Текст книги "Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)"

Автор книги: Ольга Риви

Соавторы: Вадим Фарг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Я застыла. Холодный пол вдруг стал ледяным. Солнце за окном потускнело. Клюев объявил нам войну на уничтожение. И он ударил туда, где было больнее всего, по моей профессиональной репутации.

Я посмотрела на спящего Михаила. Он мирно посапывал, не зная, что наш маленький романтический побег только что превратился в криминальную драму.

– Подъем, Медведь, – прошептала я, чувствуя, как внутри снова просыпается стальная леди. – Берлога отменяется. Нас идут убивать.

Глава 21

Паника – это непрофессионально. Паника сбивает настройки, рушит тайминг и приводит к пересоленному супу. Но когда ты читаешь, что твою «лабораторию» собираются опечатать, а тебя – лишить всех привелегий из-за прихоти чиновника с комплексом Наполеона, сохранять дзен сложнее, чем взбить белки в медной миске венчиком без ручки.

– Спокойно, Марин, – скомандовал Михаил, выруливая со двора своего дома. Его «БТР» снова ревел, пожирая километры асфальта. – СЭС – это не расстрельная команда. Это просто тётки с пробирками.

– Тётки с пробирками, натравленные Клюевым, найдут у меня бубонную чуму даже в вакуумной упаковке! – я нервно теребила застёжку на своей новой, пуленепробиваемой куртке. – Миша, мы должны вернуться не просто с продуктами. Мы должны совершить гастрономическое чудо. Мы должны так накормить этого борова, чтобы он впал в пищевую кому и забыл, как писать жалобы. Но вот что делать с его желание затащить меня к себе.

– Значит, план прежний, – кивнул он. – «Императорский ужин». Форель, грибы, дичь. Только в супермаркет мы не поедем. Там рыба грустная, она в аквариуме от тоски умирает, а не от свежести. А с «затащить» я разберусь.

– А куда? И как ты собрался разбираться? Как с бойлером?

– Нет! Конечно нет! – Маша старался, как мог, меня успокоить, но выходило не очень. – В этот раз всё пройдёт более «экологично». Расслабься. А за продуктами поедем к первоисточникам. В народ.

* * *

Дорога напоминала манную кашу, сваренную стажёром в первый день практики вязкая, с огромными комками и вызывающая непреодолимое желание кого-нибудь уволить. Только вместо комков были ледяные ухабы, а вместо кастрюли японский внедорожник Михаила, который он ласково называл «малышом», хотя по габаритам и грации это был натуральный броневик.

Я вцепилась в ручку над дверью так, что побелели костяшки пальцев.

– Лебедев, – процедила я, когда машину в очередной раз подбросило, и я чуть не прикусила язык. – Мы точно едем за продуктами? По моим ощущениям, мы едем хоронить труп. Причём мой.

Михаил, вальяжно развалившийся на водительском сиденье, лишь усмехнулся. Он вел машину одной рукой, причём с таким спокойствием, словно мы катились по идеальному автобану где-нибудь в Провансе, а не пробивались через карельскую чащобу.

– Марина Владимировна, расслабьтесь. Хорошая еда требует жертв. Вы же сами говорили: «Путь к идеальному вкусу тернист». Вот и ваш тернист. Привыкай.

– Я говорила про сложные техники ферментации, а не про ралли по заснеженному лесу! – огрызнулась я, поправляя идеально уложенный шарф, который предательски сползал. – Если Клюев узнает, что его «императорский ужин» добывался в таких условиях, он подавится от зависти к нашему героизму.

– Клюев подавится в любом случае. Главное, чтобы не нашей стряпней, – философски заметил Михаил.

Он вдруг протянул руку и, не отрываясь от дороги, поправил воротник моего пальто, который замялся под ремнем безопасности, да, я снова оказалась в пальто, мы едем к поставщикам, а не на рынок. Нужно создавать впечатление серьезных людей.

Пальцы Михаила на секунду коснулись моей шеи. От этого мимолётного прикосновения меня словно током ударило. Я дернулась, но не отстранилась.

– Дует, – коротко пояснил он, возвращая руку на руль. – А вам, Марина, болеть нельзя. Вы у нас национальное достояние санатория. Голос пропадёт, кто будет на официантов кричать? Скучно же станет.

– Я не кричу, – буркнула я, чувствуя, как предательски краснеют щеки. – Это, между прочим, инструмент управления. Как дирижерская палочка. Кто будет порядок наводить, вашем тихом и милом болоте?

– Конечно. Только ваша палочка иногда превращается в хлыст.

Мы свернули с того, что условно называлось дорогой, на лесную просеку. Ели здесь стояли стеной, нависая над капотом тяжелыми снежными лапами. Связь на телефоне мигнула и погасла, превратив мой последний айфон в бесполезный кусок стекла и металла.

– Приехали, – объявил Михаил, тормозя у покосившихся ворот, за которыми виднелось крепкое фермерское хозяйство.

– Царство мяса и молока. Здесь коровы счастливее, чем наши отдыхающие.

Я вышла из машины и тут же пожалела, что не надела свой полукомбинезон и курку, который Миша купил мне, накануне. В нос ударил типичный букет ароматов деревни.

– Боже, – прошептала я, брезгливо переступая через грязную лужу на своих шпильках. – Надеюсь, у них есть бахилы?

– У них есть вилы и самогон, – обрадовал меня Михаил. – Идемте, шеф. Мраморная говядина сама себя не выберет.

Хозяин фермы, бородатый мужик по имени Кузьмич, встретил нас как родных. Или как людей, которые платят наличными. Пока он показывал мне отрубы, я включила режим «Терминатора». Я достала из сумочки лупу. Да, я ношу с собой лупу, и что? И начала инспектировать кусок говядины так, словно искала на нём карту сокровищ.

– Текстура рыхлая, – комментировала я, тыкая в мясо пальцем в перчатке. – Жировые прослойки неравномерные. Кузьмич, вы корову классической музыкой мучили или шансоном? Почему она такая напряженная была при жизни?

Кузьмич ошалело смотрел то на меня, то на мою лупу, то на Михаила.

– Мишаня, она у тебя всегда такая… строгая? – шепотом спросил фермер.

Михаил, стоявший у входа в амбар, где нас ждало свежее мясо, хмыкнул:

– Это демо-версия. В гневе она еще и огнем дышит. Кузьмич, ты ей покажи вырезку из той партии, что для губернатора берег. Не жмись.

Пока Кузьмич полез в закрома за «губернаторским резервом», Михаил вдруг напрягся. Его телефон, который здесь каким-то чудом ловил сеть, завибрировал.

– Я покурю, – бросил он мне и быстро вышел из амбара.

Что-то в его голосе меня насторожило. «Покурю»? Он же не курит или да? По крайней мере, я ни разу не видела.

Моя внутренняя паранойя, взращенная годами интриг в ресторанном бизнесе, подняла голову. Клюев. Санаторий. Угрозы. А вдруг Михаил… Нет, бред. Или не бред? Вдруг он везёт меня не за продуктами, а сдать меня Клюеву где-нибудь в лесу, чтобы спасти свою шкуру? «Решить проблему», так сказать.

Я, стараясь не шуметь, что на шпильках в амбаре было задачей уровня «Миссия невыполнима», подошла к приоткрытой двери.

Михаил стоял у машины, спиной ко мне. Он говорил по телефону, низко склонив голову. Ветер доносил обрывки фраз.

– … Да, старый друг. Слушай, тут ситуация… Нужно решить вопрос. Жестко.

У меня внутри всё похолодело. «Жестко»?

– … Нет, свидетели не нужны. Сделаем тихо. Как в прошлый раз… Да, я привезу. Нет, она ничего не поймет. Слишком занята собой…

Она? Это он про меня? «Занята собой»?

– … Концы в воду. Понял. Давай. Готовь инструмент.

Он сбросил вызов.

Я отшатнулась от двери. «Концы в воду». «Инструмент». Господи, он маньяк! Или киллер! Или сообщник Клюева! Я тут выбираю мраморную говядину, а меня саму сейчас пустят на фарш!

Я сделала шаг назад, желая спрятаться за тюками с сеном, но моя проклятая шпилька, созданная для ковровых дорожек, попала в щель между досками пола.

– Черт! – вырвалось у меня.

Нога подвернулась, я взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с грацией подбитого дирижабля рухнула прямо в огромную кучу соломы.

Дверь амбара распахнулась. На пороге стоял Миша.

Картина маслом, Марина Вишневская, шеф-повар с европейским именем, лежит в позе морской звезды в куче сена, пальто задрано, шляпка съехала на нос, а в руках лупа.

Михаил смотрел на меня секунду, может две. А потом его плечи затряслись. Нет, он не смеялся в голос, он ржал про себя, и это было еще обиднее.

– Марина Владимировна, – его голос дрожал от сдерживаемого хохота. – Вы решили провести органолептический анализ подстилки?

Он подошел ко мне, протягивая руку. Я смотрела на него снизу вверх, пытаясь найти в его лице признаки злодея-убийцы. Но видела только веселые, теплые глаза и ямочку на подбородке.

– Я… я поскользнулась, – жалко пролепетала я, игнорируя его руку и пытаясь встать сама. Солома была везде: в волосах, за шиворотом, даже в карманах.

– Я заметил. Любопытство страшная сила, да? Варваре, говорят, нос оторвали. А вам, боюсь, оторвут каблук.

Он всё-таки перехватил мою руку и легко, как пушинку, дернул на себя. Я оказалась в опасной близости от него.

– Вы вся в соломе, – тихо сказал он. Улыбка исчезла с его лица, сменившись странным, задумчивым выражением.

Он поднял руку и осторожно начал выбирать желтые стебли из моих волос. Его пальцы касались моей головы, ушей, шеи. Это было так бережно, что я забыла про подслушанный разговор. Маньяки так не отряхивают. Маньяки не смотрят на тебя так, словно ты самое ценное, что они нашли в этом стоге сена.

– Спасибо, – выдохнула я, забыв, как дышать.

– Вы удивительная женщина, Марина, – прошептала он, глядя мне в губы. – В ресторане королева, а здесь… здесь вы похожи на воробья, которого потрепала кошка.

– Лебедев, это комплимент или повод для увольнения? – попыталась съязвить я, но голос предательски дрогнул.

– Это констатация факта.

Мы стояли так, наверное, целую вечность. Между нами искрило сильнее, чем в неисправной проводке санатория.

– Мясо! – громкий голос Кузьмича разбил момент вдребезги.

Мы отпрянули друг от друга, как школьники, застуканные директором.

– Вот, Мишаня! Лучшее! Теленка звали Борька, ел только клевер! – радостно возвестил фермер, внося огромный кусок мяса.

Через десять минут мы загрузили «Борьку» в багажник и сели в машину. Я все еще чувствовала фантомные касания рук Михаила на своих волосах. Но тревога вернулась.

Михаил завел мотор, но не тронулся с места. Его телефон снова пискнул, принимая смс. Он прочитал сообщение, и его лицо мгновенно окаменело. Тепло и веселье исчезли, словно выключили свет.

– Что там? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Клюев требует фотоотчет?

Михаил медленно убрал телефон в карман и положил руки на руль. Он посмотрел на дорогу, потом на меня. Взгляд был тяжелым, непроницаемым.

– Марина Владимировна, – его голос стал жестким, командным. – Планы меняются. В санаторий мы сейчас не вернемся.

– В смысле? – я напряглась, вспоминая «концы в воду». – У нас мясо. Оно испортится.

– Мясо подождет. Нам нужно сделать крюк.

– Какой крюк? Лебедев, ты меня пугаешь. Куда мы едем?

Он включил передачу и резко выкрутил руль влево. Туда, где дороги не было вообще, только темная, мрачная просека, уходящая в самую глубь векового леса.

– Туда, где нас не найдут, – отрезал он. – И не задавай вопросов, Марина. То, что мы будем делать дальше, и то, что я буду обсуждать… это не для твоих ушей. Просто сиди тихо.

Машина нырнула в темноту леса. Ветки хлестнули по стеклу, как когтистые лапы. Я посмотрела на профиль Михаила – жесткий, решительный, чужой.

«Решить вопрос жестко», «без свидетелей» крутилось у меня в голове, наталкивая на самые разные мысли.

* * *

Лес за окном сгустился настолько, что казалось, мы едем внутри гигантского черничного пирога. Ветки елей скребли по бокам «малыша» с противным визгом, от которого у меня сводило зубы.

Я сидела, вжавшись в сиденье, и мысленно перебирала варианты своей кончины. Что это будет? Удар монтировкой? Или меня просто оставят здесь, как Гензель и Гретель, только без хлебных крошек и шанса на спасение?

– Лебедев, – мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё дрожало. – Если ты решил меня убить, то имей в виду, моё исчезновение незамеченным не останется.

Михаил даже не повернул головы. Он крутил руль, объезжая очередной сугроб размером с малолитражку.

– Убивать? – хмыкнул он. – Марина Владимировна, по-твоему, я всё это затевал, чтобы от тебя «избавится»? Мы едем к егерю. К Пахомычу.

– К какому ещё Пахомычу? – я опешила. – Мы только что купили половину коровы! Зачем нам егерь?

– За морошкой, – невозмутимо ответил Михаил. – Той самой, «из-под снега», про которую я наплёл Клюеву. У Пахомыча есть свои делянки на болотах, он знает места, где ягода сохраняется до весны как в морозилке. Если мы вернемся без неё, Клюев поймет, что его развели. А нам нужна легенда. Железобетонная.

Я прикусила губу. Звучало логично. Но фраза «концы в воду», подслушанная в амбаре, всё ещё эхом отдавалась в ушах.

Вдруг мотор внедорожника чихнул. Раз, другой. Машина дёрнулась в конвульсиях, проехала ещё пару метров и затихла.

Фары погасли. Воцарилась тишина зимнего леса, нарушаемая только стуком моего сердца, которое пыталось проломить грудную клетку.

– Это… это что было? – прошептала я.

Михаил спокойно, без единого лишнего движения, повернул ключ зажигания. Стартер жалобно взвизгнул и замолк.

– Приехали, – констатировал он голосом, которым объявляют остановку трамвая, а не катастрофу посреди тайги. – Похоже, генератор сдох. Или проводка отсырела.

– Сдох? – я почувствовала, как паника ледяной волной поднимается от живо так горлу. – Лебедев, ты хочешь сказать, что мы застряли? Здесь? Ночью? Без связи?

Я схватила телефон. Экран горел предательской надписью «Нет сети».

– Спокойно, Марин, – он отстегнул ремень. – Техника дело живое. Сейчас посмотрю.

Он вышел из машины, хлопнув дверью. Холодный воздух тут же ворвался в салон, кусая за ноги. Прошла минута. Две. Пять.

Салон остывал с катастрофической скоростью. Моё пальто из кашемира и модная шапка оказались абсолютно бесполезны против реального минуса. Я начала дрожать, зубы выбивали ритм испанского фламенко.

За окном была тьма. Мне казалось, что из-за каждого дерева на меня смотрят желтые глаза. Волки? Медведи-шатуны? Сбежавшие от Клюева чиновники-каннибалы?

– Миша! – крикнула я, не выдержав. – Ты там живой?

Дверь распахнулась. Михаил заглянул внутрь, вытирая руки ветошью.

– Живой. Проблема в клеммах, окислились. Нужно зачистить и перемотать. Дело на полчаса, но нужен свет и инструмент. А пока… выходи, Снежная Королева. Замерзнешь.

– Куда выходи? Там волки!

– Волков нет. А вот гипотермия дама настойчивая. Выходи, говорю. Костер разведем.

Я выбралась из машины, проклиная всё на свете, Клюева, морошку, Пахомыча и свою любовь к высокой кухне.

Михаил действовал быстро. Он не суетился, не бегал, а просто подошел к сухостою, пару раз взмахнул небольшим топориком, который достал из багажника, и через пять минут на расчищенном пятачке весело трещал костер.

Я стояла у огня, протягивая к нему замерзшие руки, и смотрела на Михаила.

Он сидел на корточках, подбрасывая ветки. Блики пламени плясали на его лице, делая его похожим на древнего шамана или на викинга. Куда делся тот простой завхоз в свитере? Сейчас передо мной был мужчина, который умел договариваться со стихией. Мужчина, рядом с которым мои молекулярные пены и знания температурных режимов казались детской игрой в песочнице.

Он достал из багажника помятую металлическую кружку, набрал в неё чистого снега и поставил на край костра. Бросил туда горсть заварки прямо из пачки.

– Держи, – через некоторое время Миша протянул мне кружку. Она была горячей, обжигала пальцы даже через перчатки.

Я сделала глоток. Тепло разлилось по телу, размораживая не только кровь, но и тот ком страха, который сковал меня внутри.

– Спасибо, – тихо сказала я.

– Согрелась? – он посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах отражался огонь, и они казались не черными, а янтарными.

– Почти. Слушай, Лебедев… а если мы не починимся?

– Починимся, – уверенно сказал он. – Я тебя здесь не оставлю. У меня на тебя планы. Кто мне будет рассказывать про дефлопе?

Я усмехнулась.

– Ты невыносим.

– Я знаю.

Я смотрела, как он снова полез под капот, подсвечивая себе фонариком. Он ругался вполголоса, гремел ключами, но в этих звуках была мужская, уверенная работа, на которую можно смотреть вечно.

И вдруг я поняла, что доверяю ему.

Вся моя паранойя и мои подозрения про «убрать свидетеля» рассыпались в прах. Убийцы не варят чай из снега, чтобы согреть жертву и не смотрят так, словно боятся, что ты растаешь.

Я выдохнула, отпуская контроль. Будь что будет.

– Готово! – голос Михаила прозвучал победно. – Заводи!

Мотор взревел с пол-оборота. Теплый воздух из печки показался райским бризом.

Мы снова ехали по лесу, но теперь он не был мне враждебным. Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как веки тяжелеют. Напряжение последних суток, холод, алкоголь и страх, всё это навалилось разом.

Моя голова сама собой склонилась вбок. Сначала я пыталась бороться со сном, но потом почувствовала плечо Михаила. Я уткнулась в него щекой, вдыхая запах хвои и дыма. Он не отстранился. Наоборот, я почувствовала, как он чуть сдвинулся, чтобы мне было удобнее.

Я провалилась в дремоту, в которой реальность смешивалась со сном. Сквозь эту вату я услышала, как Михаил тихо, почти шепотом, говорит по телефону:

– … Да, Саня. Я еду обратно. Нет, всё чисто. Слушай, мне нужно, чтобы ты подтянулся. Срочно. Ситуация выходит из-под контроля… Засранец с катушек слетел. Да… Жду.

«Саня… Срочно…» – мысли лениво ворочались в голове. Значит, не убийство. Он зовет на помощь.

Я окончательно провалилась в темноту сна.

* * *

– Марина, приехали.

Голос Михаила вырвал меня из небытия. Я резко открыла глаза. Мы стояли у служебного входа в санаторий. Было темно, но окна кухни горели тревожным желтым светом.

Я попыталась выпрямиться и тут же почувствовала, что что-то не так.

Голова была тяжелой, словно налитой свинцом. В горле першило, будто я проглотила наждачную бумагу. Меня знобило, несмотря на то, что в машине было жарко.

– Ох… – простонала я, потирая виски. – Что-то меня… штормит.

– Укачало? – заботливо спросил Михаил, глуша мотор. – Или говядина «Борька» снилась?

Я хотела ответить что-то колкое, в своем стиле, но вместо этого меня скрутило, и я громко чихнула.

– Апчхи!

– Будь здорова, Снежная Королева! – хохотнул Михаил, открывая дверь. – Только не растай, а то у нас ведер не хватит.

Я открыла рот, чтобы сказать ему, что он идиот и шутки у него плоские, но замерла как камбала.

– Сторож что-то на углях жарит! Провонял весь двор. – заметил Миша, указывая в сторону заднего двора.

Я видела этот дым, как он клубится сизым облаком. Я видела красный огонек сигареты. Но я ничего не чувствовала.

Ни запаха костра, ни морозной свежести. Ни запаха выхлопных газов. Ничего. Абсолютная, стерильная пустота вместо ароматов.

Для обычного человека это неприятность. Для шеф-повара – это приговор.

– Лебедев… – прошептала я, и мой голос сорвался на сиплый хрип. – Я не чувствую… Я не чувствую дыма от костра.

Михаил перестал улыбаться. Он посмотрел на меня, и в свете фонаря я увидела, как в его глазах снова загорается тревога, та самая, которую я видела, когда он говорил по телефону.

– Что? – переспросил он.

– Я ничего не чувствую, Миша. Запахов нет.

И в этот момент, глядя на его побледневшее лицо, я поняла, что Клюев и его угрозы – это теперь самая меньшая из моих проблем.

Глава 22

Для меня мир умер.

Нет, солнце по-прежнему светило в окно моей комнаты, нагло отражаясь от сугробов. Где-то вдалеке гудел снегоуборщик, а за стеной горничная Люся фальшиво напевала хит десятилетней давности. Но для меня мир превратился в немое кино. Точнее, в кино без запаха.

Я сидела на кровати, обложившись всем, что смогла найти в своём чемодане, на тумбочке и в кабинете медсестры.

В правой руке открытый тюбик зубной пасты, в левой был флакон моих любимых духов с нотами пачули и бергамота. На коленях стояла открытая баночка растворимого кофе, гадость, которую я держу на «чёрный день», и вот он настал).

Я понюхала пасту. Ничего. Словно я нюхаю вакуум. Я пшикнула духами на запястье и уткнулась в него носом. Пустота. С таким же успехом я могла бы нюхать дистиллированную воду.

Я сунула нос в банку с кофе. Полный ноль.

– Этого не может быть, – прошептала я. Голос был похож на скрип несмазанной телеги. Горло саднило, словно я вчера глотала битое стекло, а не пила чай у костра. – Я не могу быть дефективной. Я шеф-повар! Мой нос, это мой самый главный инструмент! Это как скрипачу отрубить пальцы!

Паника начала подниматься откуда-то из района желудка. Приговор был понятный – ОРВИ. Отек слизистой. Последствие переохлаждения в машине Михаила.

Я бросилась к зеркалу. Из отражения на меня смотрела женщина с красным, распухшим носом и глазами побитой собаки. Снежная Королева превратилась в простуженного гнома.

– Так, Вишневская, не надо истерик, – скомандовала я сама себе, хотя хотелось залезть под одеяло и выть. – Бетховен писал музыку глухим. Моне рисовал почти слепым. Ты справишься. Ты знаешь технологии и граммовки. У тебя есть весы и таймер. В конце концов, у тебя есть вкусовые сосочки. Базовые вкусы ты различаешь. Солёное, сладкое, кислое, горькое. А нюансы… нюансы придумаешь.

Я быстро, насколько позволяло ватное тело, приняла душ, наложила тройной слой консилера, чтобы скрыть следы болезни, и влезла в свой белоснежный китель. Китель – это броня. Пока я в нём, я профессионал, а не инвалид гастрономического фронта.

Выходя из комнаты, я столкнулась с Михаилом.

Он выглядел возмутительно бодрым, в чистом свитере, кажется, у него их коллекция, отличающаяся только оттенками серого и коричневого. Миша нёс в руках ящик с инструментами.

– Жива? – он окинул меня цепким взглядом. – Вид у тебя, Марина Владимировна, боевой, но слегка помятый. Как у суфле, которое слишком рано достали из духовки.

– Спасибо за комплимент, Лебедев, – прохрипела я, стараясь не дышать в его сторону. – Я в порядке. Просто лёгкое недомогание.

Михаил шагнул ко мне, преграждая путь. В узком коридоре корпуса для персонала стало тесно.

– Лёгкое? – он нахмурился и, не спрашивая разрешения, приложил ладонь к моему лбу. Его рука была прохладной. – Да у тебя жар, Марин. Иди в кровать. Я скажу Пал Палычу, что ты заболела.

– Нет! – я отшатнулась от него, как от огня. – Нельзя! Клюев только этого и ждёт. Если я не выйду, он решит, что я сбежала или испугалась. Он закроет кухню, Миша! Я должна работать.

Михаил смотрел на меня с нескрываемой тревогой.

– Ты как работать будешь? Ты же вчера даже дым не чувствовала. А если газ потечет? А если молоко прокисло?

– У меня есть Люся. Есть технологические карты, – я вздёрнула подбородок. – И есть ты. Ты же будешь рядом? Подстрахуешь, если что?

В его глазах мелькнуло что-то тёплое, от чего мне захотелось снова уткнуться ему в плечо, как вчера в машине.

– Буду, конечно, – вздохнул он. – Куда я денусь с подводной лодки. Но если свалишься в обморок, унесу на руках. Так и знай.

– Договорились, северный мишка. А теперь пропусти. Императорский завтрак не ждёт.

Я обошла его и направилась на кухню, чувствуя спиной его тяжёлый взгляд.

На кухне царил привычный утренний хаос, умноженный на нервозность персонала. Люся полировала стаканы с такой яростью, что казалось, она хочет стереть их в пыль. «Поварята» метались между столами. Директор вызвал всех, кто был в отпусках и на больничных. – Марина Владимировна! – кинулась ко мне Люся. – Ну наконец-то! Там Пал Палыч уже три раза прибегал, бледный как моль. Эдуард Вениаминович проснулись! Изволят гневаться! Требуют, цитирую, «жратвы человеческой, а не силоса»!

– Отставить панику, – мой голос предательски дрогнул. Я откашлялась. – Работаем по плану. Что в меню?

– Омлет с трюфельным маслом, круассаны, лосось слабой соли, кофе, – отчеканил су-шеф Вася, парень толковый, но оказался пугливый.

– Отлично. Вася, ты на нарезке. Люся, кофе. Я займусь омлетом.

Я подошла к плите и включила газ. Пламя вспыхнуло ровным синим цветком. Обычно я по запаху газа определяла, насколько интенсивно он горит, старая привычка, но сейчас я не чувствовала ничего. Только жар на лице.

Я разбила яйца в миску. Добавила сливки. Взбила венчиком. Механика тела работала безупречно. Руки помнили движения.

– Марина Владимировна, трюфельное масло добавлять? – спросил Вася.

– Да, конечно. Пару капель.

Вася капнул масло. Обычно запах трюфеля заполняет кухню мгновенно, он резкий, землистый, его ни с чем не перепутаешь. Я втянула носом воздух. Ни-че-го.

– Вася, ты уверен, что это трюфельное масло, а не подсолнечное? —спросила я, стараясь звучать строго.

– Обижаете, шеф! Сами же выбирали! – удивился Вася.

– Хорошо. Верю.

В этот момент двери кухни распахнулись с таким грохотом, словно их вышибли тараном.

На пороге стоял Эдуард Вениаминович Клюев.

Выглядел он… эпично. Дорогая рубашка была расстёгнута на три пуговицы, открывая вид на волосатую грудь и золотую цепь толщиной с якорную. Лицо было отечным, красным, с лиловыми мешками под глазами, явный признак бурной ночи с коньяком. Но глаза, маленькие и злобные, сверкали вполне осмысленно.

За его спиной, как тень, маячил несчастный Пал Палыч.

– Ну что, кулинарные войска? – проревел Клюев, входя в «святая святых» как к себе в сарай. – Долго я ещё буду ждать? У меня организм требует белков и углеводов! А вы тут возитесь, как мухи в сиропе!

Он прошёл к раздаче, опираясь рукой о стол так, что жалобно звякнули тарелки.

– Доброе утро, Эдуард Вениаминович, – я повернулась к нему, сжимая в руке венчик как оружие. – Завтрак готовится. Прошу вас пройти в зал. Здесь рабочая зона, горячие цеха, испарения…

– Испарения? – он перебил меня, подходя вплотную. От него разило перегаром так сильно, что даже мой «отключенный» нос уловил фантомную горечь во рту. Или это было просто отвращение? – Что-то ты, Мариночка, сегодня не такая бойкая, как раньше. Где твой гонор? Где эти твои… французские штучки?

Он наклонился ко мне. Я увидела капельки пота на его лбу и желтоватый налёт на зубах.

– Что за кислый вид? – он ухмыльнулся, довольный собой. – Небось, привыкла в своих столицах устриц глотать под шампанское, а тут реальная жизнь? Север, детка. Тут выживает сильнейший. Смотри, не подавись своими амбициями.

– Я не подавлюсь, – прохрипела я. – А вот вам стоит быть осторожнее с холестерином. В вашем возрасте и с вашей… комплекцией, это чревато.

Клюев побагровел. Его шея надулась.

– Ты мне зубы не заговаривай! – рявкнул он. – Слышал я про ваши ночные покатушки с завхозом. Думаешь, я не знаю? Думаешь, я дурак? Сбежали, спрятались, а теперь вернулись и строите из себя святых?

Он схватил с тарелки кусок лосося и отправил в рот, даже не жуя.

– Соли мало! – выплюнул вердикт он. – Пресно! Как и ты, Вишневская. Вся такая накрахмаленная, а внутри пустота.

В дверях кухни показался Михаил. Он стоял тихо, прислонившись к косяку, сжимая в руках разводной ключ. Он с ним спит, что ли? Его взгляд буравил затылок Клюева. Я мотнула головой, давая знак Мише не вмешиваться. Пока не надо. Если сейчас начнется драка, Клюев нас уничтожит юридически.

– Омлет! – потребовал Клюев, стукнув кулаком по столу. – С ветчиной! И чтобы пышный был! И молока мне налейте. Холодного. Трубы горят.

– Сейчас всё будет, – я повернулась к холодильнику.

Руки дрожали. Я достала открытый пакет с молоком. На нём стояла дата открытия стояла вчерашнее утро. По правилам, молоко хранится 36 часов. Но холодильник у нас старый, температура скачет. Обычно я просто нюхаю молоко перед использованием. Один короткий вдох, и я знаю, свежее оно или начало скисать.

Я поднесла срез пакета к носу и вдохнула.

Ничего. Белая жидкость без запаха.

Свежее? Или уже с кислинкой? Если я налью ему кислого молока, он устроит скандал вселенского масштаба. Он заявит, что я пыталась его отравить. Это конец. СЭС, проверки, увольнение по статье. А хотя, СЭС и так был у нас почти на пороге. Это сильно всё усложняло.

Я украдкой оглянулась на Васю. Он был занят нарезкой. Люся была в зале. Михаил стоял далеко, у входа, он не мог мне помочь.

Попробовать? Я поднесла пакет ко рту.

– Э! – гаркнул Клюев прямо над ухом. – Ты что творишь? Из пакета хлебать собралась? А потом мне это лить? Совсем страх потеряла?

Я замерла. Пакет дрогнул в руке, и капля молока упала на стальной стол.

Клюев сделал шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство настолько грубо, что я почувствовала жар его тела.

– Слушай меня внимательно, шеф-повар недоделанный, – он понизил голос до змеиного шипения. – У меня завтра вечером банкет. Приедут люди. Серьезные люди. Если хоть одна креветка будет несвежей, если хоть одно блюдо мне не понравится… я тебя уничтожу. Я тебе такую характеристику напишу, что тебя даже в шаурмичную на вокзале не возьмут мыть полы.

Он ткнул толстым пальцем в сторону Михаила.

– И дружка твоего тоже посажу. Найду за что. Лес валить будет до конца дней своих. Усекла?

Я стояла, сжимая пакет с молоком. Я должна была налить это молоко ему в стакан. Прямо сейчас. А я не знала, прокисло оно или нет.

Я смотрела в белую жидкость, как в бездну. Пан или пропал. Если оно кислое, то я труп. Если я начну сейчас искать другой пакет или просить кого-то попробовать, Клюев увидит мою панику и поймет, что я не контролирую ситуацию.

Он ждал, буравя меня своими водянистыми глазками, и на его губах играла предвкушающая, садистская ухмылка.

– Ну? – поторопил он. – Чего застыла? Наливай. Или у тебя руки от страха отнялись?

Я наклонила пакет над стаканом. Белая струя полилась вниз. Я молилась всем богам кулинарии, в которых никогда не верила.

Только бы не свернулось. Только бы не кислое.

– Пейте, Эдуард Вениаминович, – прошептала я, чувствуя, как холодный пот течет по спине. – На здоровье.

* * *

Я стояла над сотейником с грибным соусом. Это было основное блюдо для Клюева —телятина с лесными грибами под сливочным соусом. Звучало безопасно, сытно и достаточно «по-барски», чтобы он заткнулся. К счастью, молоко оказалось нормальным, а это значит, что хождение по «минному» полю продолжается.

Я зачерпнула ложкой густую, кремовую жидкость. Текстура идеальный шёлк, цвета благородной слоновой кости.

Я отправила соус в рот. Опять ничего.

Теплая, вязкая субстанция. Как клей для обоев. Или как манная каша моего бывшего мужа Валеры. Ни грибного духа, ни сливочной нежности. Просто тёплая биомасса.

– Пресно, – пробормотала я себе под нос. – Абсолютно пресно.

Я схватила солонку, взяла щепотку и перемешала. Попробовала снова.

– Да что такое? – я начала нервничать. Может, соль отсырела? Может, это какая-то диетическая соль без вкуса, которую по ошибке заказал Вася?

Я сыпанула ещё. Щедро, от души. Три крупные щепотки полетели в сотейник.

– Марина Владимировна, – робко подал голос Вася, который шинковал петрушку рядом. – А не многовато? Вы же туда уже пармезан положили, он соленый…

Я резко обернулась к нему. Мои нервы были натянуты, как струна на скрипке Паганини перед разрывом.