Текст книги "Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)"

Автор книги: Ольга Риви

Соавторы: Вадим Фарг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6

Мой японский шеф-нож из молибден-ванадиевой стали, который я предусмотрительно привезла с собой, лёг на металлический стол с тихим, благородным звоном. Рядом выстроились пинцеты: изогнутый, прямой, длинный для гриля. Силиконовые лопатки легли веером, как хирургические инструменты перед сложной операцией.

Я оглядела этот островок цивилизации посреди океана советского общепита.

Стол раздачи из нержавейки я отмывала лично полтора часа. Использовала три вида химии и одну губку, которая пала смертью храбрых в борьбе с жиром эпохи дефолта. Теперь, по крайней мере, на этом квадратном метре можно было готовить, не опасаясь, что еда мутирует.

Дверь скрипнула. Я не обернулась, продолжая калибровать свои ювелирные весы. Я знала, кто это. Тяжёлые шаги, от которых слегка дребезжали стёкла в старых рамах, спутать было невозможно.

– Ого, – голос Михаила прозвучал насмешливо. – Выставка достижений капиталистического хозяйства? Билеты продаёте?

Я повернулась. Он стоял в проёме, держа в руках странную конструкцию. Это был пластиковый контейнер, обмотанный синей изолентой, из которого торчали провода и какая-то жужжащая коробка с цифровым табло.

– Это что? – я приподняла бровь. – Взрывное устройство? Вы решили взорвать кухню, чтобы не делать ремонт?

– Зря иронизируете, Марина Владимировна, – Михаил прошел внутрь и водрузил этого монстра на соседний стол. – Это ваш заказ. Су-вид. Карельская лимитированная серия. На первое время пойдёт. Пока не достанем нормальный.

Я подошла ближе, опасливо косясь на провода.

– Это термостат от инкубатора для цыплят, – пояснил он с гордостью инженера, запустившего ракету в космос. – Я прикрутил к нему помпу от аквариума директора. Рыбки потерпят, а вам циркуляция нужна. Проверяйте.

Я недоверчиво хмыкнула, достала свой лазерный термометр и направила луч в воду. Табло «адской машины» показывало 63,5°C. Мой термометр показал ровно 63,5°C.

Я посмотрела на Михаила. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его глазах читалось спокойное торжество. Он не оправдывался за внешний вид прибора. Он просто решил задачу.

– Впечатляет, – признала я, стараясь, чтобы голос звучал сдержанно. – Выглядит как декорация к фильму про постапокалипсис, но… работает.

– Ехать надо, а не шашечки крутить, – парировал он. – А мороженицу я поставил в углу. Ножи там теперь острее вашего языка. Пальцы не суйте.

– Спасибо за заботу, – я вернулась к своим пинцетам. – А теперь, Михаил, у меня к вам просьба. Уберите «это».

Я указала на огромную чугунную плиту, занимавшую добрую половину кухни. Она пышала жаром, как доменная печь. Чёрная, закопченная, с массивными конфорками, которые выглядели как люки в преисподнюю.

– Эта плита нарушает тепловой баланс помещения, – заявила я. – Из-за неё у меня шоколад не кристаллизуется, а эмульсии распадаются. Её нужно демонтировать. Поставим индукционные панели.

Михаил изменился в лице. Улыбка исчезла, брови сошлись на переносице. Он подошёл к плите и положил ладонь на её край

– Демонтировать? – переспросил он тихо, и от этого тона мне стало немного не по себе. – Марина, этой плите пятьдесят лет. Её отливали на уральском заводе, которого уже нет. Она разогревается час, но держит тепло вечность.

– Она держит грязь и занимает место! – я не отступала. – Это архаизм! Как можно контролировать температуру на глаз?

– Рукой, – он поднёс ладонь к центру конфорки. – Здесь двести пятьдесят градусов или двести двадцать, для стейка в самый раз. Сдвигаешь на десять сантиметров вправо – девяносто, годится для тушения. Ещё вправо – шестьдесят, для томления. Эта техника прекрасно справляется со своими задачами.

– Это груда чугуна, – отрезала я. – И она греет воздух. Здесь жарко, как в сауне.

– Так разденьтесь, – буркнул он, отворачиваясь к котлу.

Я поперхнулась воздухом.

– Что вы сказали⁈

– Китель снимите, говорю, – он невозмутимо помешивал что-то в огромной кастрюле. – Надели свою броню накрахмаленную и паритесь. Здесь кухня, а не операционная. Здесь огонь, дым и мясо.

Он резко повернулся ко мне, держа в руке огромный половник, с которого капал густой наваристый бульон.

– Послушайте, дорогой наш Шеф. Вы можете играть в свои пробирки в том углу. Но плиту не трогайте. Это сердце кухни. Убьёте её и кухня умрёт. Тесто не поднимется.

– Тесто поднимается благодаря дрожжам и температуре, а не мистике! – воскликнула я, чувствуя, как закипаю сама.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами был только стол раздачи. Пространство на кухне вдруг показалось катастрофически маленьким. Я чувствовала исходящий от него жар, запах костра и мужского упрямства.

Он был слишком большим и занимал собой всё пространство, вытесняя мой стерильный порядок.

Я попыталась пройти к холодильнику за сливками, но он в тот же момент шагнул в ту же сторону за солью. Мы столкнулись плечами. Меня отбросило, как кеглю, он даже не пошатнулся.

– Да что же это такое! – взорвалась я. – Вы постоянно путаетесь под ногами! Невозможно работать! У нас столкновение логистических потоков!

– Это у вас потоки, – усмехнулся он, придерживая меня за локоть, чтобы я не упала. Его хватка была железной, но неожиданно аккуратной. – А у меня рабочий процесс. Вы носитесь со своим пинцетом, как муха по стеклу.

– Я выстраиваю композицию!

– А я варю борщ! И ему плевать на композицию, ему нужно пространство!

Я вырвала локоть. Это было невыносимо. Хаос против порядка. Мы не могли сосуществовать в одном пространстве, не убив друг друга.

– Хорошо, – я глубоко вздохнула, призывая на помощь всё свое хладнокровие. – Раз мы вынуждены работать вместе, нам нужно зонирование. Чтобы не мешаться друг другу.

Михаил посмотрел на меня с интересом.

– Предлагаете построить Берлинскую стену из ящиков с картошкой?

– Я предлагаю разделить территории. Раз и навсегда.

Я огляделась. Мой взгляд упал на моток красной изоленты, который Михаил забыл на столе рядом с «инкубатором».

Я схватила ленту.

– Вот, – я с силой прилепила конец ленты к краю стола раздачи, ровно посередине. – Держите.

Михаил удивлённо приподнял бровь, но палец прижал к ленте. Я резко, с визгом разматывая моток, провела ярко-красную линию через весь стол, до самого конца. Оторвала зубами, да, манеры к чёрту и приклеила.

Стол был разделён надвое. Красная черта сияла на стали, как шрам.

– Вот ваша граница, – я ткнула пальцем в правую часть кухни, где царила чугунная плита. – Ваша Тёплая зона. Царство огня, жира, холестерина и интуитивной кулинарии. Там вы можете жарить, парить, стучать тесаком и разговаривать с духами печи.

Затем я встала на свою половину, левую. Где стояли мой су-вид-инкубатор, весы и набор японских ножей.

– А это Холодная зона. Моя Лаборатория. Зона точности, чистоты, текстур и науки. Сюда вы не заходите. Ни ногой, ни рукой. Ни даже половником.

Михаил посмотрел на красную линию, потом на меня. В его глазах заплясали бесята. Он медленно, демонстративно провёл пальцем вдоль ленты со своей стороны, не пересекая границу ни на миллиметр.

– Значит, граница? – хмыкнул он. – Ладно. Принимается. Справа – жизнь, слева – скука.

– Справа – хаос, слева – искусство, – парировала я.

– Договорились, – он опёрся кулаками о стол, нависая над красной чертой. – Но учтите, Марина Владимировна. У нас есть общая территория. Холодильная камера. Там нейтральные воды.

– В нейтральных водах действуем по морскому праву, – отрезала я. – Кто первый зашёл, того и полка.

– И мойка, – добавил он. – Мойка одна. – График составим. Чётные часы – мои, нечётные – ваши.

Он рассмеялся. Глубоким смехом, от которого у меня почему-то мурашки побежали по спине.

– Вы страшная женщина, Вишневская. Вы даже воздух, наверное, по кубометрам поделили бы, если б могли.

– Если бы вы меньше дышали моим кислородом, было бы проще, – буркнула я, возвращаясь к весам.

– Ладно, – Михаил развернулся к своей плите. – Работаем. У меня винегрет, дальше по плану.

Он схватил огромный нож и начал крошить свёклу с пулемётной скоростью. Кусочки летели в миску, но ни один не пересек красную линию.

Я включила весы. Набрала пипеткой соевый лецитин.

Кухня зажила двойной жизнью. Справа грохотали крышки, шипело масло и нещадно несло жареным луком – запахом, который пробивает любой насморк и вызывает зверский аппетит. Слева тихо гудел «инкубатор», позвякивали пинцеты и пахло свежестью цитруса.

Два мира и две вселенные. Разделённые полоской дешёвой красной изоленты.

Я подняла глаза. Михаил стоял спиной ко мне, что-то напевая под нос. Кажется, Высоцкого. Его широкая спина заслоняла свет из окна.

Я посмотрела на красную линию. Она была идеально ровной. Я любила линии. Они давали чувство безопасности.

Но глядя на то, как ловко он подбрасывает овощи на сковороде, как уверенно двигаются его руки, я поймала себя на странной мысли. Границы нужны для того, чтобы их охранять. Но иногда… иногда так хочется узнать, что же там, на той стороне, где так тепло и вкусно пахнет дымом.

– Марина Владимировна! – окликнул он, не оборачиваясь. – А пену вашу молекулярную к котлете можно подать? А то Пал Палыч просил «красиво».

– Эспуму, – автоматически поправила я. – Можно. Если котлета не будет истекать жиром.

– Договоримся, – он обернулся и подмигнул. – Бартер. Я вам – кипяток из бойлера, вы мне пену для красоты. Пограничная торговля допускается.

Я невольно улыбнулась, пряча улыбку в воротник кителя.

Похоже, эта война будет долгой. И, возможно, не такой уж холодной, как мне казалось в начале.

Я взяла пинцет и положила микро-зелень на тарелку. Ровно в центре. Но теперь краем глаза я всё время следила за той стороной стола, где бушевал огонь и жил этот невыносимый «таёжный медведь».

Глава 7

Семь утра. Время, когда нормальные люди видят десятый сон, а шеф-повара проверяют заготовки.

Я стояла на своей половине «холодной зоны», скрестив руки на груди. Красная линия изоленты, которую я наклеила вчера, казалась мне единственным оплотом цивилизации в этом царстве хаоса.

Справа, в «тёплой зоне», царила подозрительная активность. Михаил, насвистывая какой-то мотив из репертуара группы «Любэ», нарезал чёрный бородинский хлеб толстыми, грубыми ломтями. Рядом с ним возвышалась гора нарезанного кубиками сала с мясными прожилками.

– Вы готовите диверсию? – поинтересовалась я, проверяя температуру водяной бани в моём «инкубаторе». – Или мы ждём нападения вампиров? Чесноком несёт так, что у меня слёзы наворачиваются.

Михаил поднял на меня взгляд, не переставая орудовать ножом.

– Это, Марина Владимировна, стратегический запас. Гренки с чесночком и с сальцем.

– Мы договаривались, – ледяным тоном напомнила я. – Меню утверждаю я. Сегодня на завтрак – скрэмбл «Утреннее облако». Нежная, кремовая текстура, приготовленная на пару, с добавлением лука-сибулет и капли трюфельного масла. Никакого жареного хлеба. Никакого холестеринового удара.

– «Облако», значит… – Михаил хмыкнул и смахнул нарезанный хлеб в огромную миску. – Ну-ну. Я, конечно, в ваши текстуры не лезу. Договор есть договор. Но я тут живу давно, народ знаю. Им твоим облаком только губы помазать.

– Не «тыкайте» мне, Михаил. И не недооценивайте наших гостей. Люди тянутся к прекрасному. Просто им никто не давал шанса попробовать.

Я отвернулась к своей станции. Мой план был безупречен. Я собиралась совершить гастрономическую революцию. Вместо привычной резиновой запеканки или жирной каши, пенсионеры получат блюдо уровня пятизвездочного отеля.

Я взбила яйца с ледяными сливками, процедила смесь через сито, чтобы ни одного жгутика белка не попало в готовку и начала колдовать.

– Люся! – скомандовала я. – Тарелки греть! Скрэмбл нельзя подавать на холодном фарфоре, он потеряет красивый пышный вид!

Люся, зевая и рискуя вывихнуть челюсть, поплелась к шкафу.

Справа зашипело масло. Громко и агрессивно. По кухне поплыл запах, который невозможно перепутать ни с чем. Запах жареного хлеба и чеснока. Этот запах был грубым и… чудовищно аппетитным. Он пробивал мои дорогие духи, забивал тонкий аромат трюфеля и буквально кричал: «Съешь меня!».

– Михаил! – я закашлялась. – Вытяжку включите! Вы мне всё блюдо испортите! Мой скрэмбл впитает запах вашего… варварства!

– Вытяжка работает на пределе, – отозвался он, ловко переворачивая гренки огромной вилкой. – Просто запах сильный. Он как правда – везде просочится.

Я стиснула зубы. Ладно. Пусть жарит свои сухари. Они пойдут на корм птичкам. Мои гости выберут качество.

* * *

Восемь ноль-ноль. Завтрак.

Двери столовой распахнулись. Гул голосов нарастал, напоминая шум прибоя. Я поправила китель, проверила, идеально ли сидит колпак, и встала на раздачу.

Первой к стойке подошла дама с фиолетовыми кудрями, та самая активистка, что вчера требовала кашу. За ней выстроилась очередь из крепких старичков в спортивных костюмах и бабушек в мохеровых кофтах. Они смотрели на меня с недоверием, но и с интересом. Всё-таки новый шеф из Москвы вызывал интригу.

– Доброе утро! – я улыбнулась своей самой профессиональной улыбкой. – Сегодня мы предлагаем вам французский завтрак. Скрэмбл с зеленью.

Я грациозно положила на тарелку порцию. Это было произведение искусства. Жёлтая, дрожащая, нежная масса, похожая на мусс, украшенная идеально нарезанными зелёными колечками и крошечным съедобным цветком, я нашла на подоконнике у директора герань, надеюсь, он не заметит.

Порция была… деликатной. Грамм сто двадцать. Ровно столько, сколько нужно для здорового начала дня.

Дама с кудрями посмотрела на тарелку. Потом на меня. Потом снова на тарелку.

– А это что? – спросила она подозрительно. – Оно… живое?

– Это скрэмбл, – терпеливо пояснила я. – Яйца, приготовленные методом медленного томления. Попробуйте, это тает во рту.

– А почему так мало? – раздался бас из очереди. – Это пробник? Где остальное?

– Это сбалансированная порция, – я начала терять терпение. – Здесь достаточно белков и жиров. Следующий!

Они брали тарелки. Но в их глазах не было восторга. Было недоумение.

– Петровна, глянь, – шептал дедушка с палочкой своей соседке, тыкая вилкой в мой шедевр. – Оно трясётся. Как холодец, только тёплый. Не доварили, что ли?

– Яйца сырые! – вдруг громко заявила женщина с конца очереди. – Сальмонеллез нам подсунули! Экономит новая!

– Это не сырые! – воскликнула я, чувствуя, как краснеют щёки. – Это кремообразное состояние!

– Кремо… чего? – нахмурилсямужчина в очках. – Дочка, ты нам зубы не заговаривай. Хлеба дай! И каши нормальной! Мы жрать хотим, а не пену глотать!

Ситуация накалялась. Моя гастрономическая революция грозила перерасти в голодный бунт. Я видела, как они отодвигают мои тарелки. Кто-то даже не притронулся. Кто-то попробовал и скривился, явно ожидая привычной «резиновой» яичницы с зажаристыми краями.

Я стояла, чувствуя себя оплёванной. Мой «Мишлен», стажировки в Японии и мои знания – всё это разбивалось о стену привычки есть «много и жирно».

И тут в игру вступил он.

Михаил вышел из своей «Тёплой зоны». В руках он нёс огромный противень.

– Спокойствие, граждане отдыхающие! – его голос перекрыл шум толпы без всякого микрофона. – Аварийный резерв, то есть дополнение к яйцам, прибыл! Кому добавки для тонуса?

Он с грохотом поставил противень на свою половину раздачи.

Там лежали гренки. Господи!

Золотистые, лоснящиеся от масла, натёртые чесноком, посыпанные крупной солью. Сверху на каждом куске лежал ломтик прозрачного, розового сала и веточка укропа.

Это выглядело… просто, но очень вредно.

Толпа замерла. Носы синхронно повернулись в сторону противня.

– О! – выдохнул дедушка с палочкой. – Вот это дело! Мишаня, ты кормилец!

– Налетай! – скомандовал Михаил, подмигивая старушкам. – Гренки «Таёжные», от радикулита и плохих мыслей! Бесплатно, в нагрузку к французской диете!

Что тут началось. Очередь, забыв про радикулит и возраст, ринулась к правой части стола. Они хватали гренки руками и жевали с таким хрустом, что казалось, на кухне работает камнедробилка.

– Вкуснотища! – причмокивала дама с кудрями, держа в одной руке вилку с моим нетронутым скрэмблом, а в другой огромный ломоть хлеба с салом. – Вот умеешь ты, Миша! С душой!

– А то! – Михаил раздавал добавку, сияя, как начищенный самовар. – Ешьте, набирайтесь сил. Вам на процедуры идти, а не по облакам летать.

Я стояла у своего сиротливого, никому не нужного подноса с «Утренним облаком». Мои идеальные тарелки возвращались на мойку почти полными. Гренки Михаила исчезли за четыре минуты. Противень был пуст.

Это был разгром. Полный, безоговорочный разгром высокой кухни суровой российской реальностью.

Поток людей иссяк. В зале слышалось довольное чавканье и звон посуды.

Михаил вытер руки полотенцем и повернулся ко мне. Я ждала насмешки, что он скажет: «Ну что, столичная штучка, съела?».

Но он не смеялся.

Он подошёл к линии разграничения, красный скотч всё ещё был на месте и протянул мне салфетку, на которой лежал последний, чудом уцелевший гренок.

– Держите, – тихо сказал он.

– Я не ем такое, – мой голос дрогнул. Обида комом стояла в горле. – Это… канцерогены.

– Это калории, Марина, – мягко возразил он. – И вкус детства. Попробуйте. Вы же с утра маковой росинки не видели, суровая карельская зима слабаков не прощает. Упадёте ведь, а мне опять одному тут придётся суетиться.

Я посмотрела на него. В его серых глазах не было торжества победителя. Там было то, чего я никак не ожидала. Возможно забота, а может простое человеческое понимание того, что я сейчас чувствую себя полной дурой.

Я посмотрела на гренку. Она была тёплой. Пахла чесноком так, что кружилась голова.

– Только один кусок, – прошептала я, словно оправдываясь перед невидимым гастрономическим судом. – В целях… органолептического анализа конкурентной продукции.

Я взяла гренку. Откусила.

Хлеб хрустнул, выпуская на язык солоноватый, жирный, острый вкус чеснока и свинины. Это было примитивно и божественно вкусно.

Мой организм, измученный стрессом и голодом, взвыл от восторга, получив дозу простых углеводов и жиров.

Я жевала, стараясь не жмуриться от удовольствия. Михаил внимательно следил за мной, опираясь локтем о стол.

– Ну как? – спросил он, когда я проглотила кусок. – Жить можно?

– Хлеб пересушен, – сказала я, вытирая губы салфеткой. – Чеснока слишком много. Сало нарезано неравномерно.

Я подняла на него глаза.

– Но… это съедобно. В условиях крайнего севера.

Михаил рассмеялся.

– Один-ноль в пользу «Таёжного медведя», —констатировал он. – Но не расстраивайтесь. Ваш скрэмбл… он красивый был. Как на картинке. Просто нашим людям картинкой сыт не будешь. Им нужно, чтобы внутри грело.

– Я учту, – кивнула я, чувствуя, как тепло от гренки разливается по телу, странным образом успокаивая нервы. – В следующий раз я сделаю брускетту с ростбифом. Это компромисс.

– Вот это уже разговор, – одобрил он. – А пока… Люся! Неси чай. Шефу надо восстановить силы после боя.

Он назвал меня шефом. Без иронии.

Я смотрела на пустой противень Михаила и на свои нетронутые «облака». Первый раунд я проиграла. Но война только началась. И теперь я знала слабое место противника – они любят, чтобы хрустело и пахло домом.

Что ж, Михаил. Ты показал мне, как надо кормить тело. А я покажу тебе, как кормить душу. Но сначала…

– Михаил, – окликнула я его, когда он уже направился к своей плите.

– А?

– А ещё одна гренка осталась?

Он обернулся, и его улыбка стала ещё шире, хотя казалось, куда уж больше.

– Для вас – хоть звезду с неба, Марина Владимировна. А уж сухарь с салом я всегда найду.

Он полез в закрома. А я подумала, что, возможно, в этом санатории не так уж и холодно, если стоять поближе к чугунной плите. И к этому невыносимому завхозу.

Глава 8

Есть звуки, которые шеф-повар ненавидит на генетическом уровне. Звук разбивающейся тарелки. Звук возвращаемого на кухню блюда. И самый страшный, самый тихий звук – свистящий шепот, с которым умирает надежда.

П-ш-ш-ш…

Я стояла перед духовкой, вцепившись в ручку дверцы в напряжении, которому мог бы позавидовать канатоходец. За жаропрочным стеклом происходила трагедия. Моё идеально взбитое, выверенное до миллиграмма суфле из карельской морошки, которое ещё минуту назад гордо возвышалось над краем противня, медленно, но неотвратимо оседало.

Оно сдувалось, как проколотая шина. Превращалось из воздушного облака в унылый, сморщенный блин.

– Третий раз… – прошептала я, чувствуя, как дергается левый глаз. – Третий, чёрт возьми, раз.

Я рывком открыла духовку. Жар ударил в лицо, но он не мог растопить лед моего отчаяния. Я достала противень и с грохотом поставила его на стол.

Четыре формочки. Четыре провала.

– Физика, – пробормотала я, тыкая пальцем в опавшую корочку. – Это противоречит законам физики! Белки были взбиты до жестких пиков. Температура сто восемьдесят. Конвекция отключена. Почему⁈

– А я говорила, – раздался за спиной сочувственный голос Люси. – Не ко времени вы, Марина Владимировна, затеяли выпечку. Луна убывающая.

Я медленно повернулась. Люся сидела на табурете в «нейтральной зоне», доедая яблоко, и качала головой. Рядом с ней, опираясь поясницей о свою любимую чугунную плиту, стоял Михаил. Он чистил картошку.

– Люся, – мой голос был спокойным, но опасным, как оголенный провод под напряжением. – При чем тут Луна? Мы находимся в закрытом помещении с искусственным климатом. Здесь властвуют законы термодинамики, а не астрологический прогноз Павла Глобы.

– Луна тут ни при чем, – вмешался Михаил. Он подбросил очищенную картофелину, поймал её и бросил в ведро с водой. – Тут дело тоньше. Место такое.

– Какое «такое»? – я скрестила руки на груди. – Проклятое? Или у вас духовка стоит на месте древнего капища, где приносили в жертву кондитеров?

– Почти, – усмехнулся он. – Печь у нас с характером. Она живая. Вы, Марина, пришли, начали тут своими приборами жужжать, командовать. Шумите много. А «Хозяин» шума не любит.

– Кто? – я моргнула.

– Хозяин, – Люся понизила голос до таинственного шепота. – Домовой наш. Кутный бог. Он за печкой живет. Если его не уважить, он и тесто закислит, и молоко свернет. А уж суфле ваше для него – тьфу! Забава. Сдул и радуется.

Я посмотрела на них по очереди. Взрослые люди. Люсе за сорок, Михаилу… ну, тоже где-то так. И они, глядя мне в глаза, на полном серьезе обсуждают мифологическое существо, которое пакостит мне в десерт.

– Вы издеваетесь? – спросила я. – У меня завтра банкет для инвесторов из Москвы. Пал Палыч сказал, что от этого ужина зависит судьба крыши санатория. Мне нужно подать десерт высокой кухни, а не шарлотку! А вы мне про домового?

– А вы не кипятитесь, – Михаил вытер руки вафельным полотенцем. – Технология – это хорошо. Но кухня – это не завод. Тут душа нужна. Вы вот когда суфле ставили, вы с печкой поздоровались?

– Я с неодушевленными предметами не разговариваю. У меня есть справка от психиатра, что я здорова.

– А зря, – он подошел к моей, современной, электрической духовке и легонько похлопал её по металлическому боку. – Железо, оно ласку любит. И уважение.

– Михаил, – я устало потерла виски. – Я ценю ваш фольклорный задор. Но проблема не в духах. Проблема в давлении. Или в напряжении сети. Или в том, что яйца местных кур имеют другую плотность белка из-за питания комбикормом.

Я схватила венчик.

– Я сделаю это снова. Пятая попытка. Я изменю пропорции. Добавлю винный камень для стабилизации. И если это суфле упадет, я… я уволю эту духовку, по человечески и с душой!

Я начала разбивать яйца, отделяя желтки от белков с хирургической точностью. Михаил и Люся переглянулись.

– Гордая она, – громким шепотом сказала Люся. – Не признает. Обидится Хозяин. Ох, обидится. Всю соль увлажнит.

– Идите домой, Люся, – бросила я, не оборачиваясь. – Смена окончена. Я останусь на ночь. Пока не получу идеальный результат, я отсюда не выйду.

– И я пойду, – Михаил отложил нож. – Картошку почистил. Бойлер проверил. Не буду мешать вашему научному эксперименту.

Он прошел мимо меня. На секунду остановился, и я снова почувствовала этот запах, хвои, эх счастливый, ещё находит время по лесу гулять, и какой-то необъяснимой мужской уверенности.

– Марина Владимировна, – тихо сказал он. – Иногда, чтобы победить, нужно не бороться, а просто…договориться. Подумайте об этом.

– Спокойной ночи, Михаил, – сухо ответила я, включая миксер на полную мощность.

Дверь хлопнула. Я осталась одна. Я, миксер и враждебная тишина кухни, в которой, если верить этим мракобесам, сидел невидимый вредитель.

* * *

Пятая попытка провалилась в час ночи.

Суфле поднялось. Оно было прекрасным ровно три минуты. Я даже успела победно улыбнуться. А потом, словно кто-то невидимый ткнул в него пальцем, верхушка дрогнула и провалилась внутрь, образуя кратер позора.

Я села на пол, прямо на холодный кафель, прислонившись спиной к шкафу. Сил злиться уже не было. Была только тупая пустота и желание плакать.

Я – Марина Вишневская, ученица французских шеф-поваров, не могу испечь проклятое суфле в карельской глуши.

В тишине кухни что-то скрипнуло. Я вздрогнула. Звук донесся из-за огромной чугунной плиты Михаила.

– Мыши, – сказала я громко, чтобы заглушить страх. – Это просто мыши. Или температурное расширение металла.

Но внутри шевельнулось иррациональное чувство. А вдруг? Вдруг этот «Кутный бог» действительно существует и сейчас хихикает там, в темноте, доедая мои надежды?

– Бред, – я встала. – Мне нужно поспать. Утро вечера мудренее. Завтра пересчитаю формулу.

Я вымыла посуду, выключила свет и вышла, оставив кухню погруженной во тьму.

Но у двери я задержалась. Мне показалось, или в коридоре мелькнула тень? Огромная, широкая тень.

– Миша? – окликнула я темноту.

Тишина. Показалось. Нервы ни к черту.

* * *

Утро наступило слишком быстро. Я вошла на кухню в семь ноль-ноль, чувствуя себя солдатом, идущим на расстрел. Или на последний бой.

Михаил уже был там. Он варил кофе в турке на своей плите. Вид у него был подозрительно довольный.

– Как успехи, коллега? – поинтересовался он, наливая густой, черный напиток в крошечную чашку. – Наука победила предрассудки?

– Пока ничья, – буркнула я, надевая фартук. – Шестая попытка. Финальная. Если не выйдет – подам инвесторам панакоту. Её испортить невозможно.

– Панакота – это для беззубых, – хмыкнул он. – Суфле вот это характер. Давайте, я верю в вас. И в физику.

В его голосе не было обычной насмешки. Это насторожило меня.

Я замесила тесто. Движения были автоматическими. Яйца, сахар, пюре морошки, взбитые белки. Аккуратно вмешать. Снизу вверх. Не разрушить пузырьки воздуха. Разложить по формам. Провести пальцем по ободку, чтобы ровно поднималось.

Я открыла духовку.

– Ну, с богом… или с кем там еще, – прошептала я и поставила противень внутрь.

Засекла время. Двадцать минут.

Я не отходила от стекла ни на шаг. Я гипнотизировала эти формочки взглядом.

Пять минут. Подъем начался. Ровный, уверенный.

Десять минут. «Шляпки» выросли над краем.

Пятнадцать минут. Они не падали. Они стояли, высокие, золотистые и идеальные, как на картинке в парижском учебнике.

Двадцать минут. Таймер пискнул.

Я задержала дыхание. Сейчас. Самый опасный момент. Открытие дверцы. Перепад температур.

Я плавно потянула ручку. Достала противень. Поставила на стол.

Секунда, две, три…

Суфле стояло. Оно дрожало, как живое, но не оседало ни на миллиметр. Это был настоящий триумф. Это была победа разума над хаосом.

– Ха! – вырвалось у меня. Я победно вскинула руки вверх. – Есть! Получилось! Я знала! Я просто уменьшила температуру на пять градусов и добавила лишний грамм крахмала! Наука!

– Браво, – Михаил захлопал в ладоши. Медленно, весомо. – Мастерство не пропьешь, даже чаем. Красиво вышло.

Люся, которая только что вошла, всплеснула руками.

– Ой, красота-то какая! Марина Владимировна, вы волшебница!

– Не волшебница, Люся, а технолог, – гордо поправила я, любуясь своим творением. – Все дело в точном расчете и упорстве. Никакой мистики.

Я повернулась, чтобы взять полотенце, и мой взгляд случайно упал за чугунную плиту Михаила. Там, в узкой щели между печкой и стеной, что-то белело. Я наклонилась.

Это было маленькое фарфоровое блюдце. С золотой каемочкой. Одно из тех, что стояли в серванте в моем номере. Блюдце было пустым, но на дне остались белые разводы. Следы молока.

Я замерла. В голове сложилась чёткая картина. Ночной шорох. Тень в коридоре. Довольный вид Михаила утром. И…блюдце.

Я медленно выпрямилась и посмотрела на Михаила. Он пил кофе, глядя в окно на заснеженные ели, и вид у него был абсолютно невинный. Слишком невинный.

– Михаил, – позвала я.

– М? —он обернулся, вопросительно приподняв бровь.

– А откуда за вашей плитой взялось блюдце с остатками молока? У нас что, завелась кошка?

В его глазах на долю секунды мелькнула хитринка, которую он тут же спрятал за густыми ресницами.

– Кошка? – переспросил он удивленно. – Нет у нас кошек. Мыши есть, это да. А кошек… Может, забежала какая. Случайно. Погреться.

– Погреться… – повторила я. – И налила себе молока? Из холодильника?

– Ну, животные нынче умные пошли, – он развел руками. – Эволюция, Марина Владимировна. Как вы и любите. Наука.

Он поставил чашку в мойку и подмигнул Люсе, которая, кажется, все поняла и прятала улыбку в ладонь.

– Главное-то что? – продолжил он, направляясь к выходу. – Главное – результат. Суфле стоит? Стоит. Инвесторы будут довольны? Будут. А кто там кому помог – крахмал, физика или блюдце молока – это уже детали производственного процесса.

Он остановился в дверях.

– Поздравляю с победой, Шеф. Вы их сделали.

Я смотрела ему вслед. Во мне боролись два чувства. Мой внутренний скептик кричал, что это совпадение, что сработала моя корректировка рецепта. Но где-то глубоко, там, где у обычных людей живет вера в чудеса, а у меня – интуиция, стало тепло.

Он пришел ночью и налил молока этому дурацкому мифическому существу. Ради меня. Чтобы я не расстраивалась. Или чтобы посмеяться надо мной?

Я посмотрела на свои идеальные суфле. Потом на пустое блюдце.

– Ладно, – прошептала я, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. – Допустим, это был крахмал. Но в следующий раз…

Я взяла пакет с молоком.

– … в следующий раз я налью сама. Просто на всякий случай. Для кошки.

– Что вы говорите, Марина Владимировна? – переспросила Люся, раскладывая салфетки.

– Я говорю, Люся, что физика наука точная, но иногда требует жертвоприношений, – громко ответила я. – Несите подносы. Мы готовы кормить Москву.