить – Господь позволяет мне порой слышать голоса бесприютных и страждущих духов. Хотите, я вызову вам вашу матушку или супруга?

   – Нет-нет, дорогая! Бог с ними.

   Профессор скрыл под салфеткой ехидную улыбку.

   Выйдя на улицу, спутник остановили два кэба. В один погрузился Мориати с багажом.

   – Я задержусь в полиции не дольше полутора часов. По какому адресу вас можно будет найти?

   – Пикадилли-13.

   – Кто же там живёт?

   – Джастин Невермор, мой самый перспективный должник.

   – А. Ну, до встречи.

   – Пикадилли-13, – приказал Холмс своему извозчику, – Желательно раньше вон того экипажа и как-нибудь в обход его.

   – Ясно, – ответил кэбмен и помчал по параллельной улице, сворачивая, куда нужно. Не прошло и десяти минут, как они подкатили к вышеозначенному дому, у которого ничего не подозревающий Мориарти не спеша выгружал из транспорта вещи. Громом средь ясного неба Холмс возник перед ним:

   – Помочь? – и рванул из его руки саквояж, но победоносный эффект был тут же испорчен – сумка раскрылась, из неё со звоном и плеском посыпались линзы и пробирки с реактивами.

   Ругнувшись самым неженственным образом, Холмс начал подбирать склянки.

   – Вас не пустили на скотный двор? – спросил, присоединяясь, Мориарти.

   – Он всё-таки жив!

   – Кто?

   – Ваш секретарь, Дориан Грей. Этот дом его дед купил у вашего ещё в двадцать втором году. Судя по кричащему псевдониму, взятому из сочинений маркиза де Сада и кумира декадентов Эдгара По, а также по обстоятельствам кончины мистера Грея, она была дешёвой инсценировкой, и теперь вы рвётесь к своему архиву, чтоб его уничтожить или с другими целями!...

   – Вопите потише! Легавый!...

   Двум гротескным дамам пришлось подняться перед подошедшим полисменом.

   – Что-то не так, офицер? – осклабился Мориарти.

   Патрульный пристально всмотрелся в лицо высокой худощавой вдовицы с орлиным носом...

   – Мистер Шерлок Холмс!? Здорово вы замаскировались, сэр! Помните меня? Это я прогнал Джефферсона Хоупа, убийцу мормонов, с места его преступления.

   – А...

   – А! Здравствуйте, дорогой друг! – влез Мориарти, – Вашу руку!

   – Ох, сэр! Меня ведь тогда оштрафовали на тридцать шиллингов!...

   – Что тут скажешь! Звери!

   – Да, – саркастично согласился истинный поборник закона, – Надо было премировать вас на эту сумму!

   – Могу я чем-то вам помочь, мистер Холмс?

   – Отнесите в дом наши вещи. Мне трудно: обе руки пробиты пулями.

   – Кошмар! Куда ж вы смотрите, доктор Ватсон? – упрекнул простодушный констебль.

   – Я делаю всё возможное! Если бы не мои заботы, мистер Холмс уже раза четыре был бы мёртв. И пусть он попробует это оспорить, – ответил профессор, сверля противника глазами.

   – Тут заперто!

   Мориарти подошёл и трижды ударил кулаком в дверь. Через минуту изнутри спросили:

   – Кто?

   – Кокто.

   Отворила миловидная стройная блондинка средних лет, безмолвно позволила войти и внести багаж, после чего властным жестом выставила полисмена, заперла двери и удалилась.

   – Ну, вот, – начал громко и провокационно Холмс, – резиденция эстетизма – глупейшей мании окружать себя вещами, не стоящими своего сырья и ничего не говорящими об их владельце, кроме того, что он богат, слаб всеми видами здоровья и чудовищно спесив!

   Посреди сумрачного холла главным источником света была круглая разноцветная лампа – одно из первых изделий прославленного впоследствии Тиффани – насаженная на длинное золочёное древко, зажатое и поднятое прямо над парадной лестницей рукой скульптуры, создать которую мог только сумасшедший. То был Аполлон Бельведерский, только одна половина его тела искусственно осыпалась, обнажив остов – настоящий человеческий скелет, непонятно как встроенный в мрамор (впрочем, это мог быть и лощёный гипс).

   – Эту статую лучше выставить на поле – ворон пугать! А это тут зачем? – указал Холмс на сноп белых лилий величиной с рождественскую ёлку.

   – Фитонциды, – прозвучало сверху, – чрезвычайно оздоровляют воздух в помещении.

   – А, здравствуйте, мистер Грей!

   – Здравствуйте, миссис Браун. И вы, миссис Блейк.

   – Мисс, – скромно поправил злобный лицедей.

   – Да не обманут вас наши костюмы! Позвольте представиться: я – Шерлок Холмс, частный детектив, а это – профессор Мориарти, Наполеон преступного мира.

   – Знакомое выражение. Помнится, так Бальзак называл своего Вотрена.

   – Бальзак называл Вотрена Наполеоном каторги, и я бы с огромным удовольствием!... – вместо словесного продолжения Холмс вперил в спутника красноречивый взгляд, но Мориарти отвернулся и направил луч фонарика на картину – превосходную копию с тёрнерова «Пожара в здании парламента», – Могу также представить вам вас самого – Дориан Грей, бессовестный распутник, доведший до самоубийства с десяток человек обоего пола, шантажист, контрабандист и поверенный профессора в его грязных делах. Если вы не хотите, чтоб я доказал всему миру, что вы живы и должны обществу пару шейных позвонков, сейчас же тащите сюда вашу подборку шумерских табличек!

   – Шумерские таблички? Это такие все искарябатьнные глиняные пластинки? Скучнейшая порода артефактов! Я их никогда...

   – ЪЪЪ! – провыл дёрнувшийся Мориарти, но было поздно.

   – Таак! Теперь-то вы спалились, дрогой профессор! Ваш архив всё-таки в Скотланд-Ярде!

   – Зачем же я рванул сюда?

   – Чтоб не пустить туда меня – вы же не думали, что я не знаю адреса человека с самой скверной репутацией в Лондоне.

   – Да мне безразлично, куда вы ездите и зачем, а вы гоняетесь за мной, потому что боитесь остаться один. Моего архива здесь нет, как нет его и в Скотланд-Ярде. Забудьте о нём. Привет, Дориан. Приюти нас на несколько дней: брат мистера Холмса, недавно ставший министром иностранных дел, хочет нас обоих пришить.

   – Обоих? Тебя-то за что?

   – Как смешно! – крикнул Холмс.

   – У тебя найдётся для нас человеческая одежда?

   – Только бархатная.

   Из-за чёрной ширмы, расшитой золотым виноградом, Шерлок Холмс вышел в батистовой сорочке с воротником, отороченным венецианским кружевом, сиреневом жилете в тонкую белую сеточку, застёгнутом на двенадцать ромбовидных пуговок, выточенных из лунного камня. Надеть халат из японского шёлка с огромным павлином на всю спину он не отважился, так что его собственные тёмно-песочные брюки, сшитые лет десять назад, остались видны.

   – Теперь вас туда точно не пустят, – с подобающей томностью изрёк Мориарти, качающий ногой в пурпурном кресле. Его наряд составляла тёмно-зелёная пара поверх атласного нефритового жилета; сорочка была простоватой, но муслиновой. Он понюхивал белую гвоздику.

   – Меня – ТУДА – пустят даже голого, даже в тигриной шкуре или обмотанного рыболовной сетью! И, глядя в зеркало, я серьёзно подумываю об этих вариантах.

   – Больше не о чем?

   – Остальное уже решено: с данной минуты мы с вами, уважаемый, неразлучны; вы поедете со мной сначала в Скотланд-Ярд, затем – в офис транспортной компании, которой принадлежит лайнер «Эльба»! Не пожелаете – я сам останусь тут и глаз с вас не спущу!

   – У вас стигматы, мистер Холмс? – вмешался в их очередную перепалку Дориан Грей. Он стоял, прислонившись к стене, едва заметный в своей странной одежде, скроенной в точности как арестантская роба, только из панбархата стального цвета. Выглядел он ровно настолько хорошо, насколько это возможно в пятьдесят восемь лет: глаза не замутились, морщины смотрелись благообразно на бритом лице, сохранившем правильность черт; в волосах золото напополам перемешалось с серебром.

   – Пароход «Эльба», – продолжил он, – собственность Северогерманской компании Ллойда, отчалил он и Саутгемптона. Возможно, вам придётся прокатиться туда.

   – Откуда вы знаете об «Эльбе»?

   – Из «Таймс», конечно, – ответил мистер Грей.

   – Сначала – в полицию. Потом посмотрим.

   – Эх, надо было остаться в юбке, – говорил Мориарти, качаясь в кэбе, – Всегда хотел дать Лестрейду руку для поцелуя.

   – ......... Вы знаете, что зелёные красители для тканей делают на основе мышьяка?

   – Нет.

   Инспектор, приплясывая, провёл двух франтов в свой кабинет.

   Лестрейд: Меня уже предупредили, мистер Холмс, что вы воскресли, но пребываете, так сказать, в состоянии Протея. Впрочем, кажется, доктор Ватсон, превзошёл вас в искусстве перевоплощения. Вот так костюмчик!

   Холмс: Где ваши глаза!? Это никакой не Ватсон!

   Лестрейд: А кто же?

   Холмс: Профессор Джеймс Мориарти.

   Лестрейд: Ха-ха-ха! Хорошая шутка! А где доктор Ватсон?

   Холмс: Давайте об этом чуть позже. Вы телеграфировали в Швейцарию, что разобрались с зашифрованным архивом и арестовали 30 человек.

   Лестрейд (скисая): Ну, да, но эти люди... Это... обычные люди, вполне приличные... обыватели, мирные граждане: учителя, врачи, клерки, торговцы, фабричные...

   Холмс: Друг друга, разумеется, никто не знает.

   Лестрейд: Знают. Даже многие знают друг друга, поскольку являются прихожанами одного магазина или потре... То есть... Ну, в поняли. У нас ничего на них нет, кроме этих ваших пляшущих человечков!...

   Холмс: Ясно. Пустышка! Отпускайте этих бедняг.

   Лестрейд: Опять же нельзя! В ваших, так сказать, шифрограммах каждый из них был обвинён в различных преступлениях: от кражи до убийства с особой жестокостью. Других улик, свидетелей – нет, но если кого-то кто-то называет убийцей, и это попадает к нам в руки, мы обязаны принять меры! Моё начальство в курсе всего! Это не шутки, мистер Холмс! В какое, чёрт возьми, положение вы меня поставили! И что мне делать с этой толпой перепуганных лавочников и писарей?

   Мориарти: Выпустите их под залог – скажем, 500 фунтов стерлингов.

   Лестрейд: За взятку, что ли?

   Мориарти: Почему? Вы вернёте деньги тем, кто после всего завершения разбирательства окажутся невиновными.

   Лемстрейд: А те...

   Мориарти: А тех, кто не в состоянии найти нужную сумму, продолжайте кормить за казённый счёт. Ещё пару недель, а потом гоните в шею, если больше ничего не накопаете.

   Лестрейд (ободряясь): Мы раньше не практиковали ничего подобного, но мне ваша идея нравится, сэр! Мистер Холмс, ваш новый ассистент смекает, что к чему!

   Холмс: Теперь о Ватсоне: есть сведения, что он отправился в морское путешествие на знаменитом пароходе «Эльба», несколько дней тому назад отчалившего из Саутгемптона. Но мой источник не слишком достоверен, и я хотел бы всё проверить. Для этого мне нужен ордер на ознакомление с последними учётными записями Северогерманской компании Ллойда. Вы можете выдать мне соответствующий документ?

   Лестрейд: Чего ж не мочь... Обождите минуток десять.

   Спустя полчаса инспектор принёс ордер.

   Ещё через тридцать минут Холмс и Мориарти засели в архивной комнате с видом на порт, отыскали и раскрыли список пассажиров самого быстроходного корабля в истории человечества – имя Джона Ватсона (билет N 001 038 каюта N7 II класса) было на своём месте. Но Холмс искал что-то ещё, и дурные предчувствия его не обманули: в числе 195 туристов оказался Себастьян Моран! «Нет!» – вырвалось у Холмса. Он в отчаянии закрыл руками лоб и глаза...

   – Бросьте убиваться, – сказал Мориарти, дав, однако, спутнику две или три минуты на его безутешное горе, – Сюда посмотрите.

   – Дэниел Дарвел... Это тот, о ком я думаю!?

   – Да. Тот, кто слышал вашу просьбу и недвусмысленно вызвался оберегать вашего друга от всех напастей. Вам надо знать, что мой кузен неоднократно был приглашён в телохранители к венценосными особами, но всегда отказывался: скучно – и предпочитал сопровождать географов и натуралистов в джунгли, пустыни или горы, населённые чёрт знает кем, так что можете быть уверены – что бы ни стряслось на «Эльбе», доктор Ватсон погибнет последним.

   – Нда? ... А вот тут ещё какой-то Дэниел Ретклифф... А вот и Дэниел Смит. А ваш троюродный мог назваться Фрэнком Мартином и вообще не сесть на этот корабль! Почему я должен вам верить!?

   – Потому же, почему обычно верят люди: потому что не можете знать.

   Дожидаясь обеда в комнате, предоставленной Дорианом Греем, Холмс подступил к книжному шкафу и нашёл на уровне своих глаз череду томов одинакового объёма и формата, но в переплётах разного цвета: слева они повторяли полосы перевёрнутой радуги, справа – вели ряд от коричневого и чёрного к белому через оттенки серого. Холмс вытянул чёрную книгу, обнаруживая своё угнетённое настроение, раскрыл и прочитал что-то о фамильных портретах, захлопнул, убрал, взял красную и обнаружил аналогичный текст на первой странице. Он предпринял ещё четыре опыта, но неизменно видел одно и то же, и, соответственно, заголовок у всех книг был одинаков в своей странности: «Наоборот».

   – Вот так библиотека! Двадцать экземпляров одного романа, хотя в разных обложках. Я бы не удивился подобному в мастерской переплётчика, а тут... зачем всё это?

   Увидав в руках Холмса две книги, серую и жёлтую, по первой из которых название извивалось тонкой золотой вязью, а на второй чернело крупным готическим оттиском, Мориарти вывез:

   – Два наоборота – верный путь к первообразу.

   – Глупости! – Холмс сунул книги на полку, нарушая цветовой строй, и в это момент снизу грянул гонг.

   Трапеза мистера Грея просилась на перо к Петронию: на первое бы суп из креветок, тушёные артишоки, на второе – поросёнок, мастерски слепленный из крепкого ливерного паштета, обложенный рисовыми шариками, обвалянным в кари, так что очень похожими на апельсины; между ними торчали стебли спаржи. Десерт, состоящий исключительно из фиников, уже стоял подле супницы, с другой стороны которой наподобие минаретов возвышались тонкие бутылки аперитива, ну, а между ними кустился букетик роз цвета морозной зари.

   Вот, какая беседа состоялись за столом:

   Холмс: В таком меню, мистер Грей, причуды больше, чем действительной гастрономической пользы, впрочем, вам, вероятно, сама идея прагматизма так же ненавистна, как нашему общему другу – идея порядка.

   Мориарти: Похоже на сервировку в дешёвой харчевне – по сравнению с тем феерическим пиршеством, которым мистер Грей ознаменовал собственную тризну. О, незабываемый триумф траура! Столы были накрыты чёрными скатертями, на посуде белели лишь тонкие каёмки. Из высоких чёрных ваз, украшенных креповыми бантами, свешивались, роняя увядшие лепестки, чёрные тюльпаны. Обнажённые негритянки разливали по бокалам из чёрного стекла портер и какой-то ликёр цвета ваксы, подавали трюфели, осетровую икру, подгоревший ржаной хлеб, черепаховый суп, шоколад... И всё это в полной темноте.

   Холмс: ТХХ!.... Кхъ-кхъ...

   Грей: Ффффф...

   Холмс Смотрю, вы не меня одного бесите, профессор.

   Грей: Смотрите в свою тарелку.

   Холмс: Моя тарелка интересна не столько своим содержимым, сколько декором – этим огамическим кольцом, и поскольку вы сами обращаете сюда мой внимание, то... Минутку...... ............ Богиня... ревнует... к пиру... орлов. Я верно прочитал?

   Грей: Да, но ваш суп скоро замёрзнет.

   Холмс: Мой основной рацион всегда составляла информация. Что означает эта фраза?

   Грей: Это цитата из трагедии Эсхила «Агамемнон». Когда ахейцы поплыли штурмовать Трою, на острове Авлида они увидели, как два орла напали на беременную зайчиху и вырвали из её утробы нерождённых детёнышей. Люди истолковали это как доброе знамение, обещание успеха в предстоящей войне, но Артемиду, сестру Аполлона, которого вы видел и у меня в холле, богиню звериного плодородия разгневало их злорадство. Она наслала непогоду на море и объявила, что до тех пор не прекратится шторм, пока предводитель войска не заколет на её алтаре свою старшую, но ещё безбрачную дочь. Что он и сделал.

   Холмс: То есть вы подсунули мне эту тарелку в надежде, что меня стошнит? У вас почти получилось.

   Грей: Я согласен – история Агамемнона бедственна и просто отвратительна, но для меня важно, что всё бывает... а rebours... vice versa – наоборот: спасением заячьей жизни можно выкупить человеческую. По крайней мере, со мной вышло именно так. Незадолго до моего перерождения я присутствовал на охоте и помешал стрелку убить этого зверька, кажется, даже оттолкнул ружьё. Оно всё-таки дало залп, но попало в загонщика и смертельно ранило его. Этот несчастный оказался не случайно на месте своей гибели: он тоже был своего рода охотником, только добычей своей мыслил меня, выслеживая меня, чтоб отомстить за свою сестру: она покончила с собой по моей вине. Позднее мой великий друг объяснил мне, что это дух лорда Байрона, любителя и защитника всей фауны, присматривающий за мной, поскольку я живу в его доме, вмешался в мою судьбу и избавил меня от ножа или пули Джеймса Вейна, а его, беднягу, – от греха кровопролития, и скорее всего взял на себя ответственность за его смерть перед престолом Царства Правды.

   Холмс: Всё это – прошу прощения – бабьи сказки, и вам, Мориарти, должно быть за них совестно.

   Мориарти: Да я-то ту при чём!? Сижу себе, жую...

   Холмс: Разве не вас мистер Грей назвал своим великим другом?

   Мориарти: Нет. Он так называет того, кто лёг в его гроб.

   Холмс: Он не лёг – его уложили. Я был в морге и поклянусь чем угодно: никто не отдавал свою жизнь за Дориана Грея. То, что вы выдали за его труп, успело лет десять проваляться в каком-то сухом и холодном подвале.

   Грей: Четырнадцать, если быть точным – четырнадцать лет, с 36-го года он пропокоился в могиле, потом, после того как по распоряжению барона Османа часть монмартрского кладбища была срыта, его мощи почти столько же времени хранились в дубовом саркофаге на чердаке Дома Воке. А потом он воскрес и нашёл меня.

   Холмс: Глагол ВОСКРЕС сильно портит вашу шутку, давайте о нём забудем.

   Грей: Это ключевое слово моей биографии.

   Холмс: Я больше не могу. Приятного аппетита, джентльмены.

   «Должна же быть в этом проклятом доме какая-то дурь!»

   Шерлок Холмс грохотал створками и ящиками напыщенного резного буфета. Постучал по стенке подозрительно неглубокой ниши, выявил потайную полость, взломал её перочинным ножом и достал ларчик из чёрного оникса с тонкой позолотой. К его крышке крепились три шнурка, унизанных стеклянными шариками, да ещё с серебряными кисточками на концах. Ярость рационалиста не знала предела: ну, на черта здесь эти побряушки!? Он оторвал их и бросил за диван. Вскрыл шкатулку и увидел внутри остатки гашиша, засохшего, окаменевшего, как подмоченный порох. Отваженный экспериментатор, Холмс выдолбил себе комок величиной с фасолину и рассосал его.

   Последнее проглотил, уже шагая по лестнице с твёрдым намерением отыскать архив Мориарти и в полной уверенности, что он где-то на чердаке. Открыл единственную дверь и решительно вошёл в просторную тёмную комнату. Его нога увязла. Он упал в мягкую толщу высокого мха, покрывавшего здесь весь пол и нижнюю часть стен. От тёмного живого ковра исходил вкусный запах леса. Несколько тяжёлых светлячков взлетели из заросли. Самого медлительного поймал ртом крупный ёж и проглотил. Тотчас и без того светлые острия его колючек загорелись переливчатыми огоньками. Превратившись в живую лампу, зверёк по-беличьи, только не так прытко вскарабкался по замшелой ножке на письменный стол, оттуда продолжил свою охоту, хотя больше трёх букашек съесть ему не удалось.

   Холмс перевернулся на спину и разглядел свисающие с потолка сталактиты, по которым тоже ползали светлячки. Стены облюбовали улитки, каждая величиной с хомяка. Совсем близко внутри мха что-то встрепенулось и волнообразно поползло к углу, где кустился папоротник и щетинился хвощ, колыхая над собой растения – так могла сделать прячущаяся в траве змея.

   Сыщик сел, снова взглянул на стол и заметил невообразимую перемену: вместо одного стула было уже два – один напротив другого. Ёжик занимался своим делом – вскакивал на задние лапы и пытался схватить светляка.

   Кое-как Холмс уселся на ближайший стул. На столе перед собой он нашёл листы чистой бумаги и птичье перо, какими писали наши деды. Ещё не подняв глаз, он понял, что с другой стороны на втором стуле сидит другой человек. Его присутствие не пугало, трудно было лишь решиться взглянуть не него в упор, но, сделав это, Холмс испытал окончательное облегчение. Он увидел худощавого брюнета того возраста, в каком человека последний раз называют молодым. Черты лица были тонки и остры, в глазах словно горел природный газ сквозь толстые мелкогранёные линзы синего стекла. Его руки спокойно лежали на краю стола, кисть на кисти. Ёж подкрался понюхать его пальцы, и он ласково погладил зверька по носу.

   – Моё почтение, любезнейший! – заговорил с ним Холмс, – Вы, как я понимаю, тот самый герой, впустивший в своё сердце нож ради того, чтоб Дориан Грей начал новую жизнь? Отрадно, что мой дедуктивный метод действует даже в отношении привидений. ... Знаете, зачем я принимаю наркотики? – Они отбивают удивление, ощущение нереальности.

   – Да, это очень мешает, – тихо ответил призрак, кивая, – Я знаю. Но вам не будет нужды в зельях, если вы перестанете смывать свои сны. Они приучат вас верить...

   – И отучат сомневаться! Нет, это не для меня! ... Как я могу принять то, что вам удалось, пробыв двадцать восемь лет мертвецом, вернуться к жизни!? Как такое возможно!?

   – Тело есть материя, ансамбль химических соединений, а жизнь – это преходящее свойство вещества, она возникает в подходящих физических условиях и с Божьего благоволения. Земной климат пригоден для жизни, а Бог многомилостив.

   – Так, ну, и каков же алгоритм... воскресения?

   – Тут главное, чтоб не было лишней жидкости. Я всегда любил воду, как мы часто любим то, к чему не причастны. Не помню, чтоб хоть раз в жизни испытал жажду; вытираясь после купания, вешал почти сухое полотенце. Даже потел я не по-людски, а как стекло, зелень и камни. Зарыли меня чистый солёный песок на пригорке, а сверху положили глину: в ней хорошо растут люпины...

   – А умерли-то отчего вы?

   – Я замёрз. Не стал топить камин, уснул и не проснулся.

   – Так-так! Значит, не было ни интоксикаций, ни механических повреждений организма; он просто законсервировался. С чего же пошёл обратный отсчёт? Нет, не говорите! – Оказавшись на воздухе, тело стало очень постепенно впитывать их него влагу, восполняя её утраченный запас. Но мы объяснили пока только как вяленый труп превратился в, скажем так, свежий. Это происходит с отмоченным изюмом. Но, сознание-то, друг мой! Где оно было все эти годы и как оно вернулось? Я, впрочем, не буду настаивать на том, что человек, жертвующий собой ради Дориана Грея, пребывал в полном и здравом уме. Может быть, вы были вроде того, что африканские аборигены называют зомби, а евреи – голем? Вроде того, что описано в романе «Франкенштейн»? Хотя, там, кажется, всё-таки действовало вполне разумное существо...

   – Я вернулся в своё тело таким же, каким его покинул, может даже лучше, поскольку успел подлечиться от грехов.

   – То есть вы как бы просто перешли из одного места в другое, словно вернулись из долгого путешествия в заброшенный, но пригодный для житья дом, причем, по собственной доброй воле, ради спасения заблудшей души?

   – У меня остался непогашенный долг. Я думал найти моего кредитора в Царстве Правды, но он ждал меня здесь, – последнее слово прозвучало так веско, что можно быть понять «здесь» как «в этой вот комнате».

   – Вас что-то связывало с хозяином этого дома ещё при жизни. Хотя вас разделяет порядочное время. Рискну предположить, что вы – сын прошлого века, хоть, пожалуй, и самого его конца, тогда как Дориан Грей, прославленный некогда своей нетленной юностью, прожил вполне обозримый срок, родившись в 1823-ом, 10-го ноября, если мне не изменяет память, так что в год вашей первой смерти он был ещё ребёнком... Уж не отец ли вы ему?

   – Нет.

   – Да. Слишком мало общего во внешности... Вы думаете, я не отдаю себе отчёта в том, что вас в действительности нет здесь и не может быть?

   – С кем же вы говорите?

   – Сам с собой. Вы лишь продукт моего бреда.

   – Такой умный человек, как вы, мог бы не цепляться за расхожие упрощения. Отчасти вы правы: та небольшая часть моего существа, что заняла участок здешней трёхмерности, держится тут благодаря притягательной энергии вашего изменённого сознания, похожей на магнитное поле. Я вынужден искать средства для общения с вами в вашем понятийно-знаковом фонде: мой собственной сюда уже не переправить, или же вы – слабый некромант. Однако кое-что здесь от вас не исходит, вам не принадлежит, на вас не действует вполне, а жаль.

   – Наш разговор слишком долго пребывает в бесполезной мистической области. Вы можете что-нибудь рассказать о профессоре Мориарти?

   – Он вам нравится.

   – Это хорошо?

   – Позитивно.

   – Может статься, что мой брат угомуазали брату!? изировать своему брату. о, если вы этим не воспользуетесь?собственной сюда уже не внестикое-то пространство хочет моей смерти и готов её добиться?

   – Как ни прискорбно, да.

   – Спасибо за компанию, – Холмс встал и протянул через стол руку для прощания с вызывающей фразой, – Удивите меня!

   – Попробую, – призрачный собеседник поднялся в свою очередь и пожал живую руку, что было куда более чем просто ощутимо – по всем мышцам и костям Холмса пошла звонкая, жаркая дрожь, тусклая мансарда взорвалась в его глазах многоцветным сиянием, вызывающим восторг на грани разрыва сердца и мозга.

   Развеяв в пустоте полдня своей сверхординарной жизни, Холмс приподнялся на кровати и первым делом нашёл глазами циферблат – 7.10... Наскоро сгребая в кучу аргументы в пользу того, что время – вечернее, не преминул отметить усталость в глазах своей сиделки, той самой молодой привратницы. Она шила что-то детское, поблёскивая то иглой, то тонким обручальным кольцом.