Текст книги "Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)"
Автор книги: Ольга Риви
Соавторы: Вадим Фарг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Глава 13
На кухне санатория по-прежнему шло соревнование двух цивилизаций. Если бы нас сейчас снимал канал Discovery, диктор бы с придыханием рассказывал о столкновении нано технологий с первобытной мощью палеолита.
Я стояла в своей «Холодной зоне». Тишина, нарушаемая лишь гудением моего любимого прибора, мы с вакууматором всё-таки подружились. Передо мной лежали три идеально круглых крекера из льняной муки. В правой руке я держала пинцет.
Моя задача была проста и невыполнима для простого смертного: установить на верхушку мусса из козьего сыра микро-листочек кислицы. Под углом ровно в сорок пять градусов. Чтобы он символизировал росток жизни, пробивающийся сквозь снег.
Я задержала дыхание. Сердце тоже замерло. Рука двигалась с плавностью манипулятора МКС, стыкующего грузовой корабль.
– Вдох… – прошептала я сама себе. – Выдох… Касание.
Листочек встал идеально. Ну просто шедевр. Время приготовления трёх штук: двенадцать минут.
БАМ!
Звук был такой, словно рядом упал метеорит. Мой пинцет дрогнул, но я, закаленная годами стресса, устояла.
Я медленно повернула голову направо, через красную линию.
В «Тёплой зоне» царил кровавый хаос. Михаил, одетый в заляпанный чем-то бурым фартук, я очень надеялась, что это томатная паста, но знала, что нет, стоял над огромной деревянной колодой. В руке он сжимал мясницкий топор. Настоящий. Тяжёлый. Таким можно рубить просеки в тайге или вскрывать танки.
На колоде лежала нога лося. Огромная, жилистая, с торчащей костью.
– Ха! – выдохнул Михаил и опустил топор.
ХРЯСЬ!
Кость разлетелась с влажным хрустом. Осколки полетели шрапнелью, один кусок шлепнулся прямо на мой стол, в сантиметре от «Дыхания тундры».
– Михаил! – я схватила пульверизатор со спиртом и пшикнула в сторону агрессора. – Вы нарушаете санитарный периметр! У нас тут ювелирная работа, а вы устроили скотобойню!
– У нас тут обед, Марина, – прорычал он, смахивая пот со лба. – Лесник лося подогнал. Бартер за починку снегохода. Свежатина! Ещё вчера бегал, радовался жизни, а сегодня он рагу по-таёжному.
Он сгрёб гигантские куски мяса руками и швырнул их в чугунный чан, который уже шипел маслом, как грешник на сковороде.
– Десять минут, – констатировал он, глядя на настенные часы. – Лось разделан, лук порублен, морковь, та самая, сладкая, уже закинута. Через два часа будет полведра сытной, горячей еды. А у вас что?
Он подошёл к моему столу и склонился над тарелкой.
– Три печеньки? – уточнил он, прищурившись. – Это на кого? На гномов?
– Это «a muse-bouche», – ледяным тоном поправила я. – Комплимент от шефа. Для возбуждения аппетита.
– Аппетита? – он хохотнул. – Да глядя на это, аппетит не возбуждается, а впадает в кому от безысходности. Марина, если я съем это, мой организм даже не заметит, что в него что-то упало. Он решит, что я проглотил пылинку.
– Это концентрация вкуса! – я защищала свои канапе грудью. – Здесь баланс кислого, сливочного и пряного!
– А у меня здесь баланс мяса, мяса и ещё раз мяса, – он кивнул на свой чан, из которого уже повалил густой, одуряюще вкусный пар. – И знаете, кто победит в этой битве? Физиология. Мужик с лесопилки вашим листиком кислицы разве что в зубе поковыряет.
– Я готовлю не для лесопилки, а для…
Договорить я не успела. Дверь служебного входа распахнулась, впуская клуб морозного пара и человека-гору.
Он был даже больше Михаила. Огромный, в расстегнутом пуховике, с бородой, в которой запутались крошки и иней. Лицо красное, обветренное, глаза весёлые и шальные.
– Мишка! – заревел гость басом, от которого зазвенели стёкла. – Старый чёрт! Сколько лет, сколько зим!
Михаил, который секунду назад был циничным поваром-варваром, вдруг расплылся в улыбке. Искренней, широкой, какой я у него ещё не видела. Он бросил топор, слава богу, на стол, и шагнул навстречу.
– Серёга! – гаркнул он. – «Боцман»! Каким ветром?
Они столкнулись посреди кухни и обнялись так, что я испугалась за целостность их рёбер.
– Да вот, попутку с Мурманска перехватил, дай, думаю, крюк сделаю, гляну, как ты тут в своём санатории загниваешь! – гость отстранился, оглядывая Михаила. – А ты ничего! Морда хитрая, сытая! Кашу варишь?
– Рагу, – гордо ответил Михаил. – Лосятина. Садись, сейчас налью. У меня и «слеза» в холодильнике припрятана, медицинская.
И тут гость заметил меня.
Он замер, глядя на мой белоснежный китель, колпак и пинцет в руке.
– О-па, – протянул он. – А это что за фея в лабораторном халате? У вас тут что, карантин? Или ты, Мишка, наконец-то медсестру завёл?
– Это Марина Владимировна, – представил меня Михаил, и в голосе проскользнула странная нотка. То ли гордость, то ли предостережение. – Наш шеф-повар из Москвы. Не дыши на неё перегаром, Серёга, она молекулярная. Распадётся.
– Шеф-повар? – «Боцман» подошёл ко мне и протянул ладонь размером с лопату. – Сергей. Бывший радист, ныне вольный бродяга.
– Марина, – я осторожно пожала кончики его пальцев. Рука была жёсткой, как наждак. – И попрошу не называть меня феей.
– Строгая! – восхитился Сергей, падая на табурет у стола Михаила. – Прямо как наша начальница метеостанции на Новой Земле. Та тоже, бывало, выйдет с дробовиком: «Кто спирт выпил⁈» А мы ни сном, ни духом…
Михаил быстро поставил перед гостем тарелку с нарезанным салом, хлеб и запотевший графинчик.
– Ешь, Серёга. Меньше болтай, больше жуй. Зубы целее будут.
Но Сергея было не остановить. Он опрокинул стопку, крякнул, занюхал рукавом, я поморщилась и ударился в воспоминания.
Я вернулась к своим канапе, но уши, вопреки профессиональной этике, навострила. Мне было интересно. Кто он, этот Михаил Лебедев? Завхоз, который умеет готовить су-вид в инкубаторе и рубить лосей?
– Эх, Мишка, – вещал Сергей, набивая рот хлебом. – А помнишь десятый год? Когда нас льдиной отрезало? Связи нет, генератор сдох, дизель замерз. Мы ж тогда думали всё, кранты. Напишем письма родным и ляжем замерзать красиво.
– Было дело, – буркнул Михаил, помешивая рагу. Спина его напряглась.
– «Было дело»! – передразнил Сергей. – Скромняга ты наш! Да если б не ты, мы бы там ледяными скульптурами и остались! Кто придумал дизель тюленьим жиром разбавить? А? Кто пошел в пургу кабель тянуть, когда Вовку ветром сдуло?
Я замерла с пинцетом в руке. Тюлений жир? Пурга?
– Серёга, ешь, – голос Михаила стал жёстче. – Остынет.
– Да подожди ты! – Сергей размахивал вилкой. – Марина, вы слушайте! Вы не смотрите, что он сейчас тут поварёшкой машет. Это ж человек-легенда! «Медведь» его не просто так звали. Он же тогда на «Востоке» один троих на себе вытащил! У него ж обморожение было четвёртой степени, врачи говорили, что руки ампутировать надо. А он…
Михаил со всего размаху опустил половник на край плиты. Звук был резким, как выстрел. Даже гул вытяжки, казалось, стих.
Сергей поперхнулся на полуслове.
Михаил медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза… Глаза стали цвета зимнего Ладожского озера. Абсолютно ледяные и тёмные.
– Серёга, – сказал он очень тихо. И от этого тихого голоса у меня по спине побежали мурашки, холоднее, чем от азота. – Ты приехал поесть или некролог мне зачитать?
– Да я чего… я же просто… – Сергей растерянно заморгал, сразу как-то сжавшись.
– Прошлое, оно как протухшие консервы, – Михаил криво усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. – Если вскрыть, то вонять будет на всю кухню. А у нас тут дама. Ей такие ароматы не по статусу.
– Понял, – Сергей кашлянул. – Молчу. Чёрт, Мишка, у тебя взгляд, как тогда… когда ты того белого медведя отгонял.
– Мертвые медведи не кусаются, Серёга. И лишнего не болтают. Бери пример с медведей.
Михаил отвернулся к плите и начал яростно мешать варево, хотя оно и так кипело.
На кухне повисла тяжелая тишина. Сергей молча жевал сало, уткнувшись в тарелку. Веселье испарилось.
Я стояла и смотрела на широкую спину Михаила. На его руки.
Обморожение четвёртой степени? Ампутация?
Я перевела взгляд на его кисти. Крупные, с широкими ладонями, покрытые мелкими шрамами и ожогами. Он ими так ловко орудовал ножом и чинил мой су-вид. Он ими… делал мне те самые гренки.
Врачи хотели их отрезать?
Что же там произошло, на этом «Востоке»? И почему он так боится об этом говорить? Почему превращает всё в грубую шутку, в чёрный юмор, лишь бы никто не заглянул за эту ширму «простого завхоза»?
– Михаил, – осторожно позвала я.
– Чего? – он не обернулся. Голос звучал глухо.
– У вас рагу пригорает.
Он вздрогнул. Черт, он действительно просто стоял и смотрел в кипящую жижу, не видя её.
– Спасибо, Шеф, – он снял чан с огня.
– Марина, – вдруг тихо сказал Сергей, пока Михаил гремел кастрюлями у мойки. – Вы его не дергайте. У него там… на Севере… не только руки померзли. У него там душа вымерзла. Жена сбежала, забрала даже кота. Он же после того случая всё бросил. Карьеру, город, науку. Сюда уехал, в глушь. Завхозом.
– Науку? – переспросила я шёпотом. – Он был ученым?
– Он был лучшим гляциологом в институте! Диссертацию писал по структуре льда! А теперь вон… суп варит.
– Серёга! – рявкнул Михаил от мойки. – Еще слово, и я тебя самого завакуумирую. По частям. Будешь как сухпаек космонавта, только пьяный.
Сергей виновато развел руками и опрокинул в себя еще стопку.
Я вернулась к своим канапе. Но руки дрожали. Листочек кислицы упал. Угол сорок пять градусов был нарушен.
Я смотрела на Михаила другими глазами.
Гляциолог. Исследователь льда. Человек, который знает о холоде и кристаллических решетках больше, чем я со всей своей молекулярной кухней. Человек, который спас людей и чуть не потерял руки. А про жену, скорей всего бывшую я вообще старалась не думать.
«Медведь», который прячется в берлоге от собственной памяти.
Вдруг его грубость и насмешки над моими «текстурами» и странная, интуитивная мудрость обрели смысл. Он не варвар, а человек, который видел край света и заглянул за него. И то, что он там увидел, заставило его выбрать теплой печи, простую еду и жизнь завхоза.
Мне стало стыдно за свои шутки про «пэтэушника».
– Михаил, – громко сказала я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому. – Когда закончите с лосем, посмотрите мой пакоджет. Он странно вибрирует.
Он обернулся. В глазах все еще был лед, но он уже начал таять.
– Вибрирует? – переспросил он, и уголок губы дернулся в привычной ухмылке. – Может, он просто боится вашего перфекционизма? Я бы на его месте тоже трясся.
– Посмотрите, пожалуйста. Вы же… разбираетесь в технике.
Я вложила в эти слова всё уважение, на которое была способна.
Он посмотрел на меня внимательно. Кажется, понял, что я что-то услышала. Но не стал язвить.
– Гляну, – кивнул он. – После обеда. А пока… Серёга, наливай даме чаю. У неё вид такой, будто она привидение увидела.
– Не привидение, – тихо ответила я, беря пинцет. – А просто… айсберг. У которого под водой девяносто процентов сути.
Михаил замер на секунду. Потом хмыкнул, покачал головой и вернулся к своему лосю.
Но я заметила, как бережно, почти нежно он коснулся своего шрама на запястье, прежде чем снова взяться за топор.
* * *
Гляциолог – учёный, специализирующийся на изучении ледников и ледяных покровов.
Глава 14
День начинался подозрительно идеально. За окном сияло редкое карельское солнце, а у меня в сотейнике плавился изомальт. Я создавала декор для вечернего десерта – прозрачные, хрупкие спирали, которые должны были имитировать застывшие водопады Кивача.
Тишина, концентрация, температура сто шестьдесят градусов. Дзен.
– Тсс… – прошептала я сахарной нити, вытягивая её пинцетом. – Не дрожи, замри и будь стеклом.
Справа, в «Тёплой зоне», Михаил занимался чем-то возмутительно громким. Кажется, он отбивал мясо. Или чинил табуретку. Звуки были идентичными.
– Михаил, – не оборачиваясь, произнесла я.– Можно по тише? Вибрация разрушает кристаллическую решетку сахара.
– Это не я, – отозвался он. Голос звучал настороженно. – Я вообще лук режу. Бесшумно, как ниндзя.
Я замерла. Если это не Михаил, то кто стучит?
Звук доносился из угла, где за огромной чугунной плитой прятался «Бегемот». Старый, ржавый, окрашенный в десять слоев масляной краски бойлер на двести литров, который обеспечивал кухню горячей водой и, кажется, связью с потусторонним миром.
Потом наступила тишина, какая бывает в фильмах ужасов перед тем, как монстр выпрыгнет из шкафа.
– Ложись! – рявкнул Михаил.
Я не успела спросить «Зачем?» и даже не успела подумать, что на полу грязно.
Раздался свист, похожий на взлёт истребителя прямо внутри помещения. А потом мир исчез.
Хлопок был таким, что у меня заложило уши. Кухню мгновенно, за долю секунды, заволокло густым, плотным, горячим паром. Видимость упала до нуля.
– Мой изомальт! – взвизгнула я, инстинктивно прикрывая сотейник собой.
Горячий влажный воздух ударил в лицо, моментально превратив мою идеальную укладку в мокрое воронье гнездо. Дышать стало нечем. Влажность сто процентов. Температура как в хаммаме, в который поддали пару прямо из преисподней.
Я закашлялась, махая руками перед лицом. Ничего не видно. Только белая пелена и этот жуткий, непрекращающийся свист вырывающегося под давлением пара.
– Марина! Где ты⁈ – голос Михаила звучал глухо, словно из бочки.
– Я здесь! У стола! – крикнула я, чувствуя, как паника ледяными щупальцами сжимает горло. – Я ничего не вижу! Мы взорвались⁈
Кто-то жёстко схватил меня за плечо и дёрнул в сторону, подальше от эпицентра свиста.
– Стой здесь! – прорычал Михаил мне в ухо. – К окну прижмись! И не дыши глубоко, обожжешь легкие!
– Что происходит⁈
– Кран сорвало! Прокладку выдавило к чертям! Сейчас перекрою!
Его тень метнулась вглубь белого облака, туда, где ревел и плевался кипятком «Бегемот».
Я вжалась спиной в холодное стекло окна. Пар клубился вокруг, оседая каплями на ресницах, на губах и на кителе. Было страшно. Этот свист давил на психику и лишал ориентации. Казалось, что кухня сейчас просто взлетит на воздух.
– Да чтоб тебя! – донеслось из тумана. – Заржавел, собака!
Звук металла о металл. Скрежет. Михаил боролся с вентилем.
– Ну давай! Пошёл! – рычал он.
Свист не утихал. Наоборот, он становился всё выше и пронзительнее.
– Миша! – крикнула я, сама не заметив, как снова перешла на имя. – Уходи оттуда! Ты сваришься!
– Сейчас! Ещё немного! – его голос был напряженным до предела. – Газовый ключ не цепляет!
Прозвучал глухой, тяжелый удар. Словно кувалдой по танку.
Свист дрогнул. Изменил тональность и начал стихать.
Резкая, звенящая тишина. Только капли воды стучали по полу, как в тропический ливень, да шипела вода, попавшая на раскаленную плиту.
Пар начал медленно оседать, поднимаясь к вытяжке, которая гудела из последних сил, пытаясь спасти нас от удушья.
Я отлепилась от окна, моргая.
– Михаил? —позвала я неуверенно. – Миша ты живой?
Из редеющего тумана появилась фигура.
Он шёл медленно, вытирая лицо какой-то тряпкой. И когда он подошёл ближе, воздух застрял у меня в горле. Но на этот раз не из-за пара.
Михаил был мокрым насквозь.
Вода капала с волос, с носа и подбородка. Его поварская куртка валялась где-то в углу, видимо, он скинул её, чтобы не мешала, или использовал как щит.
Он остался в одной майке. В той самой классической белой майке-«алкоголичке» в рубчик, которую я всегда считала верхом безвкусицы и атрибутом маргиналов.
Но сейчас… На его теле эта майка «заиграла» совсем по-другому.
Мокрая ткань прилипла к телу, став практически второй кожей. Она обрисовывала каждый мускул. Широкая грудь, мощные плечи, рельефный пресс, который вздымался от тяжелого дыхания.
«Ого, он так на дровах раскачался… Бедные дрова. Наверное, всё в округе переколол.» – промелькнула у меня в голове шальная мысль.
Я увидела, как напрягаются бицепсы, когда он выжимал тряпку. На правом плече, ближе к шее, белел старый, рваный шрам, видимо след того самого полярного прошлого.
Он выглядел… дико. Как Посейдон, вылезший из пучины, только вместо трезубца у него в руке был огромный, ржавый разводной ключ.
От него шёл пар.
Я стояла и смотрела. Мой мозг, мой аналитический центр, который обычно просчитывал калорийность и текстуры, просто отключился.
Я видела капельку воды, которая скатывалась по его шее, ныряла в ямку между ключицами и исчезала под мокрой тканью майки. И, к своему ужасу, я поймала себя на мысли, что завидую этой капельке.
– Ну вот, – хрипло сказал он, отбрасывая ключ на стол. – Починил. Методом ударной терапии.
Он поднял на меня глаза. Ресницы слиплись от влаги, делая взгляд каким-то особенно тёмным и глубоким.
– Ты как, Марин? Не ошпарилась?
Я моргнула, пытаясь собрать остатки самообладания.
– Я… – голос предательски дрогнул. – Мой изомальт. Он… он набрал влагу и помутнел.
Какая чушь. Какой, к чёрту, изомальт. Я смотрела на его сильные руки, с которых капала вода.
Михаил усмехнулся. Он провёл ладонью по мокрым волосам, зачесывая их назад. Этот жест был таким простым и мужским, что у меня пересохло в горле.
– Изомальт, – повторил он. – Главное, что ты не помутнела. А сахар новый сварим.
Он шагнул ко мне слишком близко. Нарушил все мыслимые границы, включая мою красную линию, которая сейчас, наверное, отклеилась от сырости.
Михаил протянул руку и коснулся моей щеки. Грубым, шершавым пальцем.
Я вздрогнула, но не отстранилась.
– У тебя тут… сажа, – тихо сказал он. – Или тушь потекла. Ты теперь панда.
Он аккуратно стёр пятно с моей скулы. Его палец был горячим.
Я почувствовала, как волна жара поднимается от живота к груди, заливая лицо краской. Это было не профессиональное раздражение, а скорее влечение. Чистое, нелогичное влечение к мужчине, который носит майку-алкоголичку, чинит трубы кулаком и пахнет ржавчиной. Но при этом не выглядит как чмошник.
Я смотрела в его серые глаза и понимала, что пропадаю.
Михаил, кажется, уловил моё настроение. Его рука задержалась на моем лице на долю секунды дольше, чем нужно. Взгляд скользнул по моим губам.
В этот момент дверь с грохотом распахнулась.
– Живы⁈ – завопил Пал Палыч, влетая в облако остаточного тумана. – Я пар из кабинета увидел! Думал, пожар! Мы горим⁈
Михаил резко убрал руку. Я отшатнулась, словно меня ударило током, и ударилась бедром о стол.
– Не горим, Пал Палыч, – спокойно ответил Михаил, поворачиваясь к директору. Голос его был ровным, но я видела, как вздымается его грудь. – Плаваем. Бойлер решил устроить нам день Нептуна.
– Ох, мамочки… – директор бегал глазами с меня на Михаила. – Марина Владимировна, вы вся мокрая! Миша, ты…ты чего в неглиже⁈ Здесь же дама!
Михаил посмотрел на свою мокрую майку, потом на меня и ухмыльнулся. Той самой своей наглой, медвежьей ухмылкой.
– Дама, кажется, не возражает, —он подмигнул мне. – Производственная необходимость, Пал Палыч. Форма одежды номер один: подводная.
Я почувствовала, как моё лицо превращается в помидор.
– Я… мне нужно переодеться, – выпалила я, хватая свой испорченный сотейник, как щит. – И привести себя в порядок. И… вызовите сантехника, чёрт возьми! Настоящего! С ключом, а не с кулаками!
Я рванула к выходу, стараясь не поскользнуться на лужах.
– Марина! – окликнул он мне в спину.
Я замерла в дверях, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле.
– Сахар не выбрасывай, – сказал он, и я слышала улыбку в его голосе. – Из него леденцы отличные выйдут. От кашля. Тебе сейчас полезно.
Я вылетела в коридор и прижалась спиной к прохладной стене.
Дышать. Глубоко дышать.
Это просто стресс. Реакция организма на опасность, ничего больше.
Я закрыла глаза, но перед внутренним взором всё ещё стояла эта картина: мокрая майка, прилипшая к широкой спине, капли воды на шраме и этот взгляд, от которого внутри всё плавится быстрее, чем изомальт.
– Дура, – прошептала я сама себе, сползая по стене. – Какая же ты дура, Вишневская. Ты влюбилась в водопроводчика.
Нет. Не влюбилась. Просто…оценила физическую форму. Как эксперт оценивает мраморную говядину.
Я посмотрела на свои руки. Они дрожали.
Это будет самая сложная варка изомальта в моей жизни. Потому что теперь мне придётся учитывать не только продукты, но и собственные чувства, которые, к сожалению, не поддаются никакой вакуумной упаковке.
А из кухни доносился голос Михаила, который объяснял директору, что прокладку нужно вырезать из резины от «Камаза», потому что «родные» – это баловство для городских.
И почему-то этот голос, грубый и насмешливый, теперь казался мне самым успокаивающим звуком на свете.
Глава 15
В аду для перфекционистов, безусловно, есть отдельный котел. В нём варят майонез. Дешёвый, шестьдесят семь процентов жирности, в пластиковых вёдрах. И грешников заставляют есть салаты, в которых этого майонеза больше, чем самих ингредиентов.
Я стояла перед зеркалом в своём номере и с ужасом думала о том, что мне предстоит добровольно спуститься в этот филиал гастрономической преисподней.
Сегодня у Люси был день рождения.
– Марина Владимировна, ну не обижайте! – умоляла она утром, прижимая к груди поднос с грязной посудой. – Мы ж по-семейному! Посидим, песни попоём! Тётя Валя пирог испекла, «Невский», по ГОСТу! Вы ж любите ГОСТ!
Я не смогла отказать. Во-первых, Люся, при всей её любви к сплетням и голубым теням, была существом безобидным и искренним. Во-вторых, отказ был бы воспринят как объявление войны всему коллективу, а я только-только начала налаживать дипломатические связи.
Я вздохнула и одёрнула своё маленькое чёрное платье от Chanel.
– Ты выглядишь так, словно идёшь на похороны своего чувства прекрасного, – сказала я своему отражению. – Улыбнись, Вишневская. Это называется тимбилдинг. Корпоративная культура в условиях дикой природы.
Я взяла бутылку хорошего вина, которую хранила для особого случая, но поняла, что особый случай здесь – это выживание, и вышла из номера.
* * *
«Банкет» проходил в подсобке, которую гордо именовали «Комнатой отдыха персонала».
Когда я вошла, меня чуть не сбила с ног волна запахов от шпротов, дешёвых духов из масмаркета, мандаринами и, разумеется, Его Величеством Майонезом.
В центре комнаты были сдвинуты три шатких стола, накрытых клеёнкой в цветочек, столы ломились. Здесь была «Сельдь под шубой» такого ядовито-фиолетового цвета, что казалось, свекла была радиоактивной. Здесь были горы нарезки колбасы, уложенной веером, соленья, варенья и, как венец творения, тот самый пирог «Невский», похожий на сугроб.
– О-о-о! – завопил Пал Палыч, который уже успел опрокинуть первую рюмку и теперь сидел с расстёгнутым воротом рубашки. – А вот и наша королева! Марина Владимировна! Прошу к нашему шалашу!
– С днём рождения, Люся, – я вручила имениннице бутылку и конверт, деньги – лучший подарок, когда не знаешь, что дарить. – Желаю вам… гармонии. И лёгкости бытия.
Люся, одетая в платье с люрексом, которое сияло ярче, чем полярное сияние, расцеловала меня в обе щёки, оставив на мне отпечаток помады цвета фуксии.
– Спасибо! Садитесь, садитесь! Вот тут, рядом с Мишей, там место свободное!
Я замерла.
Михаил сидел во главе стола, развалившись на стуле, как падишах на отдыхе. На нём была чистая, слава богу, рубашка, рукава закатанные до локтей, открывающие те самые сильные руки, которые ещё вчера крушили бойлер. Вид у него был весьма приличный и опрятный. Даже не знала, что на такое способен.
Увидев меня, Миша ухмыльнулся. В руке он держал вилку, на которую был наколот маринованный огурец.
– Вечер в хату, Шеф, – поприветствовал он. – Рискнули спуститься с Олимпа? Выглядите… траурно. Мы кого-то хороним? Надеюсь, не мою печень?
– Мы хороним диету, Михаил, – парировала я, аккуратно присаживаясь на край стула, стараясь не касаться клеёнки рукавами платья. – И чувство меры.
– Диета – это для больных, – он налил мне в гранёный стакан, других не было, морса. – А здоровым людям нужно топливо. Шпротик?
Он протянул мне бутерброд: кусок хлеба, майонез, кружок огурца и печальная рыбка.
– Нет, спасибо. Я воздержусь.
Я сидела с прямой спиной, чувствуя себя инородным телом. Вокруг меня бурлила жизнь. Тётя Валя рассказывала, как её коза съела паспорт. Пал Палыч травил байки про проверки из министерства. Люся хохотала так, что звенела посуда.
Всё было похоже на неуправляемый и вульгарный хаос.
Но, странное дело, в этом хаосе было тепло.
– А вы чего не пьёте, Марина Владимировна? – спросил дядя Вася, дворник, подвигая ко мне бутылку водки «Карельская берёза». – Для дезинфекции!
– У меня своё, – я указала на бутылку вина.
– Сухое? – поморщился Михаил, разглядывая этикетку. – Кислятина. Кровь винограда, измученного жаждой. То ли дело наша настойка на клюкве. Сама в голову идёт, как дети в школу.
– Я предпочитаю напитки, которые имеют букет, а не градус, – холодно ответила я.
– Сноб, – констатировал он, но пододвинул ко мне тарелку с нарезкой. – Сыр съешьте. Он местный, но не кусается. Я проверял.
* * *
Через час градус веселья повысился. Пал Палыч уже пытался танцевать с тётей Валей, я сидела, вежливо улыбалась и поглядывала на часы. Ещё двадцать минут и можно будет уйти, сославшись на мигрень или необходимость проверить опару, которой у меня не было.
– Мишаня! – вдруг крикнул дядя Вася. – А чего инструмент простаивает? Давай! Душа просит!
– Да ну, – отмахнулся Михаил, грызя яблоко. – Струны старые. Пальцы дубовые.
– Не ломайся! – Люся хлопнула в ладоши. – Для именинницы! «Твою», любимую!
Михаил вздохнул, закатил глаза, но потянулся к стене, где висела старая, потёртая гитара с бантом на грифе.
Я скептически наблюдала за этим. Сейчас начнётся. «Владимирский централ» или «Мурка». Или что там поют бывшие полярники с тёмным прошлым? Песни про медведей и спирт?
Михаил взял гитару. Положил её на колено. Привычным жестом подкрутил колки. Его лицо изменилось. Исчезла насмешливая ухмылка, ушла напускная грубость. Он ударил по струнам.
Аккорд прозвучал неожиданно чисто и глубоко. Гитара была старой, но настроенной идеально.
– Ну, раз просите… – пробормотал он, не глядя ни на кого.
Миша начал играть перебор. Мелодия была простой, но душевной. Она не подходила к этому столу с майонезом и водкой. Она была из другого мира. Из того мира, где лёд, тишина и бесконечное небо.
А потом он запел.
Голос у него был не певческий в классическом понимании. Он был хриплым и низким. В нём слышался треск костра и шум тайги. Но в его голосе было столько чувства, что у меня мурашки побежали по рукам.
'А снег лежит, как чистый лист,
И не начать судьбу сначала.
И только ветер-аферист
Всё ищет, где весна пропала…'
Я не знала этой песни. Может, это был Визбор, может, Кукин, а может, он сам сочинил.
Я смотрела на его руки. Те самые руки, которые я считала грубыми инструментами для рубки мяса, сейчас они порхали по грифу. Пальцы с мозолями и шрамами зажимали аккорды мягко, почти нежно.
Он пел, закрыв глаза. И в этот момент он был красив. По-настоящему красив суровой, мужской красотой, которая не требует фильтров и укладок.
В комнате все разом замолчали, уставившись на Мишу. Даже Пал Палыч перестал жевать.
Я поймала себя на том, что расслабилась и больше не держу спину ровно, откинувшись на спинку неудобного стула. Вино в моём стакане, да, я всё-таки выпила из гранёного, казалось вкуснее, чем обычно.
Ритм песни изменился. Стал быстрее, энергичнее и я почувствовала, как моя правая нога жила своей жизнью. Она отбивала такт.
Я, которая считает, что танцевать нужно только вальс или танго, и только на паркете, притопывала ногой под бардовскую песню в подсобке санатория, заедая это ломтиком российского сыра.
Михаил открыл глаза. Он обвёл взглядом притихшую компанию и вдруг остановился на мне. Наши взгляды встретились.
Я не успела перестать топать и он это заметил. Его глаза скользнули вниз, под стол, потом вернулись к моему лицу.
Уголок его губ дёрнулся.
Он не ухмыльнулся злорадно, а просто еле заметно улыбнулся. Миша подмигнул мне и, не прерывая игры, чуть усилил ритм, словно подыгрывая моей ноге.
– А ну, подпевайте! – гаркнул он припев.
И все заорали. Люся, дядя Вася, Пал Палыч. Нестройно и фальшиво, но с таким энтузиазмом, что штукатурка сыпалась. Видимо потолок решил поддержать наше настроение.
Я не пела, а просто сидела и смотрела на него.
Внутри меня что-то таяло. Быстрее, чем моё многострадальное суфле. Я смотрела на этого «медведя» с гитарой, на его живые, смеющиеся глаза, на то, как напрягается его шея, когда он берет высокую ноту.
И я вдруг поняла одну страшную вещь.
Мои идеальные блюда, мои текстуры и мишленовские звезды – это всё форма. Красивая, холодная форма.
А вот этот майонезный салат, хриплый голос, дешёвая водка и тепло в подсобке, вот это настоящее содержание. Вкусная, грубая и настоящая жизнь.
И мне до ужаса захотелось попробовать эту жизнь на вкус.
Михаил закончил песню резким аккордом, приглушив струны ладонью.
– Браво! – закричала Люся.
– Талант не пропьёшь, даже если сильно стараться! – резюмировал дядя Вася.
Михаил отложил гитару и снова повернулся ко мне. Он взял свой стакан с морсом и чокнулся с моим, который я всё ещё держала в руке.
Я только сейчас заметила, что он не выпивал, в его стакане был обычный морс. Этот маленький пунктик заставил меня посмотреть на Михаила по-другому. Видимо ему и без «бухла» было хорошо, а может он просто держал контроль над ситуацией. Мало ли что вырвется наружу, если дать слабину.
– Ну как, Шеф? – спросил он тихо, так, чтобы слышала только я.– Уши не завяли от нашей самодеятельности? Кровь из глаз не пошла?
– Нет, – честно ответила я. – У вас… хороший ритм. И тембр. Не «Ла Скала», конечно, но… для душевного равновесия полезно.
– "Для душевного равновесия', – он хмыкнул, качая головой. – Вы неисправимы, Марина. Я вам душу выворачиваю, а вы про равновесия.
– Это профессиональная деформация.
– А ножкой дрыгали, – шепнул он, наклоняясь ближе. От него пахло мандаринами. – Я видел, не отнекивайся.
Я покраснела как школьница.
– Это был… нервный тик. Спазм мышцы, если изволите.
– Конечно, – он кивнул с серьёзным видом. – Музыкальный спазм. Очень редкое заболевание. Лечится только танцами.
Миша вдруг встал и протянул мне руку.
– Пойдёмте курить, Марина Владимировна. Здесь душно от любви и лука.
Я не курила. Он это знал, но всё равно потянул меня за собой.
– Пойдёмте, – сказала я, вкладывая свою руку в его ладонь. – Только если вы не будете дымить мне в лицо. Это портит цвет кожи.
– Я буду дымить в сторону Полярной звезды, – пообещал он.
Мы вышли из шумной комнаты в тёмный, прохладный коридор.
За моей спиной остался мой снобизм. А впереди, в полумраке коридора, шла я, держась за руку с человеком, который носил майки-алкоголички, верил в домовых и пел так, что у меня дрожали колени.
– Кстати, – сказал он, открывая дверь на улицу. – А майонез вы всё-таки попробуйте. Тётя Валя его сама взбивала. Венчиком, вручную.
