355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ольга Тартынская » Лето в присутствии Ангела » Текст книги (страница 6)
Лето в присутствии Ангела
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:50

Текст книги "Лето в присутствии Ангела"


Автор книги: Ольга Тартынская



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

ГЛАВА 4

Милостивая государыня!

На коленях молю о прощении! Не смею показаться Вам на глаза, пока Вы не изволите простить меня. Нет слов, чтобы выразить мое отчаяние при мысли, как Вы гневаетесь и корите меня. Дерзаю писать Вам и ожидаю своей участи. Будьте милосердны, о прекраснейшая и мудрейшая! Я погиб и уничтожен, если Вы не помилуете меня. Как честный человек, я должен, очевидно, покинуть этот любезный моему сердцу дом и жду о том Вашего решения.

С почтением и мольбой припадаю к Вашим стопам

корнет Александров.

Эту записку Лизавете Сергеевне принесли на следующий день после злополучного эпизода с гусаром. Несмотря на необыкновенные переживания, а может, благодаря им, молодая женщина крепко спала эту ночь. День предстоял хлопотный. Nikolas и Александров не вышли к завтраку: гусар боялся показаться на глаза хозяйке и ждал ответа, а Мещерского никак не могли найти. Дама забеспокоилась.

Получив записку, она не замедлила ответить, дабы выручить незадачливого гусара из его добровольного заключения. Она писала:

Милостивый государь!

Я не держу зла на Вас: кто из нас не ошибается! Прошу Вас впредь не ставить меня и себя в положение, из которого затруднительно выйти нам обоим. Уверьтесь в моем расположении к Вам и прочая, прочая…

Послав горничную с запиской, Лизавета Сергеевна под предлогом хозяйственного осмотра отправилась искать Nikolas. С утра его никто так и не видел. Беспокойство усилилось. «Что если он уехал? Навсегда? – одна эта мысль заставила бедную женщину прийти в отчаяние. – Он мне не простит этого поцелуя! И это после того, как я просила его оставить меня. Что он подумал, Господи, что он мог подумать!»

Лизавета Сергеевна металась по дому, заглядывая во все уголки, не пропустив и девичьей, дверь которой она открыла едва не с остановившимся сердцем. «Только не это!» Следующее подозрение привело ее в комнату подруги. Татьяна Дмитриевна отметила бледность ее лица и растолковала это по-своему:

– Ma shere, ты исхлопоталась совсем. Тебе необходимо прилечь. Готов ли твой костюм?

Лизавета Сергеевна ухватилась за предлог:

– Я с этим и пришла. Мне надобно готовить костюм, гости вот-вот нагрянут, а я насилу-то с домашними делами управилась. Ты уж похлопочи, мой друг, встретьте с тетушкой приезжающих, а я пока удалюсь к себе… Да, а как твои дела с Nikolas? Продвигаются?

Татьяна Дмитриевна внимательно посмотрела на подругу и рассмеялась:

– В дипломаты, Lise, ты вовсе не годишься. Кажется, все понятно и так, разве не ты с ним вчера танцевала? И не за тобой ли он ушел? Что с тобой, mon ang, ты совсем бледная?

Лизавета Сергеевна не выдержала и расплакалась:

– Его нигде нет! И никто его не видел сегодня. Однако лошадей не подавали, а пешком он не мог уйти. Жестокий, какой же жестокий!

Ей пришлось пересказать давешнюю сцену в саду. Татьяна Дмитриевна выслушала с большим интересом и заключила:

– Воистину справедливо сказала мадам де Сталь: «Любовь – это эгоизм вдвоем». Вы, право, как дети… Но как это прекрасно! – сделала она неожиданный вывод.

Лизавета Сергеевна с удивлением обратила к ней заплаканное лицо:

– Что прекрасно? То, что теперь он не простит меня? То, что в его глазах я – легкомысленная кокетка?

Татьяна Дмитриевна посерьезнела:

– Это все поправимо, а вот глупостей Nikolas вполне может наделать. Была ли ты в его комнате?

– Нет, но к нему посылали за завтраком. Его нигде нет… – она снова расплакалась.

Хвостова вновь принялась успокаивать подругу:

– Поверь мне, никуда он не денется. Не в его правилах нарушать обещания. А ведь сегодня спектакль. Николенька обязательно явится.

Это звучало убедительно. Лизавета Сергеевна утерла платочком заплаканное лицо и с усилием поднялась:

– Мне и впрямь пора отдохнуть. Так ты прими гостей, сделай милость.

Однако она не сразу прошла к себе, а прежде направилась в гостевое крыло, где располагалась комната Мещерского. Тихонько постучавшись на всякий случай, она вошла. В комнате царил полумрак, занавеси не подняты, кровать даже не примята. Лизавета Сергеевна села в кресло и огляделась кругом. В покоях Мещерского стоял запах табака, трубка лежала на столе среди разбросанных книг и бумаг. «Он не спал, он курил и что-то писал», – предположила дама. Она взяла со стула брошенную сорочку и неожиданно для себя зарылась лицом в ворох мягкой ткани, вдыхая такой знакомый, волнующий запах молодого мужского тела. На столе лежал исписанный лист и обгрызенное перо. Любопытство и тревога подтолкнули молодую женщину на неприличный поступок: она пробежала глазами по начальным строчкам письма:

Милая, добрейшая Катенька!

Предаю себя в твои нежные ручки и смею рассчитывать на понимание. Не кори меня за долгое молчание, я не забыл и никогда не забуду нашей дружбы…

В коридоре послышались шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался Мещерский, бледный, с мокрыми волосами и печальным взором. Он не смог сдержать возгласа удивления, когда пред ним предстала до смерти перепуганная Лизавета Сергеевна, которая в одной руке держала письмо, другой сжимала его сорочку. Засим последовала пауза. Наконец, Nikolas холодно осведомился:

– Чему обязан этой чести: видеть вас здесь?

Он прикрыл дверь и вошел в комнату. Лизавета Сергеевна в смятении молчала, ее уничтожил холодный тон и безразличие Мещерского. Однако по приближении она разглядела, как осунулось его лицо, как он утомлен и измучен, будто всю ночь подвергался пыткам или вышел из долгого заключения. Чувство жалости и беспредельной нежности лишило женщину последнего благоразумия. Она бросилась юноше на шею и крепко обняла.

– Я не виновна, поверьте мне, поверьте! – шептала она, прижимаясь лицом к его груди. Nikolas не шелохнулся, но она услышала, как затрепетало его сердце, почувствовала дрожь, пробежавшую по телу.

– Не молчите же, скажите что-нибудь! Вы мне верите? Вы верите, что я ни в чем не согрешила против вас?

– Да. Я объяснился с Александровым, – в ответе Nikolas было что-то настораживающее, но Лизавета Сергеевна не обратила на это внимания, всецело поглощенная радостью. – Я знаю, он воспользовался вашей беззащитностью и… добротой.

Мещерский хотел еще что-то добавить, но остановился. Он был печален, хотя и очень взволнован близостью молодой женщины. Грустно улыбнувшись, он кивнул на сорочку:

– Мстительно лишаете меня гардероба, раздирая в клочки?

Лизавета Сергеевна покраснела, как застигнутая на месте преступления, и спрятала лицо у него на груди. Nikolas осторожно, неуверенно обнял даму, мышцы его напряглись. Молодая женщина подняла на него ясные, лучистые глаза:

– Теперь все хорошо? – спросила она, с надеждой ловя его взгляд. Мещерский не твердо отвечал:

– Да…

– Поцелуйте меня, – попросила она вдруг, приблизив лицо к его губам. Взгляд Nikolas потемнел, он судорожно вздохнул.

– Если все будет хорошо, вы пойдете за меня замуж?

Лизавета Сергеевна удивленно смотрела на него.

– Вы делаете мне пропозицию?

– Да. Так вы станете моей женой? – он смотрел, казалось, в самую душу. Женщина смутилась, оказавшись в трудном положении. Nikolas резко опустил руки.

– Я отвечу вам обязательно, но дайте мне немного подумать: это совсем непросто! – лепетала он.

– Когда? Когда же?

– Хорошо, сегодня на маскараде я дам окончательный ответ, – Лизавета Сергеевна не успела договорить: юноша рывком притянул ее к себе и припал к любимым губам, как к живительному источнику.

– А как же Катенька? – с трудом отстранилась Лизавета Сергеевна. – У вас нет никаких обязательств перед ней? Это она ваша сердечная тайна?

– Ах, Катенька? – улыбнулся Мещерский. – Мое обязательство – писать как можно чаще. Катенька – моя кузина, мы вместе росли, она мне друг и я, смею надеяться, тоже. А моя сердечная тайна – это вы, – с этими словами Nikolas вновь сжал ее в объятьях и стал искать поцелуя. Тут дверь распахнулась, и в комнату ворвался Петя с криком:

– Мещерский на репетицию! Насилу вас отыскали! – Он сконфузился, разглядев в полумраке, кого обнимает Nikolas. – Ах, простите, маменька, я не ко времени, – и он вылетел пулей, крикнув на ходу:

– Мы ждем вас, Мещерский!

Лизавета Сергеевна высвободилась из рук Nikolas, сердце ее упало, стало опять тревожно:

– Ну вот, только этого не доставало! Петя мне этого не простит.

– Петя уже не дитя, – возразил Мещерский. – Поверьте, он все поймет. Мы с ним большие приятели.

Молодая женщина, встав на цыпочки и притянув к себе голову Nikolas, поцеловала его в лоб.

– Идите, вас ждут. Вечером, за французской кадрилью, я дам вам ответ. – Она нежно провела рукой по темным, влажным волосам его и, вздохнув с сожалением, выскользнула из комнаты.

Гости съезжали на именины, Татьяна Дмитриевна использовала недюжинный запас светских фраз и улыбок, принимая Волковских, Давыдовых, соседскую молодежь. Владимир и Серж помогали размещать экипажи и лошадей, тетушка хлопотала о праздничном обеде, девочки показывали гостям отведенные им комнаты. Царило приподнятое настроение, оживление и предчувствие приятных сюрпризов. Аннет с раннего утра носилась по дому и тормошила всех. Дошивались костюмы, в гостиной готовилась сцена, раздавались звуки фортепьяно и даже флейты: один из московских кузенов, преодолев леность, достал глубоко запрятанный инструмент и согласился участвовать в аккомпанементе. Гусары чистили эполеты, охорашивались, холили усы и бакенбарды.

Весь дом ходил ходуном, а Лизавета Сергеевна, спрятавшись у себя от суеты, мучительно размышляла, какой ответ дать Мещерскому. Перед ней был разложен маскарадный костюм: белое газовое платье, маска, атласные туфельки и хрустальная звезда на тонкой стеклянной палочке – самый главный атрибут костюма Звезды. Еще нужно было придумать, как закрепить на прическе головной убор, представляющий собой раскинутые во все стороны лучи, сделанные из голубого бисера на каркасе. Горничная Палаша трудилась над этим украшением несколько дней и ночей, чтобы поспеть к празднику, теперь она весьма гордилась своим творением.

– Как ты думаешь, – задумчиво проговорила Лизавета Сергеевна, обращаясь к Палаше, крутящейся вокруг нее., – идти мне замуж или нет?

Девушка ахнула:

– Иисусе! Да нечто нет! Такая молодая, красивая барыня и все одна. Грех это, грех, матушка-барыня. А уж как мы все будем рады за нашу благодетельницу! Истомились вы, по всему видно, пора уж.

И то, без мужа жена – всегда сирота.

Лизавета Сергеевна слушала, рассеянно теребя косынку на шее, но последние слова горничной ее возмутили:

– Это по чему же видно, как я истомилась? Болтаешь невесть что!

Палаша несколько замялась, но ответила:

– Да мыслимо ли столько лет во вдовстве и не допускать к себе никого! На что мягко стлать, коли не с кем спать? Вон соседняя барыня, мне горничная ейная сказывала, не брезгает и садовником при живом-то муже!

Лизавета Сергеевна поморщилась:

– Поменьше слушай все эти грязные сплетни и уж тем более не переноси их сама.

Девушка обиделась:

– Вот уж напраслину наговариваете, матушка-барыня! Как Бог свят, Дуняша мне сказывала, что аккурат своими глазами видела. Они ведь нас за людей не почитают, прелюбодейничают без божьего стыда, как при бессловесной скотине.

Лизавета Сергеевна еще больше рассердилась:

– Так ты мне это ставишь в пример? Уж не позвать ли Тимошку, а то и деревенского дурачка Филатку? То-то любо было б!

Палаша оправдывалась:

– Побойтесь Бога, матушка-барыня, я только хотела сказать, что нельзя вам в одиночестве пребывать. Оно ведь и в раю жить скучно одному. Уж как мы радовались…

– Чему? – грозно возвысила голос помещица.

Палаша, кажется, испугалась и стала слегка заикаться:

– Так нынче… летом… и гости и радость-то… Матушка-то и повеселели и похорошели…

– И что там, в девичьей еще болтают обо мне? Говори-говори, коли уж начала!

Девушка готова была провалиться сквозь землю:

– Радуемся… Все к тому, что замуж пойдете…

– И за кого меня прочат?

– Так за молодого Мещерского же! Ах! – она закрыла себе рот в ужасе, что проговорилась.

Лизавета Сергеевна была потрясена. Она внимательно смотрела в круглые от испуга глаза горничной и думала: «Они меня давно уже замуж выдали, а я что-то раздумываю…»

– И что же, не боитесь нового хозяина?

– Так оне добрые, ласковые…

– И это известно? – холодно осведомилась барыня.

– Младшая барышня сказывали. Барышня к нам часто захаживают, все про студента говорят, какие оне умные да хорошие. Не сумлевайтесь, матушка, оне вам добрым мужем будут.

– Скажи, Палаша, – спросила Лизавета Сергеевна неожиданно слабым голосом, в котором послышались жалобные нотки, – он сам… Мещерский, бывает в девичьей? Он… ухаживал за кем-нибудь из девок?

Горничная понимающе кивнула:

– Не терзайтесь, матушка-барыня. Вон Аришка все стреляет в студента глазами да караулит его по закоулкам, но оне – ни-ни. Смеются, бывало, да отшучиваются. Раз было… – она вдруг испуганно умолкла.

Лизавета Сергеевна чуть не разодрала косынку, душившую ее:

– Что? Не молчи, продолжай!

– А вы не накажете Аришку? Не осерчаете, коли я ее продам? Она девка неплохая, но страсть как игривая до баловная.

– Ну же!

Палаша помедлила, просительно глядя на барыню и не решаясь продолжать, но все же рассказала:

– Подкараулила она как-то студента, когда тот плавали, да бултых тоже в воду в чем мать родила. Нырнула и поплыла под водой, да как вынырнет у самого их носа! Потом рассказывала, как студент от неожиданности чуть не утопли!

– Дальше!

– Ну, Аришка-то все ныряет да вьется вокруг них. Студент к берегу, Аришка следом, так вместе и выплыли. Малый-то, известно, не из баловников, да искус-то какой! Аришка, она, подлая, кого хошь в грех введет. В ноги ему – бух! Насилу оне удержались, скорее одеваться и тикать как от чумы. Уж мы хохотали, как она их представляла!

– Дура! – искренне сорвалось с языка Лизаветы Сергеевны. – Дура твоя Аришка. Высечь бы ее за эти проделки!

– Не выдайте, матушка! – взмолилась Палаша. – Я не хотела ей беды, вы сами все выспросили.

– Ладно, – сурово произнесла барыня. – После разберемся. Оставь меня, я позову, когда понадобится шнуровать платье.

Ей нужно было разобраться в потоке нахлынувших мыслей. Значит, все ее старания скрыть чувство к Nikolas ни к чему не привели. Уже в девичьей судят-рядят, как выдать барыню замуж! А эта Аришка! Что с ней, с бестией, делать? Такие своего добиваются… Да, права была Таня: какую это выдержку надо иметь молодому мужчине, чтобы лето прожить монахом. С такой эенергией, таким темпераментом постоянно быть искушаемым! Однако все ли ей известно? Нина, Аришка, Наталья Львовна, Татьяна Дмитриевна и она сама – все дали понять юноше, как он желанен.

«Бедный, бедный мой мальчик, – с грустью рассуждала Лизавета Сергеевна, – неужели он не будет вознагражден за преданность?» И тут же коварный голос разума сеял сомнение: «Да полно, так ли он чист? Nikolas слишком загадочен, я ничего не знаю о его прошлом, ничего. И еще эта странная тайна… Могу ли я доверить неизвестному мальчику свою жизнь, репутацию, семью? К тому же у него есть отец, родные, которые никогда не согласятся на этот брак…» Возможность ответить взаимностью и снизойти к мольбам юноши без священных уз брака теперь даже не пришла ей в голову.

Настало время праздничного обеда. Нужно было выйти к гостям, подарить Маше подарок. Лизавета Сергеевна приготовила чудесную турецкую шаль, о какой девушка давно мечтала, но подарок был дорог даже для именин. Ничего другого нет под рукой, придется дарить шаль, хотя это было бы уместнее сделать, скажем, к свадьбе. Однако уже пора было выбираться из спасительного укрытия и брать на себя бразды правления праздником.

Наряд Лизаветы Сергеевны состоял из нежного ситцевого платья розового оттенка, такой же косынки и нитки жемчуга, а волосы убраны на макушке и завиты в локоны.

Конец июля был жарким, и август, судя по первой неделе, обещался тоже сухим и солнечным. Август – любимое время семейства Львовых: ни комаров, ни зноя, прозрачный воздух, звездные, ясные ночи – все это сообщает неповторимую прелесть последнему месяцу лета, особенно в поместье. Жизнь обретает неторопливые темпы, некую задумчивость, гостей все меньше, бурление стихает… Лизавета Сергеевна любила эту звонкую тишину в лесу, на озере, она особенно часто гуляла в августе и чувствовала, как приходит желанное состояние покоя и легкости, когда кажется, что за спиной отрастают крылья и вот-вот полетишь, поймав сухой, пронизанный солнцем ветер… Чуть не ради одного этого чуда выезжала она в поместье каждое лето. Дети тоже любили август, хотя это и время разлук: через неделю кончался отпуск у Владимира и его товарищей-гусар. Все чувствовали скорое расставание и напоследок наслаждались общением и праздностью.

За обедом Лизавета Сергеевна была нежна и приветлива со всеми, внимательно следила как хозяйка, чтобы никого не обнесли блюдом, чтобы каждому достались и спаржа, и раки, и малиновый пирог. Дамы блистали нарядами и украшениями, кавалеры – любезностью, дети смеялись и радовались предстоящим торжествам. Особенно сияла Маша, которую уже одарили и гости и свои. Она показывала маменькину турецкую шаль, старинный, с золотой застежкой и драгоценными камнями молитвенник – подарок отца Владимира – и множество книг и безделушек. Nikolas, получивший на днях оказию из Полтавы, поднес имениннице расшитую малороссийкую сорочку и атласные ленты. Доктор Крауз умудрился раздобыть пару великолепных бриллиантовых серег, которые пришлись очень к лицу его невесте. А вот черкесские туфельки, которые подарил Налимов, оказались впору только маленькой Аннет, чему та была несказанно рада.

Лизавета Сергеевна обратила внимание, что Мещерский задумчив и как-то растерян. Всегда внимательный к дамам и приятный собеседник, на сей раз Nikolas не улыбался и поглядывал на хозяйку вопросительно-тревожно. Она оценила эти естественные, вопреки официальности всей обстановки, проявления, но боялась, что его взгляды растолкуют как-нибудь неверно.

– Mon ang, а разве ты не на августовского Николу родился? – поинтересовалась Татьяна Дмитриевна у соседа.

Мещерский ответил не сразу, с трудом включаясь в разговор:

– Нет, на декабрьского.

– Ах, значит, ты под знаком Стрельца! Весьма мужской знак, – заключила Татьяна Дмитриевна, чем-то очень довольная.

Скептик Крауз не преминул заметить:

– Опять астрология! Как у вас все намешано, мадам: и Никола зимний и знак Стрельца.

Разговор ушел в сторону, чему Мещерский, кажется, был рад. Лизавета Сергеевна, теряя всякую осторожность, вела с ним молчаливый диалог, разговор глаз. «Отчего ты грустен?» – будто спрашивал ее взгляд. – «Не могу сказать, но скоро все прояснится», – отвечал он. – «Я люблю тебя,» – говорила она. – «Я люблю тебя,» – говорил он.

Их счастье, что соскучившаяся Наталья Львовна целиком отдалась чарам Налимова. Однако этот молчаливый диалог, кажется, прочел Волковский: он грустно усмехнулся и налил до краев бокал. Еще Александров неистовствовал на другом конце стола, среди молодежи. Он был чрезвычайно весел, даже слишком, что вызвало недовольство Натальи Львовны: он тормошил Налимова, отвлекая его от любезничанья с дамой. Еще Александров часто бросал в сторону Мещерского неспокойный взгляд.

Как-то само собой появилась гитара, ее передали хозяйке. Лизавета Сергеевна смутилась от неожиданности, но решила все же исполнить один из своих последних романсов. Нежный голосок зазвенел с неподдельным чувством. Она пела:

 
   Воображение мне неподвластно,
   Оно уносит в детскую мечту,
   Туда, где я сама могу быть счастлива,
   Могу спасти любовь и чистоту.
 
 
  Там будешь ты, мой воин сероглазый,
   Навек завоевавший и меня.
   С тобой так просто, так светло и ясно все,
   Как будто мы стоим у алтаря.
 
 
   Как будто Бог накрыл покровом брачным
   Влюбленных нас и чистых, как детей.
   Твои глаза сияют, словно мальчик ты,
   Я счастлива, целуй меня скорей!
 
 
Там я подругой тебе буду верной,
   Растить детей, хранить очаг и дом.
   Соединясь, мы не себя спасаем, ангел мой:
   Мы чистоту и красоту спасем.
 

Пока пела, она боялась взглянуть на публику, а особенно на Nikolas. Все были тронуты, бурно рукоплескали. И только тогда Лизавета Сергеевна, залитая румянцем, решилась поднять глаза на юношу. Мещерский не скрывал сильного волнения, в его глазах, кажется, стояли слезы. Татьяна Дмитриевна спасла положение:

– А наш музыкальный гений на гитаре может что-нибудь исполнить? – она повернулась к соседу.

– Я попробую, – ответил тот и протянул за гитарой руку.

Перебрав несколько аккордов и немного подумав, Nikolas запел «Погасло дневное светило». Бархатистые ноты его голоса естественно ложились на звуки струн, сообщая мелодии необыкновенную изысканность и чувственность. Все замерли, забыв о бокалах и вилках. Он пел, а сердце Лизаветы Сергеевны сжималось от какого-то тревожного предчувствия. Оно не оставило даму, а даже упрочилось, когда о пении уж не было помину. Наталья Львовны, как всегда, на весь стол, громко спросила:

– Это вашего сочинения стихи?

– Нет, это Пушкин, – слегка улыбнувшись, ответил певец.

Лизавете Сергеевне почудилось, что сидящий рядом Волковский пробормотал: «Дура!», но никто, кажется, ничего не слышал.

– Сюда, сюда гитару! – требовал Александров. Оказалось, Налимов созрел для того, чтобы исполнить некую балладу.

Лизавета Сергеевна почти не слышала, что исполнял Налимов (что-то из гусарского обихода, залихватское, без особых вокальных затрат), она искала в глазах Мещерского ответа на щемящее чувство тревоги. Юноша понял ее немой вопрос, но только грустно улыбнулся и покачал головой.

После обеда был назначен спектакль. Все, кто был занят в действе, отправились в гостиную устанавливать декорации, наряжаться и гримироваться. Остальные отдыхали, примеряли маскарадные костюмы. Затем предполагалось: премьера водевиля, после спектакля парад масок, танцы, ужин и уже в финале – фейерверк. Аннет и девочки Волковские раздавали афишки спектакля, исполненные Машей.

На афишке значилось название водевиля, неприятно удивившее Лизавету Сергеевну: «Все еще невестится бабушки ровесница». Все роли исполняли молодые мужчины, даже роль некой вдовы, фигурирующей в комедии, играл Петя. Тревожное предчувствие, посетившее Лизавету Сергеевну, окончательно овладело ею. Чтобы как-то успокоиться и не испортить праздника себе и другим, она занялась делами. Заглянув в девичью, чтобы сделать кое-какие распоряжения, Лизавета Сергеевна подзадержалась там. У кого-то из девушек гостила молодайка из деревни с младенцем. Сердце помещицы затосковало, когда она увидела этого розовощекого, здорового малыша. Ей захотелось взять ребенка на руки, тот сразу ухватился за косынку на ее шее.

– Ванечка, покажи барыне рожицу!

Ванечка насупил брови и состроил уморительную гримасу, что привело всех в умиление, потом он разулыбался во весь свой беззубый рот, добавив общего веселья. Держа на руках чумазого крестьянского ребенка и вдыхая его уютный детский запах, Лизавета Сергеевна почувствовала, как из самых потаенных уголков души поднимается опять давно задавленная тоска по материнству, почти инстинктивная, нутряная. «Пушкин говорил: „Брюхом хочется!“» – почему-то вспомнилось ей. Да, именно так, брюхом хочется хотя бы однажды еще прикоснуться к главному чуду, почувствовать в себе новую жизнь, а потом произвести ее на свет, чтобы вместе насладиться радостью жить.

Вернув ребенка матери, Лизавета Сергеевна, задумавшись, побрела в сад. Она вспомнила, как будучи еще монастыркой, как они говорили, совсем еще «кофейной» (то есть, носила платье кофейного цвета, которым отличались младшие классы от старших, голубых и белых), она представить себе не могла, чем станет для нее материнство. Юной Лизе казалось, что она совсем глуха к инстинктам, более того, не любит детей, хотя выросла среди многочисленных кузин и кузенов. Подруга Таня укрепляла ее в этом мнении: «Фи, свивальники, пеленки!»

Став постарше, девочки поняли, что этого не избежать, более того: именно для замужества и материнства они живут, учатся в институте домовничать и ухаживать за детьми и мужем. Их готовили к этой участи как единственно имеющей смысл и святость. Впрочем, они неплохо успевали и в разных других науках, даже физика и астрономия были доступны юным умам.

Лизавета Сергеевна припомнила, как в последнем классе посватался к ней генерал Львов. Таня была просватана тогда же и чуть не той же свахой, в роли которой выступила благодетельница, императрица Мария Федоровна. Монастырки не знали своих будущих мужей, все решалось помимо них: сговор родственников, подсчет приданого и имения с обеих сторон…

Погруженная в себя, дама не заметила, как оказалась у себя в комнате: надо было одеться к спектаклю. Глядя на себя в зеркало, она думала о том, как мало было отпущено ей женского счастья, как быстро завершилось ее замужество, и что же теперь? Столько лет одна, никого не радуя ни любовью, ни теплом, ни лаской… Конечно, мужа своего она любила, но между ними сразу установились дружеские отношения и ничего похожего на страсть, бурную влюбленность.

Она вспомнила, как впервые увидела подтянутого, худощавого, с веселыми молодыми глазами генерала, его отечески-добрый взгляд. При знакомстве Владимир Петрович как-то задорно щелкнул каблуками и легко поклонился. Обращался с ней, как с ребенком, заботливо и бережно, иногда подшучивал, но не обидно, любя. И потом, когда они стали родителями, и прошло много времени, он к ней не переменился. Видимо, поэтому так тяжело было Лизавете Сергеевне оставаться одной, ведь с мужем она была, как у Христа за пазухой, он защищал ее от грубостей жизни, от тяжелых хозяйственных забот. И ничего для него не было важнее того, как чувствует себя Лизанька, как ей можется, не грустит ли, не недужит?..

На ее глаза набежали слезы. «Полно, Лиза, – сказала она себе, – ведь ты уже столько лет одна, давно научилась жить, строго блюсти интересы семьи и дома. Ох, как многому пришлось научиться! В кого ты превратилась, Лиза? – пытливо всматривалась в свое печальное лицо молодая женщина. – А ведь жизнь прошла… Ты забыла, что такое быть женщиной, и сейчас только поняла, что не была ею в полной мере никогда».

Придя к такому неожиданному заключению, Лизавета Сергеевна вспомнила, как часто они шептались с подругой Таней в институтском дортуаре, говорили о будущих женихах и их достоинствах. А ведь они совсем не знали мужчин! Им доводилось, как это называлось у институток, «обожать» учителей, даже молодого священника Осипова, к которому бегали за благословением по нескольку раз на день, пока тот не запретил им столь пылкие изъявления религиозных чувств. В выпускном классе монастыркам доводилось танцевать на балах с блестящими офицерами, со светскими молодыми людьми, но как это далеко было до житейских, обыденных отношений! Девочки делились страхами: а как это все произойдет? Они рисовали себе Грандисонов и Миловзоров, читали запретные французские романы и всем классом рыдали над каким-нибудь Огюстом, за что с них снимали фартуки и ставили на колени. Романы разжигали воображение и совсем не походили на то, что ожидало их в семейной жизни.

Таня расскажет потом, как долго она не могла простить мужу первой грубости, первого насилия над собой. Однако она скоро вошла во вкус и в своих чувственных поисках стала заходить слишком далеко. Совсем не так было у Лизы: иная натура, иной темперамент. Слушая откровенные истории подруги, она недоумевала: зачем столько риска, столько хлопот, ради чего?

Надо отдать должное мужу Лизы, он дал ей время привыкнуть к новому качеству и в близости оберегал и жалел ее, как ребенка. В благодарность ему Лизавета Сергеевна честно исполняла супружеский долг, рожала детей, но при этом оставалась целомудренной и невинной, не ведая страстей и сильных любовных порывов, никогда не испытывая желания и влечения к мужчине. Все в ней было ровно, спокойно, пока… Дама смутилась, глядя в глаза своему отражению. Да что же изменилось? Неужели в ней, наконец, проснулась женщина, сейчас, когда уже поздно, когда она рискует показаться смешной и нелепой в своем чувстве? При воспоминании о сильных руках Nikolas, о его поцелуях сладко ныла душа, и по телу бежали мурашки. «Негоже! – досадовала на себя молодая женщина. – Столько лет жила без любовных восторгов, даже не догадывалась об иных отношениях между мужчиной и женщиной. Жила, и мир не колебался, земля не уходила из-под ног. Была себе хозяйкой, в конце концов! Что же теперь?..»

– Матушка-барыня, там все уже собрались, изволят начинать, – сдавленным голосом сообщила горничная в приоткрытую дверь. Лизавета Сергеевна встрепенулась, поправила прическу, критически осмотрела себя в зеркале и выскользнула из комнаты.

– Mon ange, где ты пропадаешь? – таким возгласом встретила ее Татьяна Дмитриевна, придержавшая для хозяйки место возле себя. Занавес уж был поднят, и шла увертюра, исполняемая домашним оркестром. Декорация представляла собой мещанскую гостиную, убранную с отменным безвкусием и с претензией на дешевую роскошь. Петя, облаченный в такой же провинциальный наряд из фестончиков и фалбалы, наряд уездной вдовушки, появился на сцене и стал метаться по сцене, комично изображая душевные страдания. Нарочито тонким голосом он выводил куплеты. По мере того как разворачивалось действие пьесы, сердце настоящей вдовы стискивала боль, пальцы, сжимавшие дорогой веер, побелели, и изящная безделушка хрустнула. Публика же смеялась и рукоплескала.

Предметом комедии была не первой молодости вдова, которая задалась целью во что бы то ни стало выйти замуж. Некий юный прожигатель жизни, превосходно сыгранный Мещерским, заключает пари с приятелем-гусаром (его изображал Александров), что сумеет завладеть сердцем и имением вдовы, не отказываясь при этом от прежних удовольствий, включающих и волокитство за модными актрисами. Этот прохиндей влюбляет в себя вдову, прибегая к грубым ухищрениям, которые вызвали у зрителей смех. Бедная вдова настолько ослеплена любовью, что не обращает внимания на предостережения детей, забывает о своих обязанностях и готова все бросить к ногам бездельника. Этот предприимчивый удалец собирается вести вдову под венец и вот-вот завладеет всем имуществом, лишив ее детей наследства. В последний момент обман вскрывается и негодяй разоблачен: потеряв бдительность накануне свадьбы, он приводит в дом невесты приятелей и актрис и хвастается перед ними выигрышем в пари. Актриса, жалкое существо, поражена бесчестием и наглостью повесы, она раскрывает все вдове, которая не желает ей верить. Чтобы та поверила (ибо прежние попытки окружающих открыть ей глаза потерпели фиаско), актриса разыгрывает сцену, вызывая героя на откровенность. Вдова тем временем прячется за портьерой. Оттуда она слышит, как язвительно и безжалостно высмеивает ее жених (называя «старой кокеткой», «живым мертвецом» и «полуистлевшей развратницей»), и падает в обморок. Суета, шум, прибегают дети и слуги, разоблаченный негодяй с позором изгоняется, а вдовушке задается хороший урок старым другом ее покойного мужа.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю