Текст книги "Лето в присутствии Ангела"

Автор книги: Ольга Тартынская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Пьеса была сыграна живо, в легком музыкальном сопровождении, актеры пели каждый в меру своей одаренности, Мещерский же блистал в своих партиях. Да и драматический талант его оказался порядочным: он был вполне убедителен в роли обольстителя вдовы. Публика осталась довольна, все с шумом обменивались впечатлениями и никому, конечно, не пришло в голову искать связь с жизнью. Только Лизавета Сергеевна ни жива ни мертва, продолжала сидеть на своем стуле, теребя остатки веера. По счастью, никто в суете не обратил на это внимания, и она, побледневшая и осунувшаяся в одночастье, поспешила укрыться у себя. Первой мыслью несчастной женщины было не являться больше перед гостями, сказаться больной. Однако ей не хотелось огорчать детей, особенно Машу в день ее именин, не хотелось омрачать им праздника, а Лизавета Сергеевна знала, как важно для них именно ее участие в маскараде, важно было показать костюмы. К тому же Петя готовил фейерверки и тоже хотел похвастать свои умением. Нужно было собрать все душевные силы и дожить до конца праздника, по возможности его не испортив.

Бледность шла к ее костюму как необходимый элемент. Палаша всплеснула руками, увидев хозяйку, наряженную Звездой.

– Батюшки-светы, Звезда, как Бог свят, Звезда! Красавица вы наша ненаглядная.

Продолжая причитать и приговаривать, она помогла барыне зашнуроваться и укрепить головной убор на прическе. В маскарадах несколько правил более всего были неприятны Лизавете Сергеевне: требование непременно изменять голос, говорить всем «ты» и признаваться в любви. Но все теперь искупалось возможностью спрятать под маской и лицо, и мысли, и настроение.

Когда хозяйка спустилась в зал, все кругом пестрело самыми замысловатыми фигурами. Казалось, со всего мира собрались народности: были здесь турки, греки, еврейка, черкешенка, непременно хохлушка, испанский кабальеро и даже американский индеец, а кроме того звездочет, колдунья, фея, русалка и прочая, прочая. Зеленое домино резвилось вовсю: интриговало и объяснялось в любви направо и налево.

– Маска, я тебя знаю, – прошептал Лизавете Сергеевне звездочет с длинной седой бородой и остроконечным колпаком на голове. За очками она увидела насмешливые и умные глаза Волковского. – Звезда, ты должна быть моей, ибо я – старейший и мудрейший среди всех астрологов и звездочетов Надир-абу-Сир-ибн-фаттах!

Грянула музыка приглашенного по случаю именин оркестра, маски закружились в вальсе. Лизавету Сергеевну подхватил звездочет, который несоразмерно седой бороде подпрыгивал и выделывал комические па. Его дама едва поспевала за ним, она озиралась по сторонам, пытаясь кого-то разглядеть в толпе. Зеленое домино кружилось в объятьях демонической личности в черном плаще на красной подкладке. Лицо демона в белом гриме пряталось под черной маской.

– Маска, я тебя знаю, – пропищала черкешенка в ухо Лизаветы Сергеевны, которая отбилась, наконец, от прыткого кавалера и продолжила поиски. – Маска, я тебя ну просто обожаю! – и она ускакала дальше в своих новеньких башмачках.

– Едва опомнившись от бурного танца, Лизавета Сергеевна столкнулась с колдуньей, которая таинственно поманила ее к себе. Наклонившись к растерянной женщине, колдунья гнусаво прошелестела:

– Я знаю, кого ты ищешь. Он здесь, но вас ждет беда. Да-да… – и она ускользнула, растворившись в толпе.

«Что же это? Что?» – бедная женщина совсем потеряла голову. Она вздрогнула, заметив, что к ней приближается демоническая фигура.

– Маска, ты грустишь? Отчего, ведь я люблю тебя? – крылья плаща промелькнули перед взором опешившей Лизаветы Сергеевны, и демон исчез, однако она успела разглядеть под широким боливаром светлые пряди волос Александрова.

Все кружилось перед глазами, маска одна за другой появлялись и исчезали в толпе. Лизавету Сергеевну хватали за руки, шептали что-то на ухо, подхватывали в танце. Звуки французской кадрили вывели ее из оцепенения. «Ответ!» – мелькнуло в голове. Она до сих пор не узнала Nikolas, но в этот самый момент взгляд ее уперся в высокого арапа, наряженного в белые шальвары и тюрбан. Арап танцевал с черкешенкой, которая старательно тянулась на цыпочках вверх, чтобы положить на плечо ему ручку. При звуках французской кадрили арап раскланялся с визави и решительно приблизился к Лизавете Сергеевне. Она безжизненно протянула ему руку.

Они молчали некоторое время, волнуясь и собираясь с мыслями.

– Прелестная маска, я жду решения своей участи, – наконец, услышала дама чуть дрожащий голос Nikolas. – Станешь ли ты моей путеводной звездой?

– Вам прекрасно удается роль соблазнителя, но я должна вам отказать. Не задавайте вопросов: между нами пропасть, которую мы никогда не преодолеем. Простите. – Все силы бедной женщины ушли на эту речь: голос ее пресекался, дыхания не хватало, и вот-вот готовы были хлынуть слезы. Она почувствовала какое-то судорожное движение, так напряглись мышцы Nikolas. Он задержал дыхание, затем медленно проговорил:

– Это ваше последнее слово?

– Да, Николай Алексеевич, и больше не мучьте меня, это так больно! – она высвободилась из объятий застывшего Мещерского и поспешила в сад, где охлаждались разгоряченные танцами гости.

«Все кончено, – будто даже с облегчением думала Лизавета Сергеевна, сидя на скамейке, спрятанной среди кустов и деревьев. – Вот и все. И лето заканчивается. Мои мальчики уезжают, и Nikolas, верно, уедет теперь с ними. И жизнь пойдет своим чередом, как прежде. Тихо, спокойно…добродетельно…» Но мысль о том, что придется вернуться в прежний мир, где нет любви, этого неповторимого хмеля юности, нет Nikolas, а значит, нет счастья, окончательно добила и без того израненную психику Лизаветы Сергеевны, и она разрыдалась, сорвав маску и уже не заботясь, что кто-то ее может увидеть.

Стояла августовская ночь, луна только всходила, но небо все было усыпано мелким хрусталем звезд, они таинственно мерцали, будто подавали неведомые знаки из других, запредельных миров. Теплый ветерок умиротворяюще шелестел в листьях деревьев, в траве, ласково касался мокрого лица плачущей женщины. Вечностью и покоем дышала эта ночь, будто пыталась сказать: «Все хорошо, мир прекрасен, жизнь возможна и без любви, все суета, мирское, тлен… Все пройдет, останется этот сад, это небо. Смирись, живи, как эти деревья, эти цветы… Смысл в том, что ты живешь, так живи! Все мгновенно, все мимолетно в человеческом мире, а земля и небо, и звезды вечны…» Так шелестела ночь, утешая и успокаивая.

И неожиданно эту благостную тишину разорвал грохот, и на хрустальную ночь обрушились ослепительные букеты фейерверков и пляска шутих. Лизавета Сергеевна не помнила себя, не помнила времени, погрузившись в безнадежное, мертвенное оцепенение, и в этой вспышке цветового безумия она углядела символ: да, земная жизнь человека так ничтожна мала и мгновенна, как этот фейерверк, но она может быть и так же яркой, сияющей, ослепляющей все вокруг, пусть даже на миг. А ночь зовет раствориться в тишине, стать растением, травинкой, не ведающей человеческих страстей. Что же выбрать? Впрочем, она этот выбор, кажется, уже сделала…

Молодежь высыпала из дома к озеру, где устраивались фейерверки. Лизавета Сергеевна с трудом добрела туда, но разделить общее ликование не могла. Арапа здесь не было, не было его и в зале, куда направилась молодая женщина. Она расспросила детей, был ли Мещерский за ужином, никто не мог ничего сказать. Праздник близился к концу к величайшему облегчению Лизаветы Сергеевны. Татьяна Дмитриевна настигла ее, поднимающуюся к себе.

– Ma shere, ты нездорова? Где ты была? Когда вы с Nikolas не явились ужинать, Волковская с видом всезнайки сделала «тонкое» предположение, что вы уединились где-то. Она весь вечер раздражает меня своими предсказаниями, играет в прорицательницу Ленорман. Как ты ее терпишь, Lise?

– Мы дружны с Юрием Петровичем, что делать? Душа моя, прости. Все после, хорошо? День выдался нелегкий, не сердись.

– Хорошо, хорошо. Иди отдыхай, я тоже валюсь с ног.

Лизавета Сергеевна отослала горничную и сама разделась. Она смотрела на предметы, окружающие ее: склянку с духами, баночки с помадой и румянами, серьги, браслеты, веер – все с туалетного столика, а также кресла, занавеси, комод, кровать, печные изразцы и будто возвращалась в привычный, обыденный мир откуда-то из другого, волшебного края. Праздник кончился…

Она долго плакала и не могла уснуть. Потом (ей показалось, только задремала, на самом деле проспала часа два) проснулась резко, будто от толчка, с колотящимся сердцем. Уже рассвело, у кровати стоял окровавленный доктор.

– Простите, Лизавета Сергеевна, я никогда бы не осмелился тревожить вас ночью, но случилось несчастье.

– Мещерский? – вырвалось у нее.

– Да. Дуэль.

– Он ранен? Как серьезно?

– В… сердце.

– Он погиб? – еле выговорила женщина.

– Нет. Это чудо, но бедный юноша еще жив.

ГЛАВА 5

После был восстановлен ход событий, и выяснились подробности злосчастной дуэли. Время и место назначены были гораздо ранее, после очередной ссоры Nikolas с Александровым. Вызов был повторен, когда Мещерский нечаянно подсмотрел поцелуй. У молодых людей хватило такта не вмешивать в историю сыновей Лизаветы Сергеевны: те ни о чем не догадывались. В секунданты вызвались Сергей, со стороны Мещерского, со стороны же Александрова, конечно, Налимов. Изначально они не были настроены слишком воинственно, и оставалась надежда на примирение. Однако накануне дуэли случилось нечто, приведшее Nikolas к отчаянной решимости. Исчезнув посереди праздника, он прежде смыл краску и поменял платье, затем вызвал на разговор противника. Тот с жаром подтвердил готовность драться. Секундантов предупредили, осталось договориться с доктором. По дуэльным правилам полагалось присутствие оного. Состоялся малый совет, без дуэлянтов. Когда доктор убедился, что примирить дерущихся невозможно, он решил по возможности облегчить их участь, предупредив мучительные ранения и долгую смерть.

Пара пистолетов Кухенрейтера обнаружилась в багаже Налимова. Крауз распорядился обточить пули под стволы, вместо мелкозернистого и полированного пороха, который был припасен у Налимова, потребовал раздобыть обычный винтовочный, зная по опыту, что полированный не всегда вспыхивает. Доктор посоветовал дуэлянтам ничего не есть до поединка: «Натощак внутренности более упругие, да и рука вернее».

Положили стреляться на шести шагах, Мещерский настаивал особенно. Крауз потребовал усилить заряд, что очень удивило присутствующих. Доктор объяснил, что на шести шагах промахнуться весьма трудно, а раны сквозные исцеляются легче, и пулю не придется вынимать. Все меры предосторожности были приняты, никто, кроме участников, не догадывался о дуэли, и рано утром, когда клубился туман, они встретились на поляне за Круглым озером. Гусарские сабли с накинутыми на них доломаном и сюртуком, служили барьером. Исполнив по форме призыв к примирению и услышав глухое «Драться!», секунданты подали сигнал сходиться. Даже сквозь туман было видно, как бледны дуэлянты. Мещерский не спал двое суток, рука его дрожала. Александров решил выстрелить в сторону, но случилось непредвиденное: Мещерский вдруг бросился навстречу пуле и упал, роняя пистолет и прикрывая рану ладонью. «Я не хотел, – испуганно бормотал Александров. – Я не хотел! Зачем он? Зачем…сам…»

Доктор и секунданты склонились над раненым. Было очевидно, что пуля прошла насквозь в области сердца. Крауз прощупал пульс: «Жив! Невероятно». На тропинке предусмотрительно была оставлена коляска доктора. Мещерского подняли, со всякими предосторожностями погрузили в экипаж и шагом повезли к дому. Теперь предстояло самое сложное: сделать так, чтобы никто из домашних и многочисленных гостей не узнал о дуэли, последствия которой могли быть гибельными для всех ее участников. Через садовую дверь Мещерского внесли в дом, а затем в его комнату. Вот тогда доктор и направился к Лизавете Сергеевне, чтобы обсудить с ней дальнейшую стратегию. Положение раненого оставалось предельно опасным, еще неясно было, сколько он проживет, насколько близко к сердцу прошла пуля и задето ли легкое.

Когда Лизавета Сергеевна, наконец, осознала, что юноша жив, голова ее сделалась ясной, рассудок вытеснил все ослабляющие чувства, как это всегда бывало, если что-то случалось с детьми. Она решительно поднялась, накинула блузу и платок и начала распоряжаться. Прежде всего хозяйка потребовала осторожно перенести Мещерского в ее комнату, затем вызвала к себе Александрова. Тот явился, изрядно потрясенный, и с рыданиями упал к ее ногам.

– Простите, простите меня! Я не хотел, я стрелял в сторону. Спросите доктора, ведь это он сам! Простите, о простите, иначе я застрелюсь!..

Лизавета Сергеевна молча и холодно наблюдала страдания молодого гусара. Наконец, она разомкнула уста:

– Вы немедленно покинете мой дом. Доктор одолжит вам коляску до почтовой станции. Собирайте вещи, я не желаю больше видеть вас здесь. Прощайте, – она отвернулась, закусив губы.

Александров медленно поднялся и сгорбленный, уничтоженный поплелся к двери. Внесли Nikolas, положили на кровать. Он по-прежнему был без сознания, с лицом зеленоватого оттенка.

– Все здесь… – Лизавета Сергеевна окинула взглядом утомленных, встревоженных людей. – Самое главное: никто не должен догадаться, что произошло нынешней ночью. Пока все спят. Надо растопить печи и сжечь окровавленное белье. Скажем: было сыро, я решила просушить комнаты.

Сергей бросился исполнять. Из покоев Мещерского принесли кровавые простыни, разожгли в печке огонь.

Налимов, помявшись, спросил:

– Как же со студентом? Коли умрет?

– Не смейте так говорить! – сквозь зубы прошептала Лизавета Сергеевна, но тут же опомнилась. – Простите, я теряю голову. Пока положение Николая Алексеевича не ясно, мы должны сообщить всем, что он уехал вместе с Александровым. В мою комнату никого не впускать, я что-нибудь придумаю… Никто, еще раз повторяю, никто, в особенности дворня, не должен знать и даже догадываться, что с ним… Он уехал! Я сама и, конечно, с вашей помощью, Иван Карлович, буду выхаживать Nikolas.

– Это при благополучном исходе, – задумчиво произнес Крауз, который сидел у постели Мещерского и держал его за руку, слушая пульс. – К тому же вам не справиться одной, ведь кроме всяких процедур, которые, допустим, я исполню, потребуется постоянная сиделка, на ночь и день. Одной вам не продержаться.

Лизавета Сергеевна задумалась. Тут вмешался Налимов:

– Я мог бы как-то помочь…

Крауз усмехнулся:

– Чтобы ваша дама заподозрила вас в ночных визитах к нашей дорогой хозяйке?

Налимов покраснел. Доктор поднялся:

– Но прежде неплохо было бы убедиться, что бедный студент выживет. Я отправляюсь за саквояжем, а вы, сударыня, распорядитесь принести водки, ее нужно много. Ну, и воды, конечно, побольше. Еще корпии, полотна…

Налимов взялся сопровождать Сергея в поисках необходимого. Лизавета Сергеевна осталась наедине с раненым. Она уже не сдерживала себя, слезы лились по ее щекам и падали на бледное лицо Nikolas. Она целовала его родинки, которые стали более заметными, гладила волосы. Затем, разрезав ножом, сняла с Мещерского обожженную порохом и окровавленную сорочку и бросила ее в печь. Кровь уже остановилась и запеклась на ранке, которую полногтя отделяло от сердца.

– Ты будешь жить, слышишь? Ты будешь жить, – шептала бедная женщина, поливая слезами рану и целуя бездвижное тело возлюбленного, его бледные, сомкнутые губы…

Когда все необходимое было собрано, в доме уже началось шевеление. Лизавета Сергеевна выслала Сергея и Налимова, еще раз мысленно восхвалила себя за догадливость: все утренние распоряжения она сделала накануне, и ее не должны побеспокоить. Доктор промыл рану, наложил повязку. Затем несколько смущенно предложил:

– Его надо бы раздеть, ну и что-нибудь легкое, рубашку долгополую, так удобнее… А еще лучше без всего.

– Иван Карлович, не смущайтесь, – твердо произнесла Лизавета Сергеевна. – Я сейчас – просто сиделка. Я буду делать все! Распоряжайтесь.

Общими усилиями они раздели юношу донага, оставив лишь нательный крестик, доктор еще раз прощупал пульс.

– Удивительно! Пуля прошла наискось, не задев легкого. Это везение, удача. Теперь все будет зависеть от сил организма, от желания выжить. Самое страшное – это лихорадка. Жар возрастет. Следите за этим. Будет много пить. Я приготовлю питье. Обтирайте уксусом все тело, оборачивайте в мокрую простыню… Авось, выживет. Два дня еще ничего нельзя будет сказать наверняка.

Он собрался уходить, чтобы не вызвать лишних толков. Да и пора было переодеться и отдохнуть после трудной ночи. Уже на пороге доктор с сомнением покачал головой:

– Тяжко вам придется. Горничная ваша болтлива?

Лизавета Сергеевна развела руками:

– Где вы видели молчаливую горничную? Я попробую ее застращать, только это и подействует. Впрочем, она добрая девушка, поймет.

Крауз все не решался оставить ее одну.

– Задерните полог на кровати от любопытных глаз. Ах, да! Где же вы будете спать, ваше ложе занято?

Лизавета Сергеевна грустно улыбнулась:

– Ну, положим, спать почти не придется. Я устроюсь в креслах, они вполне покойны.

Доктор улыбнулся ободряюще:

– Теперь я вижу, что вы справитесь. Когда больной придет в себя, пришлите за мной.

Он ушел, а Лизавета Сергеевна долго смотрела на дорогое лицо, потом поднялась, зажгла лампаду у божницы и опустилась на колени перед иконами. Она молилась истово, крестясь и подолгу замирая на полу, прижавшись к нему лбом, будто все силы, всю душу вкладывала в эту молитву. Ничего не слышала и не видела, кроме светлого лика Спасителя, с мукой и мольбой вглядывалась в строгие черты. «Прости, прости его, Господи! Дай ему жизнь, не карай, он не ведал, что творил. Прости, пусть вина ляжет на меня. Если нужна жертва, отними у меня мою любовь, только пусть он живет. Дай ему жизнь, Господи! Он такой юный, глупый, как дитя, прости его, Господи. Грех? Да, грех. Только он еще не понимает этого, Господи. Верни его, верни к жизни. Пощади, не карай. Ты милосерден, Ты справедлив, Господи! Спаси его, спаси…» Она долго еще лежала на полу в забытьи, пока не услышала слабый стон.

Мещерский по-прежнему был без памяти, но уже меньше походил на труп: на лице появились краски, однако, хороший ли это знак, или, напротив, дурной? Пока ничего нельзя было сказать.

Посидев у постели, Лизавета Сергеевна решительно приступила к делам. Она осмотрела все вокруг, чтобы уничтожить оставшиеся следы рокового поединка, укрыла плотнее больного одеялом, задернула полог и только потом вызвала горничную. Заспанная девушка явилась не сразу: после праздника дом пробуждался очень медленно. Лизавета Сергеевна начала издалека:

– Палаша, скажи, ты предана мне?

– Ох, матушка, да можно ли иначе? Благодетельница, красавица, доброты небесной… – привычно запела девушка.

– Постой. Значит, ты любишь меня?

– Да как же не любить, ангела такого?

– Хорошо. А могла бы ты ради меня пойти на жертву?

– Хоть сейчас! За матушку нашу родную живота не жалко!

– Очень серьезную жертву? – почти зловеще произнесла Лизавета Сергеевна, что заставило Палашу несколько поколебаться.

– Матушка, не пугайте! Неужто моя жизнь кому-то понадобилась?

– Нет, хуже. Тебе придется хранить тайну! И если ты проговоришься хоть однажды, я тебя продам, не задумываясь, Волковским.

Палаша, крестясь, рухнула на колени:

– Матушка-благодетельница! Чем прогневила? Зачем немилость такая? Я буду молчать, как Бог свят!

Хозяйка сжалилась, наконец:

– Палаша, если ты не сохранишь в тайне то, что я тебе сейчас открою, будет очень плохо мне, моим детям, доктору, а главное, пострадают наши гости. Налимов уже был на Кавказе, его снова сошлют, и он наверняка будет убит. Сергея и Nikolas арестуют, выгонят из университета и еще что похуже… От одного твоего неосторожного слова!

Палаша в ужасе округлила глаза и зажала рот ладонью, будто боялась, что если произнесет хоть слово, теперь же сбудутся все эти мрачные пророчества.

– Никто не должен знать, ни одна живая душа, ты понимаешь меня? – Лизавете Сергеевне пришлось даже встряхнуть остолбеневшую девку. – Никто не должен знать, что Мещерский не уехал, а лежит здесь, – она отдернула полог и снова еле удержалась от стенаний. – За ним нужен уход, и ты мне поможешь. Мы не дадим ему умереть, он не должен умереть… И не задавай никаких вопросов!

– Горюшко-то какое! – прошептала Палаша и тут же снова зажала рот ладонью. С искренней жалостью она смотрела на безмолвно распростертое тело юноши.

День выдался пасмурным. Определенно, лето повернуло к осени. Когда Лизавета Сергеевна, дав горничной все нужные указания, отправилась в кабинет принимать старосту, пошел дождь, и похолодало. Затопили печи, это было кстати. Хозяйке предстояли испытания весь день. Сначала – поздний завтрак, на который собрались все сонные и вялые. Это тоже было кстати: не столь заметна мрачность и молчаливость участников утренней драмы. Однако отсутствие Мещерского и Александрова восполнить было невозможно. Волковская не преминула поинтересоваться у своего соседа Налимова:

– А что, мсье Александров до сих пор почивает?

Налимов покраснел и метнул взгляд в сторону хозяйки. Та с готовностью перехватила разговор:

– Да, я не говорила вам, что Мещерский и Александров уехали? Сегодня рано утром. Впрочем, они давно условились, только отыграли водевиль и уехали. Какие-то дела…

Владимир удивленно поднял брови и хотел что-то сказать, но матушка пригвоздила его взглядом к стулу.

– А! То-то утром была какая-то возня, лошади, суета! – догадался один из московских кузенов.

– Да, и я сквозь сон что-то слышала, – подтвердила Маша.

– Как же так, Nikolas обещал мне открыть секрет некоторых составов! – огорчился Петя. Лизавета Сергеевна похолодела.

– Надеюсь, вы нас так скоро не покинете? – кокетливо поинтересовалась Наталья Львовна у Налимова.

– Еще дня три поживем здесь и пора: отпуск заканчивается, – ответил Налимов. Волковская томно вздохнула.

Лизавета Сергеевна воспользовалась возможностью увести разговор в сторону:

– Господа, надеюсь, погода не испортила вашего настроения? Молодежь скоро покидает нас, надо проводить их достойно. Какие еще развлечения можно предложить им в нашей глуши?

– Кабы не погода, можно было бы устроить пикник, – без энтузиазма произнес Петя. Лизавета Сергеевна мысленно с ним согласилась: подальше бы всех от дома!

Выручил Крауз.

– Юрий Петрович, мы много слышали о ваших оздоровительных банях по новейшей системе. Не угостите ли нас?

Все радостно подхватили предложение. Скупая Волковская, предвидя, что банями нашествие гостей не ограничится, поскучнела.

– А что, душечка? – обратился к ней муж в своей насмешливой манере. – Пора бы нам ответить гостеприимством.

Налимов послужил тяжелой артиллерией: он пожал даме руку и задушевно произнес:

– Уехать и не посетить ваших пенатов?

Волковская сдалась:

– Ну что ж… Тогда завтра: ведь надо сделать распоряжения, подготовиться.

Лизавета Сергеевна подумала: «Еще целый день пережить!» Тут она ощутила на себе пытливый взгляд подруги. Татьяна Дмитриевна с утра была молчалива, очевидно, действовала погода, но она внимательно следила за всем, что происходило за столом, часто поглядывала на мрачного сына. Хозяйка предчувствовала объяснение и мучительно решала, посвящать ли подругу в тайну или как-то увести подальше от возможных подозрений.

После завтрака вернулась коляска доктора. Лизавета Сергеевна попросила Крауза осмотреть ее, нет ли пятен крови: утром было недосуг. Все мысли ее сосредоточены были на раненом, она рассеяно отвечала на вопросы и, наконец, препоручив гостей тетушке, Лизавета Сергеевна поспешила наверх убедиться, что Николенька жив и ему не стало хуже.

Ее встретила Палаша, она задремала и только что проснулась.

– Все ли спокойно?

– Ой, спокойно, даже страшно, как в могиле, – ответила, крестясь, девушка.

– Я вижу, ты спишь? – строго поинтересовалась Лизавета Сергеевна.

– Так они ничего не просют, только стонут, я и прикорнула…

Лизавета Сергеевна подошла к постели, отдернула полог. Мещерский по-прежнему был без памяти, но дышал, кажется, ровнее.

– Поди отдохни, – выслала она горничную, а когда та ушла, опять со слезами припала к безжизненной руке Nikolas, покрывая ее поцелуями. Юноша застонал и что-то прошептал спекшимися губами.

– Что? Что, Николенька? – наклонилась над ним Лизавета Сергеевна. «Пить» – не расслышала, а догадалась она. На столике стоял приготовленный доктором соусник с каким-то отваром, Лизавета Сергеевна, приподняв голову больного, напоила его. Nikolas был беспомощен, как неразумное дитя, это особенно трогало молодую женщину, и она снова плакала.

Стук в дверь, раздавшийся вдруг, был тихим, но для Лизаветы Сергеевны он прозвучал, как удар молота о наковальню. Она вздрогнула, напряглась, лихорадочно соображая, что делать дальше. Ей показалось, что сердце ее остановилось, и кровь застыла. Невероятным усилием воли она задернула полог и подошла к двери, утирая на ходу слезы. За дверью стояла встревоженная Татьяна Дмитриевна.

– Mon ang, с тобой что-то происходит, а ты никак не выкроишь время поговорить со мной. Вот я сама пришла.

– Таня, милая, спускайся в гостиную, я сейчас к тебе приду и все объясню. Я иду следом.

Растерянная Татьяна Дмитриевна не смогла даже ступить на порог: дверь перед нею закрылась. Пожав плечами, она отправилась в гостиную.

В доме было тепло и уютно, хотя за окнами лилась вода, как в день потопа. Лизавета Сергеевна припомнила вдруг ноябрь 24 года, в ту пору они жили в Петербурге, на Фонтанке.

– Помнишь, Таня, наводнение? – спросила она у подруги, ожидавшей ее в кресле у разожженного камина.

– Еще бы! Я чуть не утонула тогда и потом долго болела.

Они припомнили, как бушевала стихия, как Фонтанка превратилась в бурлящую горную реку и неслась к Неве стремительно и бурно. Как плыли по воде лошади, коровы, кареты, даже будки с будочниками. В церквях служили молебны, все магазины были закрыты. Склады все затопило, и потом в Петербурге долго ели затхлый ржаной хлеб, пока не привезли из Москвы свежий. Особенно пострадали чиновники и немцы с Выборгской стороны и Петербургской. Уже на другой день Фонтанка омелела, стала даже ниже обыкновенного, и вся была покрыта досками, собаками и кошками. Государь покойный выезжал со свитой успокаивает людей.

– Больше всего я боялась за детей, – вспоминала Лизавета Сергеевна. – Все еще маленькие, Пете только год, а Владимир Петрович на службе. Помню, залило подвалы, а у нас там припасы, всякая утварь. Наша квартира, по счастью, была во втором этаже.

– Отчего ты вспоминаешь бедствие, что за мысли преследуют тебя? – не поддержала этот порыв Татьяна Дмитриевна. – Ma shere, ты меня пугаешь! Что происходит в доме? Куда уехали Nikolas и этот гусар? Почему я не могу подступиться к Сержиньке: он бегает от меня и моих расспросов? Только не говори, что ничего особенного, я ведь не Волковская! – заранее продемонстрировав обиду, Хвостова поудобнее устроилась в кресле, выжидательно глядя на подругу.

Решительная борьба происходила в этот момент в душе Лизаветы Сергеевны: она прекрасно знала импульсивность натуры подруги и ее исключительную невыдержанность по части секретов. Поэтому открыла только часть происшедшего. Лизавета Сергеевна поведала о предложении Nikolas, о своем впечатлении от водевиля («Mon Deue! Какая глупость – искать намеки!» – не удержалась Татьяна Дмитриевна), о своем отказе Nikolas и подвела все к тому, что выходило: Мещерский и Александров должны были немедленно уехать. Ее спасло негодование подруги по поводу отказа Лизаветы Сергеевны. Со всем недюжинным темпераментом Татьяна Дмитриевна обрушила на нее упреки:

– Я так и думала! Нет, ты несносна, shere amie! Такой роман! Такой замечательный юноша! Знаешь, я начинаю сомневаться в твоей чувствительности. Неужто рассудок, а не сердце руководит твоей жизнью? Да у тебя и нет сердца. Прогнать такого красивого, умного, молодого, исключительного мужчину! Попомни мое слово: ты пожалеешь об этом и еще будешь страдать о нем, мысленно звать, просить прощения. Уж я-то знаю, как это бывает.

Слушая подругу, Лизавета Сергеевна чувствовала, как сжимается ее сердце от беспокойства и тревоги за больного, который лежал в ее спальне, беспомощный, одинокий… Так бывало, когда нянька ее детей отлучалась, и маленький ребенок оставался почему-нибудь без присмотра, и мать чувствовала, как он проснулся и зовет, плачет. Все силы души настраивались на этого младенца, и она обычно спешила к нему и успевала подхватить, если он падал, дать лекарство, если болел, утешить, если начинал плакать…

Точно так сейчас болела ее душа, и все ее существо было там, у постели бедного Nikolas.

– Нет, ты бессердечная, холодная эгоистка, вот ты кто! – продолжала сетовать Татьяна Дмитриевна. – Николенька, очевидно, не на шутку влюблен, если отказался даже от своей тайной страсти. А ведь он был верен ей так долго!

Лизавета Сергеевна припомнила слова Мещерского, сказанные при последнем их свидании наедине: «Моя тайна – это вы». Что же он хотел этим сказать? Впрочем, теперь это стало таким неважным…

– Таня, не ругайся. Мы еще поговорим с тобой обязательно, и ты выскажешься окончательно. Когда ты намерена ехать?

– Пожалуй, с Сержинькой и уеду.

– Прости, милая Таня, у меня неотложные дела. Побудь с тетушкой, а то ей скучно без компаньонки.

Наспех попрощавшись с подругой, Лизавета Сергеевна поспешно устремилась наверх, в свои покои. Поднявшись по лестнице, она остановилась и замерла от неожиданной опасности: перед ее дверью стояла Волковская. Коварная особа почти прислонила ухо к двери и очевидно прислушивалась к тому, что делалось за дверью.

– Сударыня, вы меня ищете? – спросила хозяйка.

Застигнутая врасплох Наталья Львовна встрепенулась, но тут же нашлась:

– Дорогая, мне показалось, что вы у себя. Мне необходимо посоветоваться с вами по поводу завтрашних гостей. У вас такой опыт! Я не в восторге от этой идеи, но муж настаивает, что делать?

Лизавета Сергеевна незаметно оттеснила Волковскую от двери и, взяв ее за руку, увела в гостиную, как птица уводит охотника от гнезда.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она, предложив гостье сесть.

– Ах, это такие затраты! Мы живем скромно, даже повара приличного не можем себе позволить…

Чтобы поскорее отвязаться, Лизавета Сергеевна предложила:

– Хотите, я на это время отдам своего Федора, а мы пока обойдемся кухаркой?

– Вы так милы, впрочем, как всегда! Я не смела просить. И еще… Ваши лошади… Вы ведь почтите нас своим присутствием?

– О нет! Вы же знаете, я не могу бросить имения: мой управляющий с семьей на водах, а староста – шельма, за ним нужно приглядывать.