Текст книги "Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)"

Автор книги: Ольга Риви

Соавторы: Вадим Фарг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19

Мы ехали по ночной трассе уже час. За окном проносились черные силуэты елей, похожие на армию энтов, идущую на войну. В салоне было очень холодно. Казалось, если я сейчас выдохну, воздух кристаллизуется и упадет на резиновый коврик ледяной крошкой.

Я плотнее запахнула своё пальто из итальянского кашемира. Красивое, безумно дорогое и абсолютно бесполезное в условиях карельской зимы. Мои пальцы в кожаных перчатках уже потеряли чувствительность.

– Холодно? – спросил Михаил, не отрывая взгляда от дороги.

Он сидел расслабленно, одной рукой придерживая руль, а локтем другой опираясь на дверь. В своём свитере грубой вязки ему, кажется, было вообще всё равно, что минус двадцать, что плюс тридцать.

– Что ты, – простучала я зубами, стараясь сохранить остатки достоинства. – Свежо. Бодрит и прекрасно тонизирует кожу.

Михаил хмыкнул и потянулся к приборной панели, щелкнув каким-то тумблером, который выглядел так, будто его сняли с кабины истребителя времён Второй мировой.

– Печка в этом звере работает по принципу моего характера, – пояснил он. – Разогревается долго. Зато потом жарит так, что хоть веники запаривай. Потерпи минут пятнадцать. Или могу предложить альтернативу.

– Какую? – с надеждой спросила я.

– Можем спеть. Говорят, от страха и смеха становится теплее.

– Только не это, – простонала я. – Я лучше замерзну и сохраню свой музыкальный слух в первозданном виде для потомков.

– Зря. У меня богатый репертуар. От «Владимирского централа» до «Арии».

– Господи, Лебедев, ты ходячая энциклопедия стереотипов. Медведь, лес, шансон. Тебе только балалайки не хватает и водки в бардачке.

Он улыбнулся. В свете приборной панели его профиль казался резким, грубым, но… странно притягательным.

– Водки нет. Я за рулём. А балалайка не влезает, тут у меня набор для выживания в зомби-апокалипсисе.

Через двадцать минут, когда мои зубы уже выбивали чечётку, достойную финала шоу талантов, впереди показались огни Петрозаводска. Наконец-то цивилизация. Фонари, вывески, люди, которые не пытаются тебя заставить их развлекать или заморозить.

Михаил резко свернул на парковку перед большим ангаром с неоновой вывеской «Охота. Рыбалка. Экстрим».

– Приехали, – скомандовал он, глуша мотор. – Выходи. Будем делать из тебя человека.

– Я и так человек! – возмутилась я, пытаясь открыть примерзшую дверь. – Я шеф-повар международного класса!

– Сейчас ты сосулька в пальто от Гуччи. А нам нужно, чтобы ты выжила.

Михаил обошёл машину, легко дёрнул мою дверь, которая мне казалась приваренной намертво и буквально вытащил меня наружу.

Мы вошли в магазин. Я огляделась с ужасом. Ряды камуфляжа, болотные сапоги, какие-то сети, чучела уток… Это был ад эстета. Мой персональный круг ада, где вместо котлов грешников варят в походных котелках на костре. Миша уверенно двинулся к отделу зимней одежды, увлекая меня за собой.

– Так, – он окинул меня оценивающим взглядом, от которого мне почему-то стало жарко, несмотря на озноб. – Размер S? Нет, лучше М, чтобы свитер влез.

Он снял с вешалки что-то объемное, шуршащее и серое, как тоска в ноябре.

– Примерь.

Я взяла в руки эти… штаны. Они были толщиной с матрас.

– Миша, – мой голос дрогнул. – Это что?

– Это утеплённые полукомбинезоны с начёсом. Непродуваемые и непромокаемые.

– Это не одежда, – я брезгливо держала вещь двумя пальцами. – Это чехол для дула от пушки! Я в этом буду похожа на беременного телепузика!

Михаил рассмеялся на весь магазин. Продавщица, дремавшая за кассой, вздрогнула и с интересом уставилась на нас.

– Зато попа не отмерзнет, – парировал он, глядя мне прямо в глаза. – А она у вас, Марина Владимировна, стратегически важный объект. Было бы преступлением против человечества её заморозить.

Я вспыхнула. Краска залила щеки так, что никакой румянец не нужен.

– Ты… ты невыносим! – выдохнула я, выхватывая штаны. – Хам!

– Реалист, – пожал плечами он. – Иди в примерочную. И куртку вот эту захвати. И ботинки. Твои шпильки хороши для паркета, но в лесу они станут орудием самоубийства.

Я скрылась за шторкой, бурча проклятия. Но когда я натянула на себя эти «чехлы для дула», случилось чудо. Стало тепло. Это было невероятное чувство, словно меня завернули в одеяло и обняли.

Я вышла из примерочной. На мне были серые штаны, дутая куртка цвета «хаки» и огромные ботинки на толстой подошве.

Михаил оглядел меня и удовлетворенно кивнул.

– Ну вот. Совсем другое дело. Теперь ты похожа на женщину, с которой можно идти в разведку, а не только на дегустацию вин.

Он подошел к стойке с шапками, выбрал белую, с дурацким огромным помпоном, и нахлобучил мне на голову, сбив мою укладку.

– Идеально, – вынес он вердикт.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрел какой-то гном-переросток. Волосы торчали из-под шапки, нос был красным, фигура напоминала квадрат. Снежная Королева растаяла, оставив после себя это чучело.

И тут я рассмеялась.

Я выглядела нелепо, смешно, но мне было тепло.

– Боже, Лебедев, – я вытирала выступившие слезы. – Если меня в таком виде увидят мои подписчики в Инстаграм, они решат, что меня похитили инопланетяне и проводят эксперименты по снижению стиля.

– Скажешь, что это новый тренд. «Russian Survival Chic», – усмехнулся Михаил, доставая карту.

Я потянулась за кошельком.

– Я сама оплачу. Эти мои… кхм… доспехи.

Михаил перехватил мою руку.

– Убери. Я угощаю. Считай это инвестицией в сохранность шеф-повара. Мне ещё нужно, чтобы ты научила меня готовить тот соус. Ну, который ты Клюеву испортила. Только без перца.

Я посмотрела на него снизу-вверх. Помпон на шапке качнулся.

– Спасибо, – тихо сказала я.

Мы вышли из магазина, нагруженные пакетами с моей «гражданской» одеждой. Мороз уже не кусался, он лишь приятно пощипывал лицо. Я чувствовала себя защищенной рядом с этим огромным мужчиной, который решал проблемы, просто покупая штаны с начесом.

Мы сели в машину. Печка уже действительно жарила, как обещано. Я стянула шапку, пытаясь пригладить волосы.

Вдруг карман моего пальто, лежащего на заднем сиденье, завибрировал.

Звонил Пал Палыч.

Я включила громкую связь.

– Марина Владимировна! Миша! – голос директора срывался на визг. На фоне слышался какой-то грохот и звон битого стекла.

– Что случилось, Пал Палыч? – напрягся Михаил.

– Не возвращайтесь! Слышите? Ни в коем случае! Он… он обезумел!

– Клюев?

– Да! Он напился! Кричит, что это заговор! Клюев разбил витрину в лобби! Он вызывает наряд полиции, чтобы объявить вас в федеральный розыск за…за хищение продуктов и саботаж!

Я похолодела. Уютное тепло пуховика мгновенно испарилось.

– Какой розыск? Пал Палыч, он бредит! – воскликнула я.

– Ему плевать! Он звонит кому-то в министерство, требует закрыть все выезды из района и ищет повод для драки, он хочет крови! Михаил, он сказал, что если увидит тебя, то… – Пал Палыч понизил голос. – То посадит. Найдет за что. А Марину Владимировну…

Директор замолчал, но я и так поняла.

– Понял, – голос Михаила стал стальным. – Держитесь там, Пал Палыч. Запритесь в кабинете. Мы исчезнем. Сутки, может двое. Пока он не проспится или не уедет.

– Куда исчезнете? – всхлипнул директор. – Тут же везде его люди могут быть… На постах ДПС…

– Найдем куда. Всё, до связи!

Михаил сбросил вызов и с силой сжал руль.

– Ну вот, приехали, – я нервно теребила помпон шапки. – Мы теперь беглые преступники. Бонни и Клайд карельского разлива. И что нам делать? В гостиницу нельзя?

– Нельзя, – отрезал Михаил. – В любой гостинице нужны паспорта. Данные сразу уйдут в базу. Если Клюев действительно подключил своих цепных псов, нас найдут через полчаса. А мне, знаешь ли, не очень хочется проверять, насколько крепкие у него связи в органах.

– И что тогда? Ночевать в машине? – я с ужасом посмотрела на тесное пространство заднего сидения.

Михаил медленно повернул голову ко мне. В его взгляде читалась какая-то шальная решимость.

– Нет. Машина на трассе слишком приметно. Есть одно место. Никакой регистрации, никаких баз данных. Глушь, где даже волки боятся выть, чтобы не разбудить хозяина.

– Это… – я сглотнула, предчувствуя недоброе. – Это то, о чем я думаю?

– Придется ехать ко мне, Марин. В мою берлогу.

– В берлогу? – переспросила я слабым голосом. – Это там, где шкуры на полу, топор в стене и удобства во дворе под ёлкой?

– Ну, шкуры есть, – усмехнулся он, заводя мотор. – Топор тоже найдется. А насчет удобств… скажем так, это будет самый экстремальный опыт в твоей гламурной жизни. Держись за ручку, мы уходим в подполье.

Он резко развернул машину, и мы съехали с освещенной трассы на узкую, занесенную снегом лесную просеку, ведущую в полную темноту.

* * *

Я приготовилась к худшему. В моем воображении «берлога» Михаила рисовалася как мрачный сруб посреди непроходимой чащи. Я морально настраивалась спать в пуховике, отбиваясь от росомах и слушать, как волки грызут бампер машины.

Поэтому, когда машина Миши, петляя по заснеженным улицам, въехала в обычный спальный район Петрозаводска, я испытала легкий когнитивный диссонанс.

– Лебедев, – осторожно начала я, глядя на ряды типовых панельных девятиэтажек, уныло глядящих желтыми окнами в темноту. – А где волки? Где вековой лес? Где, в конце концов, аутентичность?

– Волки нынче пошли городские, – усмехнулся он, паркуясь у подъезда, дверь которого была украшена живописными, но нецензурными граффити. – А лес… лес у меня в душе. Приехали. Вылезай.

Мы вошли в подъезд. Я брезгливо подобрала за штаны своего новенького лыжного комбинезона, чувствуя себя космонавтом, высадившимся на враждебную планету. Лифт, скрипя, вознес нас на седьмой этаж.

Миша звякнул ключами, открыл обычную железную дверь и пропустил меня вперед.

– Добро пожаловать в святая святых. Обувь можно не снимать… хотя нет, снимай. У меня теплый пол.

Я переступила порог и замерла.

Челюсть моя, если бы не годы тренировок по сохранению невозмутимого лица, ударилась бы о ламинат цвета «беленый дуб».

Это была не холостяцкая берлога с горой носков и пивных банок. Квартира Михаила выглядела совсем не такой.

Светло-серые стены, идеально ровные. Никаких ковров на стенах. Просторная гостиная, объединенная с кухней. Простой, но стильный диван глубокого синего цвета, торшер на тонкой ножке, стеллажи с книгами. Книгами, Карл! Бумажными! Расставленными, кажется, по цвету корешков.

Чистота была такая, что моя «операционная» на кухне санатория могла бы почувствовать укол зависти. Ни пылинки и воздух свежий, пахнет не перегаром и не табаком, а можжевельником и кофе.

Я стянула шапку с помпоном, чувствуя, как мои шаблоны трещат по швам.

– Ты… ты здесь живешь? – глупо спросила я, вертя головой. – Или ты арендуешь для свиданий, чтобы пускать пыль в глаза доверчивым барышням?

Михаил закрыл дверь, отсекая шум подъезда, и повесил наши куртки на вешалку.

– Живу, – просто ответил он, проходя вглубь квартиры. – А что, не похоже?

Я прошла следом, опасливо ступая в носках по действительно теплому полу. Это было приятно после ледяной улицы.

– Слишком чисто, – прищурилась я, включая свой режим «Ревизорро». Я провела пальцем по полке стеллажа. И тут чисто. – Для завхоза, который чинит трубы кулаком и носит свитера, пахнущие костром, это подозрительно. Где подвох, Лебедев? Где ты прячешь трупы предыдущих шеф-поваров?

Михаил открыл холодильник. Огромный, стальной, двухдверный красавец, о котором я мечтала полгода и достал бутылку белого вина.

– Трупы? – переспросил он абсолютно серьезно, доставая два бокала. Тонкое стекло, не какая-то там «Икеа». – На балконе. У меня там су-вид промышленный стоит. Томлю их при низкой температуре сорок восемь часов. Получаются очень нежными.

Я поперхнулась воздухом, а он, даже не улыбнувшись и продолжил:

– Шучу. На балконе у меня лыжи и велосипед. А чистота… Я люблю порядок. Хаоса мне на работе хватает, спасибо Пал Палычу и таким вот «Клюевым». Дома должна быть тишина и покой, правильно?

Он поставил бокалы на кухонный стол и посмотрел на меня.

– Вино будешь? «Рислинг». Не «Шато Марго», конечно, но и не из пакета.

Я кивнула, всё ещё пребывая в легком шоке и подошла к стеллажу. Ремарк, Лондон, техническая литература по строительству, несколько альбомов по искусству и… «Основы французской кулинарии» Джулии Чайлд.

– Ты читаешь Джулию Чайлд? – я повернулась к нему, держа книгу так, словно это была улика.

Михаил ловко орудовал штопором. Его большие руки двигались с удивительной грацией.

– Надо же понимать, о чем ты там кричишь на кухне, когда ругаешь меня и моих ребят, – пожал плечами он. – Дефлопе, крутоны, консоме. Я должен знать врага в лицо. Садись давай. Есть хочешь?

– Умираю от голода, – честно призналась я. Желудок предательски заурчал, подтверждая мои слова.

– Пасту буду делать. Карбонару.

Я напряглась.

– С сливками? – спросила я с подозрением. Если он сейчас скажет «да», вся магия «идеального» мужчины рухнет.

– Марина, – он посмотрел на меня как на умалишенную. – Какие сливки? Желтки, бекон и пармезан. Ну, ладно, пармезана нет, но есть хороший сыр, как его там, забыл. Но никаких сливок. Я же не варвар.

Я села на стул и выдохнула. Кажется, я попала в параллельную вселенную. Михаил начал готовить. И это было зрелище.

Я привыкла командовать парадом. На моей кухне я дирижер, генерал и диктатор. Привыкла, что мужчины, если и готовят, то делают это либо неуклюже, разбрасывая муку по потолку, либо с таким пафосом, будто изобретают лекарство от рака.

Михаил готовил…умело. Ни одного лишнего движения. Нож в его руке мелькал, превращая бекон в идеальные кубики. Вода закипела ровно в тот момент, когда он закончил нарезку. Он не суетился, не гремел кастрюлями, а просто делал.

Я поймала себя на том, что пялюсь на его руки, на то, как закатанные рукава свитера открывают сильные предплечья и на то, как сосредоточенно он хмурит брови, пробуя воду на соль.

– Соли мало, – не удержалась я. – И огонь под сковородой надо убавить, иначе бекон сгорит, а жир не вытопится.

Я дернулась было встать и вмешаться, профессиональный рефлекс, сильнее инстинкта самосохранения, а Миша мягко, но настойчиво осадил меня взглядом.

– Стоп, – он наставил на меня деревянную лопатку. – Марина Владимировна, выключай «Ревизорро». Ты здесь гость. А я шеф.

– Но ты завхоз! – возмутилась я, хотя в глубине души мне нравилось, как он командует.

– Здесь я мужчина, который кормит женщину, – отрезал он. – Твоя задача пить вино, смотреть на меня с восхищением и не лезть под руку. Иначе свяжу армированным скотчем. Он у меня есть.

– Какой ты… любишь покомандовать, – фыркнула я, делая глоток вина. Вино было отличным. Холодным, с нотками зеленого яблока. – Ладно. Удиви меня, Таёжный медведь.

Через пятнадцать минут передо мной стояла тарелка с пастой. Она выглядела просто. Никакой микро-зелени и никаких капель бальзамического соуса. Просто макароны, бекон и сыр.

Я накрутила пасту на вилку, отправила в рот и закрыла глаза.

Это было до неприличия вкусно. Вкус, о котором я забыла в погоне за идеальными текстурами и сферами из огурца.

– Ну как? – спросил Михаил, садясь напротив со своей тарелкой.

– Съедобно, – пробурчала я, стараясь не выдать того, что готова вылизать тарелку. – Для любителя, очень даже неплохо. Аль денте поймал.

– «Съедобно» от Вишневской это как три звезды Мишлен от обычного человека, – усмехнулся он, салютуя мне бокалом. – Я польщен.

Мы ели в тишине, иногда обмениваясь неловкими взглядами. Скорее, неловко было мне, а Миша чувствовал себя, в этот момент, хозяином жизни. Вот наглец!

– Слушай, – спросила я, когда с пастой было покончено, и мы перешли ко второму бокалу. – Если ты такой весь… эстет. Квартира, Джулия Чайлд, «Рислинг». Что ты забыл в «Северных Зорях»? Почему чинишь всё подряд и воюешь с бойлерами в этой глуши?

Михаил покрутил бокал в пальцах, глядя на золотистую жидкость. Улыбка сползла с его лица, оно стало задумчивым.

– Устал, Марин. Я раньше… много где был. И на северах, и на платформах нефтяных. И бизнесом пробовал заниматься. После того, как с полярным прошлым пришлось завязать. Шумно там. Грязно. Люди грызут друг друга за любую мелочь. А тут, в Карелии… тихо. Лес не врет. Труба, если течет, то течет, а не улыбается тебе в лицо, держа нож за спиной. Мне нравится делать руками простые вещи. Чинить то, что сломано. Видеть результат. А эстетика… – он обвел рукой квартиру. – Это для души. Чтобы не одичать окончательно.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня тает мой внутренний ледник, который я выращивала годами. Передо мной сидел не грубоватый завхоз, а умный, раненый жизнью мужчина, который нашел свой способ быть счастливым.

И этот мужчина спас меня от Клюева. И купил мне штаны с начесом.

– Ты удивительный человек, Миша, – тихо сказала я. – Странный, но удивительный.

Он поднял на меня глаза. В них, глубоких, как лесное озеро, плескалось искреннее тепло.

– Ты тоже ничего, Снежная Королева. Когда оттаешь.

Мы сидели слишком близко к друг другу. Кухонный стол казался ничтожной преградой.

И тут случилось то, что обычно случается в дешевых мелодрамах, но в нашей реальности обрело зловещий смысл. Моргнул свет. Холодильник перестал гудеть. И абсолютная темнота накрыла квартиру.

– Оп-па, – голос Михаила прозвучал совсем рядом. – Опять свет отключили, подстанция не тянет. Вот достали.

Я вцепилась в край столешницы. Темнота была хоть глаз выколи.

– И надолго это? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Бывает на час, бывает до утра. Не бойся, я здесь.

Я услышала шорох, чирканье спички, и крошечный огонек осветил лицо Михаила. Он зажег толстую свечу, стоявшую на полке. Потом ещё одну. Теплый, живой свет заплясал по кухне, отбрасывая длинные тени.

– Романтика, – хмыкнул он, ставя свечу между нами. – Клюев бы удавился от зависти.

Теперь, при свечах, его квартира исчезла. Остался только островок света, два бокала вина, и мы двое.

Он посмотрел на меня через пламя свечи. Тени легли на его лицо, делая черты ещё мужественнее. Я почувствовала, как сердце начинает отбивать бешеный ритм где-то в горле.

Расстояние между нами сократилось до опасного минимума.

– Марина, – тихо сказал он. Его голос стал ниже. – А ты знаешь, что делают в скандинавских странах, когда отключают свет и за окном метель?

– Рассказывают сказки про троллей? – прошептала я, не в силах отвести взгляд от его губ.

– Не только, – он подался вперед. – Они греются.

Я сглотнула. Мне стало очень жарко. И я совершенно не знала, какой рецепт из моего арсенала подходит к этой ситуации.

Глава 20

Свеча догорала, превращаясь в бесформенную лужицу воска. Тени на кухне стали длиннее, словно пытаясь спрятать нас от всего мира. Вино в бутылке закончилось, но опьянение было не от него.

– Знаешь, Лебедев, – я крутила ножку бокала, глядя на танец пламени. – Я ведь думала, что ты просто неотёсанный мужлан. Такой, знаешь, персонаж из сказки про Машу и медведей, только без Маши.

Михаил усмехнулся. В полумраке его глаза блеснули.

– А я и есть медведь. Просто… иногда выхожу к людям. Когда есть хочется.

– Нет, – я покачала головой. Язык стал непослушным, но мысли, наоборот, обрели пугающую ясность. – Медведи не читают Джулию Чайлд. И не готовят карбонару без сливок. Ты притворяешься и носишь эту грубость, как я ношу свой китель. Чтобы никто не подошел близко.

Он молчал, глядя на меня в упор. Этот взгляд пробирал до костей сильнее, чем карельский мороз.

«Не смотри так, – подумала я, чувствуя, как сердце бешенно колотится. – Не надо. Ты же боишься снова поверить в нормальную жизнь, а я боюсь привыкнуть. Мы разные. И мы не сочетаемся».

– А зачем тебе китель, Марин? – тихо спросил он. – Вот скажи мне, Марина Владимировна. Ты красивая женщина, умная, талантливая. Готовишь так, что душу продать можно. Почему ты одна? Почему носишься со своей карьерой, как с писаной торбой, и строишь из себя железную леди? От кого ты прячешься за своими пинцетами и сифонами?

Я вздохнула, понимая, не смогу правду удержать в себе.

– Потому что я больше не хочу ни от кого зависеть, Миш. Никогда.

Я хотела отшутиться. Сказать что-то едкое про санитарные нормы или про то, что шеф-повар – это призвание. Но слова застряли в горле. В этой тишине, при свечах, врать казалось преступлением.

– Я спряталась от хаоса, – выдохнула я. – От того, что в жизни нельзя проконтролировать температуру и время приготовления.

Я сделала глоток из пустого бокала, поняла это и поставила его на стол со звонким стуком.

– Я рано вышла замуж, думала, что по большой любви.

– И что? Размазнёй оказался? – нахмурился Михаил.

– Хуже. Он был маменькиным сынком. Бесхребетным придатком своей властной матери. Мы жили в их квартире. Свекровь контролировала всё, как я мою посуду, как трачу деньги, во сколько прихожу. А он молчал. «Мама лучше знает, Мариночка».

Я горько усмехнулась.

– Я пять лет пыталась быть идеальной женой. Училась готовить, чтобы угодить им. А потом, когда я захотела пойти на курсы шеф-поваров, свекровь устроила скандал. Сказала, что моё место дома, детей рожать, а не по ресторанам шастать. И он встал на её сторону. Сказал: «Марина, зачем тебе это? – А потом он ушел. К женщине, которая, по его словам, 'не давила и не хотела прыгать выше головы». Которая просто смотрела ему в рот. Я тогда поняла, что чувства – это ненадежно. Сегодня люблю, завтра не хочу. Валера решил выбрать «блюдо» попроще, как каша, – я хмыкнула, поняв, что сейчас эти воспоминания больше походи на анекдот, а не на мою жизнь. – Поэтому я выбрала кухню. С ней всё было понятно. Если ты всё сделала правильно и соблюла технологию суфле поднимется. Соус загустеет. Результат гарантирован. Я построила себе крепость из нержавейки, Лебедев. И мне там было спокойно. Пока не появился ты со своим ржавым бойлером и глазами, которые видят меня насквозь.

Я замолчала, чувствуя, как горят щеки. Кажется, я сказала слишком много. Снежная Королева не должна жаловаться на судьбу завхозу.

Михаил не смеялся. Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. И от этого прикосновения меня не отдернуло, наоборот, захотелось прижаться щекой к этой ладони.

– Валера твой дурак, —веско сказал Михаил. – Манная каша – это, конечно, полезно, но быстро надоедает. А ты… ты как сложное блюдо. С перцем. Такое не каждый переварит, но если распробуешь, другое уже есть не захочешь.

– Спасибо за гастрономический комплимент, – фыркнула я, но руку не убрала. – Теперь твоя очередь. Это нечестно, ты вытащил из меня душу, а сам сидишь, как партизан. Почему сначала Антарктида, а почему завхоз? Почему ты, умный, начитанный мужик, сидишь в глуши и занимаешься всякой фигнёй, когда мог бы… не знаю, управлять чем-то большим?

Лицо Михаила помрачнело. Тени под его глазами стали глубже. Он убрал руку и откинулся на спинку стула, уходя в темноту.

– А что я? – он попытался уйти от ответа, привычно усмехнувшись. – Я человек простой. Родился, учился, женился, развёлся. Скукотища.

– Не ври мне, Лебедев. Сергей сказал, ты был учёным. Гляциологом. Подавал надежды. Что случилось?

Он помолчал, словно подбирая слова, которые не произносил очень давно.

– Я был начальником смены на станции. Молодой, амбициозный учёный. Писал докторскую. Думал, я всё могу. Что техника подчиняется мне, как тебе твои продукты. Я любил лёд, больше всего на свете. Мне казалось, в нём застыла. вечность и мечтал открыть новые формы жизни в подлёдных озёрах Антарктиды. А ещё у меня была жена. Лена. Красивая… как ты. Я думал, она меня понимает и ждёт.

Голос Михаила стал глухим, скрипучим, как снег под ногами в сильный мороз.

– У нас был парень, Витька. Метеоролог. Веселый такой, на гитаре играл… Под конец смены я хотел собрать побольше данных. Началась страшная буря. А датчики на дальней мачте барахлили. Я должен был запретить выход. Надо было переждать. Но мне хотелось показать центру, что мы работаем эффективно. Я отправил Витю. Сказал: «Там делов на пять минут, Витёк, сбегай».

Михаил сделал паузу, а потом продолжил. Я слушала не перебивая.

– Он не вернулся. Трос оборвался или карабин подвел. Мы искали его двое суток. В «молоке», когда вытянутой руки не видно. Нашли в ста метрах от жилого блока. Замерз на смерть.

Михаил на мгновение провалился в воспоминания, и снова продолжил.

– Во время поисков пострадала команда. Один из парней запутался в снаряжении, я не мог распутать веревки и добраться до карабина, чтобы его отцепить. Мне пришлось снять перчатки, на две минуты. Всего на две минуты, Марин. Чтобы распутать чёртов карабин. При минус шестидесяти и ветре. Я спас парня, но мои руки… – он посмотрел на свои шрамы. – Начался некроз. Меня эвакуировали. Врачи в Питере сказали, повезло, что вообще пальцы остались. Но о точной работе, о микроскопах и приборах пришлось забыть. Моторика восстановилась, но чувствительность и сила уже не те, для науки.

– А жена? – прошептала я, уже догадываясь об ответе.

Михаил криво усмехнулся.

– А жена пришла в больницу. Посмотрела на мои забинтованные культи. Послушала врачей о том, что я теперь инвалид и карьера кончена. И сказала: «Миша, я не на это подписывалась. Я хотела быть женой академика, а не сиделка для калеки» и ушла. Просто ушла. К моему научному руководителю, кстати.

– Господи… – выдохнула я, сжимая его плечо. – Миша, какая же она…

– Обычная, – перебил он жестко. – Она просто хотела стабильности. Как и ты. Вот только её стабильность зависела от моего успеха, а я сломался.

Он снова посмотрел на меня. В его глазах не было слёз, только старая, застывшая боль, покрытая коркой льда.

Я зажала рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

– Это был несчастный случай, Миш…

– Это было мое решение, – жестко оборвал он. – И моя ответственность. Я остался на материке и понял, что больше не могу командовать людьми. Не могу отвечать за их жизни. Не хочу решать ничего сложнее, чем починить кран. Если труба лопнет, то будет вода на полу. Никто не умрет. Поэтому я здесь. Завхоз и технарь, в одном лице. Человек-функция. В своей берлогу, где всё под контролем.

– А почему Петрозаводск или тут есть научный центр? – мне почему-то казалось, что его место раньше было в очень шумных кругах.

– Карелия родина моих бабушки с дедушкой, сам я вырос в Питере, там же и учился, – Миша усмехнулся. – Когда всё это со мной случилось, бабушка придумала способ, как заманить меня сюда и практически спасла из глубокой депрессии, – Михаил широко улыбнулся. – Она ведь у меня тоже бывший полярник.

– Судя по тому, какой ты крепкий, бывших полярников не бывает, – я старалась поддержать его тон. Миша немного повеселел, но не на долго.

– Наверное, ты права.

Тишина на кухне стала звенящей. Две истории, две боли и два одиночества встретились над огарком свечи в типовой многоэтажке.

– Ты сбежал, – тихо сказала я. – Как и я. Мы оба дезертиры, Лебедев. Я спряталась в кастрюлях, ты в трубах.

– Похоже на то, – он поднял на меня глаза. В них больше не было льда, только усталость и бесконечная тоска.

– А где сейчас бабушка? – о Боги, это женское любопытство меня когда-нибудь погубит.

– Бабушки нет уже семь лет, она оставила мне эту квартиру, – Миша криво усмехнулся. – Единственное, что у меня отобрать не смогли.

Кто, что и как отбирал, спрашивать я уже не рисковала. Я не хотела ворошить его прошлое, от последствий которого он с таким трудом избавлялся много лет.

– Я думала, ты просто грубиян, – прошептала я, чувствуя, как сердце сжимается от нежности к этому огромному, сломанному человеку.

Михаил вдруг подался вперед, снова входя в круг света. Его лицо оказалось совсем близко. Я видела каждую морщинку и каждый шрамик на его коже.

– Я и есть грубиян, – его голос стал хриплым и низким. – Просто иногда… с хорошими настройками.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы коснулись моей щеки, и меня словно током ударило.

– Миша… – выдохнула я, и это прозвучало не как предупреждение, а как просьба.

Он замер на секунду, словно давая мне шанс отступить, снова надеть маску «Снежной Королевы». Но я не двинулась и смотрела на его губы и понимала, что никакой мишленовский десерт не сравнится с тем, что я хочу сейчас попробовать.

Я прекрасно понимала, что между нами происходит. Эта искра пронеслась ещё с первого дня нашей встречи, но мы пряталась за стеной иронии и сарказма, которую каждый старательно выстроил за годы своей жизни.

Михаил наклонился и поцеловал меня.

Я ожидала напора, страсти. Но поцелуй был удивительно нежным и осторожным. Словно он боялся разбить меня, как хрустальную статуэтку. Его губы были теплыми и мягкими, с слегка сладковатым привкусом вина.

Мой внутренний контролер, который годами диктовал мне, что делать, уволился без выходного пособия. Я закрыла глаза и подалась навстречу, отвечая на поцелуй. Мои руки сами собой легли ему на плечи, потом пальцы скользнули по щекам.

Мы были абсолютно разными, словно лёд и пламя. В этом поцелуе было отчаянное желание тепла, которое гнало нас друг к другу через снежную бурю.

Свеча дернулась и погасла, оставив нас в полной темноте.

* * *

Проснувшись, я открыла глаза. Комната была залита бледным зимним солнечным светом. Я лежала в широкой кровати, укрытая пушистым одеялом. На мне была футболка Михаила, огромная и серая, в которой я тонула, как в палатке.

События вчерашнего вечера всплыли в памяти яркими вспышками. Свечи. Исповедь. Поцелуй. Темнота…

Я сладко потянулась. Впервые за много лет я выспалась. Подъём был не по будильнику, не с мыслями о меню на завтра, я просто выспалась.

Такая маленькая, но не доступная слабость для взрослого человека, как здоровый крепкий сон, мне была не доступна. Ведь профессионал не мог себе позволить спать по восемь часов в день.

Я встала и босиком пошлепала на кухню, кутаясь в футболку.

Миша спал в гостиной, на том самом синем диване. Он не стал пользоваться ситуацией, а уступил мне кровать. Рыцарь в свитере с оленями. Одна нога свисала с дивана, рука закинута за голову. Во сне он казался моложе и милее. Я залюбовалась его мягкими чертами лица спящего мужчины. Надо запомнить его таким, пока снова не проснулся «медведь».

На кухонном столе, рядом с бокалами, лежал его телефон. Экран мигал, уведомляя о пропущенных сообщениях не давали гаснуть экрану.

Я подошла ближе, ведомая профессиональным любопытством и легкой тревогой. Экран телефона снова загорелся. Сообщение от Пал Палыч. Время: 08:15. Количество непрочитанных: 15.

Я наклонилась, чтобы прочитать текст, всплывший на экране блокировки. И утреннее блаженство разлетелось вдребезги, как дешевая тарелка.

Пал Палыч: «SOS!!! Миша, Марина, не возвращайтесь!!! Клюев вызвал СЭС и пожарных!!! Он сказал, что найдет крыс, даже если придется привезти их с собой!!! Он закрывает кухню!!! Марину хотят лишить звезды Мишлен и звания шеф-повара!!!»