Текст книги "Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)"
Автор книги: Ольга Риви
Соавторы: Вадим Фарг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Глава 9
Настал тот самый день, когда на кухне все замирают в нервном ожидании. Ревизия.
Подвал санатория «Северные Зори» напоминал декорации к фильму ужасов, снятому на студии «Довженко» в семьдесят пятом году.
Я стояла на верхней ступеньке лестницы, ведущей в чрево земли, и светила вниз фонариком смартфона. Луч выхватывал из темноты паутину толщиной с бельевую веревку, какие-то бочки неопределенного цвета и мешки, сваленные в кучи, напоминающие баррикады времен французской революции.
– Добро пожаловать в Нарнию, – раздался за спиной голос Миши. – Только вместо льва у нас тут крысы, а вместо колдуньи… ну, вы поняли.
Я проигнорировала шпильку в мой адрес. На мне был идеально белый защитный халат, резиновые перчатки и маска. Я была готова к встрече с биологической угрозой.
– Открывайте, Михаил. У нас по плану тотальная ревизия продуктовых запасов. Я должна знать, из чего мы готовим, кроме энтузиазма и молитв тёти Вали.
Михаил, гремя связкой ключей, похожей на тюремную, отпер тяжелую дубовую дверь. Петли взвыли так жалобно, что мне захотелось их смазать немедленно, желательно маслом гхи.
Мы спустились вниз.
В нос ударил запах сырости, землей и чем-то сладковато-гнилостным. Типичный запах овощехранилища, где не ступала нога санитарного инспектора.
– Свет, – скомандовала я.
Михаил щелкнул выключателем. Под потолком тускло загорелась единственная лампочка Ильича, покрытая вековой пылью. Освещение было, мягко говоря, интимным. Или криминальным.
– Так, – я достала планшет с прищепкой, электронные таблицы здесь были бесполезны. – Приступаем. Сектор «А» корнеплоды.
Я подошла к деревянному закрому, полному картошки. Картофель был разный: мелкий, крупный, в земле, с глазками.
– Сортировка отсутствует, – констатировала я, делая пометку. – Калибр нестандартный и грязь.
– Это не грязь, Марина Владимировна, – лениво отозвался Михаил, прислонившись плечом к балке, поддерживающей низкий потолок. – Это родная земля, в которой рос картофель. Она сохраняет влагу и жизненную силу клубня. Помоете – сгниет за неделю.
– Мы живем в двадцать первом веке, Михаил. Овощи должны быть мытыми, калиброванными и упакованными в сетку. Идем дальше.
Я подошла к следующему ящику и замерла.
В нем лежало… нечто. Оранжевое, грязное, узловатое. Корнеплоды были похожи на пальцы ведьмы, страдающей артритом. Они извивались, переплетались друг с другом и имели наросты во всех мыслимых и немыслимых местах.
– Это что? – я брезгливо подцепила один экземпляр двумя пальцами за хвостик. – Музей мутаций Чернобыля?
– Это морковь, – спокойно ответил Михаил.
– Морковь⁈ – я рассмеялась нервным смехом. – Михаил, морковь – это конусообразный оранжевый овощ длиной от пятнадцати до двадцати сантиметров с гладкой поверхностью. А это корень мандрагоры. Если я начну это чистить, оно, вероятно, начнет кричать.
Я решительно швырнула уродца в пустой пластиковый бак, который приготовила для списания.
– В утиль. Весь ящик. Это невозможно нарезать соломкой. Это даже кубиком нарезать нельзя, не нарушив геометрию блюда.
Я схватила еще одну горсть кривых морковок и отправила их следом.
– В помойку. Брак. Некондиция.
Внезапно мою руку перехватили. Жестко, но без боли.
– А ну стоять, – голос Михаила прозвучал низко, прямо над моим ухом. Он со всей серьёзность посмотрел на меня.
Я обернулась. Мы стояли в полумраке подвала, зажатые между стеллажами с банками и горой капусты. Его лицо было совсем близко. В тусклом свете лампы его глаза казались почти черными.
– Отпустите руку, – потребовала я, стараясь сохранить профессиональное хладнокровие, хотя пульс предательски подскочил.
– Не отпущу, пока вы не перестанете переводить продукт, – он разжал пальцы, но не отошел ни на шаг, нависая надо мной, как скала. – Вы что творите, Вишневская? Это отличная морковь. Сорт «Нантская», местная селекция. Сладкая, как мёд.
– Она уродливая! – выпалила я, тыча пальцем в бак. – Посмотрите на неё! У неё три хвоста! Как я подам это гостям? «Извините, у нас морковь-мутант»? В высокой кухне эстетика – это пятьдесят процентов успеха!
– В высокой кухне, может быть, и эстетика, – прорычал он. – А у нас – еда. Вы, городские, привыкли жрать пластик из супермаркета. Ровный, мытый, красивый. И на вкус как мыло. А это настоящее. Она росла в земле местных фермеров и боролась там за жизнь, потому что у местных фермеров нет денег на химию!
– Она впитывала хаос! – я не отступала. – У меня стандарты! ГОСТ! Мишлен!
– Да плевать мне на твой Мишлен! – гаркнул он так, что с потолка посыпалась штукатурка. – Она сладкая, дура!
Слово «дура» эхом отразилось от бетонных стен. Повисла тишина.
Я задохнулась от возмущения. Меня, шеф-повара с мировым именем, назвал дурой завхоз в подвале, полном гнилой картошки.
– Как вы смеете… – начала я шепотом, но он меня перебил.
Он выхватил из кармана свой складной нож. Щелкнуло лезвие. Я инстинктивно отшатнулась, упершись спиной в стеллаж с трехлитровыми банками соленых огурцов.
Михаил схватил из ящика самую кривую и грязную морковку. Быстрыми, резкими движениями он счистил с неё кожуру вместе с землей. Оранжевая стружка летела во все стороны.
За три секунды уродец превратился в ярко-оранжевый, сочный брусок.
– Открой рот, – скомандовал он.
– Что? Нет! Я не буду есть немытое…
– Открой. Рот.
В его голосе было столько первобытной уверенности, что мои челюсти разжались сами собой, повинуясь инстинкту самосохранения.
Он сунул мне в рот кусок моркови.
Я хотела выплюнуть. Хотела закатить истерику, что это антисанитария. Но тут мои рецепторы проснулись.
Вкус взорвался на языке. Это было не похоже на ту водянистую субстанцию, которую привозили поставщики в Москве. Вкус был концентрированным, сладким, приятная свежесть настоящего овоща. Она хрустела так звонко, словно ломался первый лед на луже.
Я замерла, забыв прожевать.
Михаил внимательно смотрел на меня, не убирая ножа. Видя мое замешательство, он самодовольно ухмыльнулся и сам откусил кусок от той же моркови.
– Ну? – спросил он с набитым ртом. – Мыло? Или мёд?
Я проглотила. Сладость осталась на языке приятным послевкусием.
– Допустим, – медленно произнесла я, стараясь вернуть себе остатки достоинства. – Органолептические свойства удовлетворительные. Содержание сахара высокое.
– «Удовлетворительные», – передразнил он, пряча нож. – Признайте уже, что вы были неправы. Форма – ничто, а вот содержание, вот это уже другое дело. Вы бы еще человека по форме носа судили.
– Я не сужу людей по носам, – буркнула я. – Но нарезать её кубиком всё равно будет адом.
– А вы на тёрочке, – подмигнул он. – Или в пюре. Ваша же любимая текстура.
Напряжение спало. Я выдохнула. Но тут случилось то, что окончательно разрушило мой образ железной леди.
Я сделала шаг в сторону, чтобы обойти Михаила и вернуться к таблице. Мой каблук, да, я пошла в подвал на каблуках, потому что у меня нет другой обуви, попал в щель между гнилыми досками пола.
Я дернулась. Нога застряла намертво.
– Чёрт, – прошипела я, пытаясь выдернуть ногу.
– Что такое? Капкан на медведя сработал? – поинтересовался Михаил.
– Каблук, – сквозь зубы ответила я. – Застрял.
– Говорил я вам, валенки на складе возьмите. Нет, мы же модные… Лабутены в подполе.
Я рванула ногу сильнее.
В этот момент краем глаза я заметила движение справа. На уровне моих глаз, на мешке с луком, сидело «оно».
Огромное, серое, и с длинным хвостом. И усами, которые шевелились.
Крыса. Размером с небольшую таксу. Она смотрела на меня черными глазами и, кажется, ехидно улыбалась.
Мой мозг, который только что рассуждал о ГОСТах и эстетике, отключился. Включилась древняя программа «примат в опасности».
– А-А-А-А! – мой визг, наверное, был слышен даже в Финляндии.
Забыв про застрявший каблук, про гордость и про социальную дистанцию, я рванулась в единственное безопасное место. Вперед. И вверх.
Я буквально прыгнула на Михаила.
Моя нога выскользнула из туфли, которая так и осталась торчать в полу. Я вцепилась руками в его шею, а ногами, одной в капроновом носке, другой в туфле обвила его торс, повиснув на нем, как коала на эвкалипте.
– Крыса! Там крыса! Огромная! – орала я ему прямо в ухо, зажмурив глаза.
Михаил пошатнулся от неожиданной атаки, но устоял. Его руки автоматически подхватили меня, поддерживая за бедра, чтобы я не свалилась в грязь.
– Тише, тише, сирена, – его голос вибрировал у меня в грудной клетке. – Где крыса?
– Там! На луке! Она смотрит! Она хочет меня сожрать!
Михаил повернул голову. Я почувствовала, как его грудь сотрясается. Он смеялся.
– Марина Владимировна, – прохрипел он сквозь смех. – Откройте глаза.
– Нет! Унесите меня отсюда! Немедленно!
– Откройте, говорю. Познакомьтесь с монстром.
Я рискнула приоткрыть один глаз, не разжимая хватки на его шее. На мешке с луком действительно сидело что-то серое и мохнатое. Но теперь, присмотревшись, я увидела, что «усы» не шевелятся. А «хвост» – это просто грязная бечевка.
Это была старая, поеденная молью меховая шапка-ушанка, кем-то забытая на мешке.
– Это шапка сторожа Петровича, – пояснил Михаил, продолжая держать меня на весу. – Он её потерял ещё в чёрт знает каких годах и теперь это наш легендарный артефакт.
Я смотрела на шапку, а шапка смотрела на меня.
Медленно, очень медленно до меня начал доходить весь сюрреализм ситуации.
Я вишу на завхозе посреди грязного подвала. Я только что орала, как потерпевшая, испугавшись старой шапки. И, что самое ужасное, руки Михаила на моей талии казались… возмутительно надежными и теплыми.
Я разжала руки и попыталась спуститься.
– Поставьте меня, – мой голос прозвучал жалко и сипло.
Михаил аккуратно опустил меня на пол, на ту ногу, что была в обуви. Я стояла, как цапля, поджав босую ногу.
– Шапка, – повторила я. – Просто шапка.
– Ага, – кивнул он. Глаза его сияли весельем. – Но прыжок был зачетный, почти олимпийский норматив. Вам бы в бобслей, с такой-то реакцией. Он наклонился, легко выдернул мою туфлю из плена досок и протянул мне, как принц Золушке. Только Золушка была в грязном халате, а принц еле сдерживал смех.
– Ваша туфелька, принцесса.
Я выхватила обувь, быстро обулась и поправила халат. Лицо горело так, что можно было жарить на нем яичницу без плиты.
– Инцидент исчерпан, – отрезала я, стараясь не смотреть ему в глаза. – Продолжаем ревизию… Никому не говорите, пожалуйста.
– Конечно, конечно, – он галантно, или издевательски, махнул рукой в сторону закромов. – Морковь оставляем? Или шапкой её напугаем, чтоб выпрямилась?
Я посмотрела на ящик с кривыми корнеплодами. Потом на Михаила, который все еще улыбался, вспоминая мой акробатический этюд.
– Оставляем, – вздохнула я. – В конце концов, в супе-пюре никто не увидит её морального уродства.
Я взяла свой планшет и направилась к выходу, стараясь ступать осторожно и обходить темные углы.
– Марина, – окликнул он меня у лестницы.
Я обернулась.
Михаил стоял под лампой, подбрасывая в руке ту самую очищенную морковку.
– А вы ничего такая, – сказал он просто. – Когда не строите из себя Снежную Королеву. И визжите громко. Мне нравится.
Я фыркнула, развернулась и застучала каблуками вверх по лестнице, подальше от этого подземелья, от этой шапки и от этого невыносимого мужчины, который, к моему ужасу, оказался прав насчет вкуса.
«Сладкая, дура», – пронеслось у меня в голове.
И самое страшное было то, что я не знала, к кому относилась эта фраза больше – к моркови или ко мне самой.
Глава 10
Дверь кухни распахнулась с таким грохотом, будто её выбивали тараном.
На пороге стоял Пал Палыч. Его лицо, обычно бледно-серое, сейчас приобрело оттенок вареной свеклы. Галстук сбился на спину, а очки запотели так, что он напоминал крота, вылезшего на солнечный свет.
– Марина Владимировна! Миша! – взвизгнул он, хватаясь за косяк, чтобы не упасть. – ЧП! Код красный! Он приехал!
Мы с Михаилом переглянулись через нашу «красную линию». Я как раз калибровала термощуп, а Михаил точил свой любимый тесак.
– Кто приехал? – спокойно спросил Михаил. – Папа Римский? Или проверка из санэпидемстанции?
– Хуже! – Пал Палыч замахал руками. – Эдуард Вениаминович Клюев! Замминистра по региональному развитию чего-то там! Он проездом! У него «Майбах» на нашем грейдере подвеску пробил!
– Бывает, – философски заметил Михаил. – Грейдер – он классовых различий не признает.
– Миша, не ерничай! – директор чуть не плакал. – Он голодный! Злой! Требует обед! И не просто обед, а «что-то соответствующее его статусу». Я ему предложил рассольник, так он на меня так посмотрел… как на таракана в супе. Сказал: «Я не ем помои. Удивите меня. Или я ваш санаторий закрою на реконструкцию лет на пятьдесят».
Пал Палыч подбежал ко мне и молитвенно сложил руки.
– Марина Владимировна! Спасительница! Вся надежда на вас! У нас в холодильнике только судак, которого дядя Вася утром поймал, и та самая морковь. Сделайте чудо! Пожалуйста! У меня ипотека!
Я медленно выпрямилась. Внутри, где-то в районе профессиональной гордости, щёлкнул тумблер. Вот оно. Момент истины.
Всю неделю я билась с кашами, омлетами и непониманием местных жителей. Я кормила людей, для которых вершиной гастрономии был майонез. И вот, наконец, судьба послала мне человека, способного оценить «Искусство». Чиновник, VIP, человек с деньгами и, вероятно, с вкусом.
– Успокойтесь, Павел Павлович, – мой голос зазвенел стальными нотками уверенности. – Выведите гостя в банкетный зал. Найдите лучшую скатерть. И дайте мне сорок минут. Я приготовлю ему судака так, что он забудет про свою подвеску.
– Спасибо! – выдохнул директор и умчался, сверкая пятками.
Я повернулась к своему столу. Глаза горели азартом.
– Ну что, Михаил, – бросила я через плечо. – Отойдите в сторону. Сейчас будет работать мастер. Мне нужна тишина и, возможно, ваша помощь в качестве су-шефа. Будете подавать инструменты.
Михаил хмыкнул, но тесак отложил.
– Валяйте, Шеф. Только учтите, Клюев – мужик вредный. Ему угодить сложнее, чем медведю шатуну.
– Я кормила олигархов, которые едят золото на завтрак, – отмахнулась я. – С чиновником средней руки я справлюсь.
* * *
Началась магия. Это был мой звёздный час. Я чувствовала себя дирижером, управляющим оркестром вкусов.
Свежайший судак, с прозрачными глазами был мгновенно разделан моим японским ножом. Филе отправилось в вакуумный пакет с маслом нуазет, жженое сливочное масло с ореховым ароматом, и веточкой тимьяна.
– Температуру в «инкубаторе» на пятьдесят два градуса! – скомандовала я.
Михаил молча, без единой шутки, подкрутил реле на своем самодельном су-виде.
– Есть пятьдесят два.
Морковь. Та самая, уродливая, «нантская». Я нарезала её тончайшими слайсами, замариновала в уксусе из бузины. Остатки превратила в пюре с добавлением имбиря и апельсиновой цедры, взбила блендером до состояния воздушного крема.
– Мне нужна текстура земли, – бормотала я, носясь по кухне. – Бородинский хлеб! Михаил, сушите хлеб! Быстро!
Михаил схватил ломти хлеба, кинул их на свою раскаленную чугунную плиту. Через три минуты он вернул мне идеально подсушенные сухари. Я смолола их в блендере с чернилами каракатицы, они у меня всегда с собой, в косметичке, рядом с помадой, и сушеными грибами.
Получилась черная, ароматная крошка, имитирующая карельскую почву.
Через тридцать пять минут блюдо было готово.
На огромной белой тарелке, единственной приличной во всем санатории, лежало нежнейшее филе судака, приготовленное в су-виде и слегка опаленное горелкой. Рядом яркие капли морковного крема, маринованные ленты моркови и «земля» из хлеба. Украшала все это микро-зелень, которую я выращивала на подоконнике в номере.
Это было совершенно. «Судак конфи с текстурами карельского леса».
– Красиво, – признал Михаил, глядя на тарелку. – Даже есть жалко. Выглядит как картина, которую на стену вешать надо.
– Это высокая кухня, Михаил, – я вытерла пот со лба. – Люся! Неси!
Люся, дрожа от страха, подхватила тарелку.
– Стой, – остановила я её. – Я пойду сама. Я хочу видеть реакцию. И я хочу, чтобы он знал, кто автор этого шедевра.
Я сняла фартук, поправила китель, пригладила волосы. Посмотрела на свое отражение в нержавейке холодильника. Идеально.
– Идемте, Михаил. Вы тоже заслужили минуту славы. Вы крутили ручку термостата.
Михаил странно посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на сомнение, но он кивнул и пошел следом.
* * *
Банкетный зал был пуст, если не считать одного стола у окна. За ним сидел Эдуард Вениаминович Клюев.
Это был грузный мужчина с красным лицом и шеей, которая плавно перетекала в плечи. На пальце у него сверкал перстень, а на столе лежал телефон последней модели. Пал Палыч стоял рядом, не дыша, с полотенцем через руку.
Клюев ковырял вилкой моё блюдо.
Мы вошли в зал и остановились в нерешительности.
Чиновник отправил в рот кусочек рыбы. Потом немного пюре. Он жевал медленно, глядя в окно на заснеженное озеро.
Вдруг Клюев повернулся к нам. Его лицо расплылось в довольной, масляной улыбке.
– Ну, Пал Палыч… – протянул он басом. – Ну, удивил. Я думал, ты мне резиновую подошву принесешь, а тут… Нежнейшая вещь! Рыба тает! А соус этот рыжий… м-м-м! Уровень Европы!
Мое сердце запело. Вот оно! Признание!
– Кто готовил? – рявкнул Клюев. – Зови шефа! Хочу руку пожать!
Я сделала шаг вперед. Грудь наполнилась гордостью. Я уже приготовила дежурную фразу: «Рада, что вам понравилось, это авторская интерпретация локальных продуктов…».
Клюев встал из-за стола. Он прошел мимо меня, даже не взглянув, словно я была предметом мебели или пустым местом.
Он подошел вплотную к Михаилу.
Михаил стоял, засунув руки в карманы брюк, огромный и спокойный.
– Ну, здорово, мастер! – Клюев схватил руку Михаила и начал трясти её с энтузиазмом насоса. – Вот это я понимаю – мужская работа! Сразу видно, что рука твердая! Рыбу чувствуешь! Молодец! Как зовут?
Я застыла. Время словно остановилось.
Что происходит? Почему он трясет руку завхозу? Я здесь! Я в шефском кителе! Я автор!
Я ждала, что Михаил сейчас рассмеется, отступит в сторону и скажет: «Извините, это не я, это вот эта гениальная женщина».
Но Михаил не отступил. Он крепко сжал ладонь чиновника и, глядя ему прямо в глаза, сказал своим густым баритоном:
– Михаил. Стараемся, Эдуард Вениаминович. Для дорогих гостей – всё самое лучшее.
– Михаил! – Клюев хлопнул его по плечу. – Наш человек! Сибиряк?
– Карел, – коротко ответил Михаил.
– Во! Сразу видно! Без этих вот… финтифлюшек бабских! Конкретная еда! Вкусно, сытно, и подача… строгая! Уважаю! Пал Палыч, премию выпиши мужику!
– С-слушаюсь… – пропищал директор.
Я стояла, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мои руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.
Он украл мою славу.
Этот неотёсанный медведь, который ещё вчера смеялся над моим су-видом, сейчас стоял и бессовестно присваивал себе мой труд.
– Спасибо за высокую оценку, – невозмутимо продолжал Михаил. – Рад служить.
Клюев наконец заметил меня. Он скользнул по мне мутным, липким взглядом, задержался на груди, потом на лице.
– А это кто? – спросил он небрежно. – Помощница твоя? Морковку чистила?
– Посудомойка, – отрезал Михаил, даже не взглянув на меня. – Новенькая. Старательная, но глухонемая. Идите, девушка, работайте. Посуда стынет.
Посудомойка⁈ Глухонемая⁈
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Это было настоящее предательство с нотками унижения.
Я хотела закричать и швырнуть в них вазой. Но взгляд Михаила… На долю секунды он посмотрел на меня. И в этом взгляде был такой холодный, жесткий приказ «Молчи», что я поперхнулась своим криком.
Я резко развернулась на каблуках и вылетела из зала, едва сдерживая слезы ярости.
* * *
Я металась по кухне и швыряла полотенца, пнула ящик с луком.
– Скотина! – шипела я. – Лицемер! Вор! «Мужская работа»!
Дверь открылась. Вошел Михаил.
Он был спокоен, как удав, пообедавший кроликом.
Я налетела на него фурией.
– Ты! – я ткнула пальцем ему в грудь. – Ты… ты ничтожество! Как ты посмел⁈ Это мое блюдо! Мой рецепт! Мои руки! А ты стоял там и кивал, как болванчик! «Стараемся»⁈ Что ты старался? Дышать⁈
Михаил перехватил мою руку. Мягко, но так, что я не смогла вырваться. Он закрыл дверь на защелку и привалился к ней спиной, отрезая путь к отступлению.
– Успокойся, – тихо сказал он.
– Не смей мне указывать! – орала я. – Ты украл мой успех! Ты унизил меня перед клиентом! Назвал посудомойкой! Глухонемой!
– А кем я должен был тебя назвать? – его голос вдруг стал жестким, лишенным всякой веселости. – Шеф-поваром? Звездой Мишлена? Чтобы Клюев заинтересовался?
– Да! Потому что это правда!
– Правда в том, Марина, что Эдуард Вениаминович Клюев – известная в наших краях сволочь, – он отпустил мою руку и шагнул ко мне. – Он бабник. Грязный, липкий бабник.
Я замерла. Ярость на секунду уступила место недоумению.
– Что?
– Я его знаю десять лет, – продолжил Михаил, глядя мне прямо в глаза. – Он сюда каждый год ездит. В прошлом году он зажал в углу нашу горничную Таню. Еле отбили. Девочка уволилась, уехала в город, до сих пор заикается. Позапрошлом – к администратору лез.
Он скривился, словно проглотил лимон.
– Если бы он узнал, что это ты готовила… Такая эффектная, красивая, городская… Да еще и «зависимая» от его отзыва… Он бы тебя не за блюдо хвалил. Он бы тебя «на десерт» потребовал. Начал бы лапать, намекать на спонсорство, звать в сауну обсудить меню.
Я молчала. Слова застряли в горле. Картинка в голове – липкий взгляд Клюева, его сальные шуточки, «помощница морковку чистила» вдруг сложилась в новый узор.
– Ты думаешь, мне нужна его похвала? – горько усмехнулся Михаил. – Мне, завхозу? Да плевать я хотел на его рукопожатия. Я руку потом с мылом мыть буду полчаса.
Он подошел к столу раздачи и взял стакан воды. Залпом выпил.
– Я сказал, что это я готовил, чтобы он на тебя не смотрел. Чтобы он думал, что тут суровые мужики работают, с которыми лучше про баб не тереть. Я тебя прикрыл, дура.
Слово «дура» на этот раз прозвучало совсем не обидно. В нем слышалась усталость и… забота?
Я опустилась на стул. Ноги вдруг стали ватными.
Вся моя обида и профессиональное эго сдулись, как-то самое неудачное суфле.
Он не крал мою славу, а принял удар на себя и встал между мной и этим мерзким типом, как живой щит.
– Ты… ты соврал про посудомойку специально? – тихо спросила я.
– Специально, – кивнул он. – Клюев с обслугой не церемонится, но и не интересуется. Для него посудомойка не человек. Так безопаснее. Пусть лучше думает, что ты никто, чем начнет распускать руки.
– Извини, если задел твою гордость. Но честь женщины дороже, чем похвала от упыря. Даже если эта женщина – красивая Снежная Королева с амбициями.
Я смотрела на него и видела совсем другого человека. Это был не грубоватый завхоз, как мне поначалу показалось, а сильный и умный мужчина. Способный мгновенно оценить угрозу и принять решение. Способный пожертвовать своей репутацией, прослыть лжецом, чтобы защитить меня.
Я привыкла все решать сама, воевать с поставщиками, ставить на место владельцев ресторанов… Впервые за много лет я почувствовала себя… «за спиной». За широкой, надежной каменной спиной. И, черт возьми, это было странно приятное чувство.
– Спасибо, – прошептала я. Голос дрогнул. – Миша.
Он вздрогнул. Я впервые назвала его Мишей. Не Михаилом, не завхозом.
Его лицо смягчилось. Легкая улыбка тронула уголки губ.
– Да ладно, – он махнул рукой. – Проехали. Главное, что этот хмырь доволен, Пал Палыча не уволят, крышу починят. А блюдо твое… – он сделал паузу. – Блюдо было и правда гениальное. Я, конечно, в текстурах не силен, но вкус… Это высший пилотаж, Марина. Честно.
От этой простой похвалы, сказанной тихим голосом на пустой кухне, у меня внутри стало теплее, чем от всех аплодисментов в московских ресторанах.
– Там еще осталось, – я кивнула на сотейник. – Пюре и рыба. Хочешь?
– А гренки черные есть? – оживился он. – Земля эта?
– Есть.
– Давай. Я проголодался, пока врал ради блага отечества.
Я встала и начала накладывать еду. Не пинцетом, а обычной ложкой.
Мы стояли по разные стороны нашей красной линии, ели из одной кастрюли остывающий судак с морковным пюре. И мне казалось, что эта красная линия стала чуть тоньше. Или, может быть, она больше не разделяла нас, а просто обозначала место встречи.
– Слушай, – сказал Михаил с набитым ртом. – А если в это пюре шкварки добавить?
Я замерла с ложкой у рта.
– Михаил! – возмутилась я, но уже без злости. – Шкварки в молекулярную морковь?
– Ну а что? Текстура же! Хруст!
Я посмотрела на него и рассмеялась. И он рассмеялся в ответ.
Клюев мог думать, что хочет. Пал Палыч мог дрожать за свою должность. Но здесь, на этой кухне, я точно знала, кто настоящий Шеф. И кто настоящий Мужчина.
И, кажется, эти два понятия начинали странным образом переплетаться в моей голове.
