332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Ольга Онойко » Дикий Порт (Райские птицы) » Текст книги (страница 8)
Дикий Порт (Райские птицы)
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:15

Текст книги "Дикий Порт (Райские птицы)"


Автор книги: Ольга Онойко






сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Глава пятая
Райские птицы

– Ты чего? – прошептал Майк, сгорбившись над девичьим плечом.

Он не кинулся сразу вслед за Лилен; Майк был шокирован, растерян, испуган, но с самого рождения внешние события касались его сознания только вскользь; перехватить дыхание и стиснуть сердце когтями могло лишь чувство, родившееся в самом Майке. Вдохновение, ярость, любовь.

Проще говоря, Макферсон отличался изрядной толстокожестью.

Удивительно, как быстро Лилен поверила в самое худшее. Он подумал, что сам на её месте сначала попытался бы разбудить, прощупать пульс, проверить зрачки на реакцию… у местера Вольфа, конечно, потому что на местре Вольф биопластик, а он не считает нужным отделяться от кожи ещё спустя три часа после смерти.

Но Лилен рухнула разом в самую чёрную уверенность. Майк не знал, почему. Не знал, отчего так сразу и безоговорочно поверил. Что с этим делать, тоже не знал; он оказывался хорошим психологом там, где речь шла о достоверности актёрской игры и теоретических выкладках, но за пределами игр был беспомощен.

Мучила неловкость. Майк очень любил Лилен, но не мог разделить её чувства и не мог отстраниться, оставив с ними наедине. Он уважал старших Вольфов с тех пор, как впервые о них услышал, и успел проникнуться к ним симпатией – но родителями они приходились Лилен.

Человеческая смерть вообще не вызывала у Майка сильных эмоций. Таким уж он уродился: у него отняли одни дары, чтобы заменить другими.

Лилен сидела на земле. Волосы закрывали лицо, падали на сложенные руки, и Майк ненавидел себя за то, что даже сейчас видит кадр.

– Ты чего? – повторил он и, не находя других слов, спросил: – Что значит – Нитокрис?

– Сам увидишь, – бесстрастно ответила Лилен. И вдруг заорала, – она должна была знать! Она не могла не знать! Это она допустила!

Майк обнял девушку – торопливо, бережно, словно нервного зверька, и Лилен чуть не отшвырнула его, резко вскочив. Обернулась в сторону пляжа.

– Проснулась, – яростно прошипела она. – Куда она смотрела?!

Майк моргал. Мало не видеть, он даже ничего не слышал.

Нитокрис, если и приближалась, то приближалась бесшумно.

– Ну ладно, – почти спокойно сказала Лилен. – Час так час. – И, косо глянув на спутника, пояснила, – они спали. Проснулись, и теперь она кормит мелюзгу. Это для неё важнее.

– Нитокрис – Великая Мать? – трепеща, осмелился переспросить Майк.

– Где ты этой ерунды нахватался? – буркнула Лилен. – Самка и самка. Старая. А вот где Малыш? Он-то где был? Где Малыш?!

«Откуда ты знаешь, что делает Великая Мать?» – прыгнуло Майку на язык, но он, давясь любопытством, проглотил вопрос.

– А где он обычно бывает?

– Бегает, – неопределённо повела рукой девушка.

– Он мог далеко убежать?

– Только за кем-то.

– А ты не можешь его почувствовать? Как экстрим-оператор?

– Я же не мама!

– А следов нет?

– Мы их затоптали.

– Ну что ж, – со вздохом сказал Майк. – Остаётся поступить глупо. – И завопил во всю глотку: – Малыш!!

Лилен подпрыгнула.

Она услышала. Проклятый Майк, сообразивший поступить глупо. «Я просто одурела», – ревниво подумала Лилен, точно кто-то уличал её в тупоумии.

Малыш звал. Уже давно. Звал хоть кого-нибудь, умоляя, жалуясь, плача – инстинкт гласил, что на этот зов, разъярённая, явится мать рода во главе своих мужей и детей; но единственная принцесса этого дракона никогда не могла защитить его, а теперь не могла и утешить…

Лилен зачарованно побрела к нему.

В дом.

В залу, где с вечера сидел Дитрих Вольф, где сох ковёр, на который Янина выронила полную чашку чая, а дисплей мерцал фотографиями цветов и скал.

Майк шагнул следом, неловкий, сопящий и ничтожный. Лилен спиной чувствовала, что режиссёр думает, и думает не просто так – анализирует, собирает детали в паззл, решает задачу; она одновременно была благодарна ему за это и ненавидела его. В глубине души казалось противоестественным искать решение: его надо было почуять. Она чуяла – горлом, диафрагмой, маткой – но решить не могла.

Потом она увидела нукту.

Малыш вышел, постоял, глядя на неё, и пошатнулся. Майку невдомёк, а Лилен не могла не заметить этого.

Ей вдруг стало так страшно, что потянуло лечь наземь и сжаться, обнять колени, в позе эмбриона… эмбриона-без-утробы, рыхлого комочка, которому можно только умереть. Совсем, ужасно одна, в комнате, где лежат два мёртвых человека, и эти тела когда-то были её родителями, и даже Малыш, неуязвимый, невероятно опасный боец, идёт и плачет по-своему, тихо, Майку ни за что не услышать, а у неё болит голова от этого плача…

Нет-нет-нет. Ну пожалуйста.

Лилен открыла глаза.

– Надо вызвать полицию, – сказал Майк.

Дальнейшее проходило мимо неё. Майк отвёл её в прихожую, усадил на стул, сказав, что всё сделает сам. Позвонил в Джеймсон, в полицейский участок. Побежал по соседским домам. Вернулся. Ушёл снова, деловитый, быстро соображающий, уверенный. Лилен отрешённо думала, что только Майк, для которого кино было жизнью, а жизнь – кино, мог спокойно заниматься чем-то рядом с двумя… двумя бывшими живыми людьми…

Он забыл закрыть дверь в залу. Лилен боялась повернуть голову. Увидеть.

– Ребята?

«Тётя Анжела».

Та вошла, оглядываясь с озадаченным видом. Лилен смотрела тупо, сложив руки на коленях, как кукла.

– Что случилось?

– Тётя Анжела, – вырвалось невольно. – А ты не умерла?

Уже начинало казаться, что на всём свете остались только она и Майк. Лилен не видела, какими глазами уставилась на неё Анжела.

– Вы тут вопили… – наконец, выговорила та заготовленную фразу.

– Ну да, – сказала Лилен. – Мама умерла. Папа тоже. Малыш лежит и дохнет. Майк думает. Нитокрис обещала прийти. Я уже совсем не знаю.

Анжела долго молчала. Потом опустилась на корточки и заглянула ей в лицо.

– Лили, – сказала она, – с тобой всё в порядке?

Лилен хихикнула.

– Что значит – умерли?

– А что это ещё может значить?

– Оба?

Лилен молчала.

– Одновременно?

– Откуда я знаю…

В дверном проёме обнаружился Майк.

– Местра Мариненко, – бодро начал он, и Анжела приложила палец к губам.

– Местра Анжела, – шепнула она. – Потише.

– Не трогайте её, – с профессиональными интонациями посоветовал Майк. – Шок.

Анжела смерила его тяжёлым взглядом. Они вместе прошли в залу, и Майк тихо, скоро отвечал на её вопросы. Голоса сливались в неровный гул. Лилен сомкнула веки. Во рту было сухо и вязко. Что-то дрожало в животе, и сердце болело…

– Лилен… Лилен! – Анжела грубо трясла её, ухватив за плечи, – да очнись же! Вставай. Пойдём на кухню, я сделаю что-нибудь поесть, кофе, чаю сладкого… В доме есть шоколад? Майкл, помнишь, где мой дом? Иди смело, дверь не заперта, найди в столовой коробку конфет!

– Зачем? – тупо сказала Лилен.

– Ты должна прийти в себя, – отозвалась Анжела уже из коридора. – Прямо сейчас.

– Зачем?

– Понимаешь, – спокойно сказала ксенолог терранского питомника, – нужно поговорить с Малышом. Для начала. А кроме тебя это теперь сделать некому.

Лилен сидела, вяло жуя. Вкуса у еды не было, и проталкивалась в горло она с усилием, как картонная. Майк сидел напротив, смотрел блестящими глазами, часто моргал и с явным усилием думал, что сказать. Не находил.

Анжела стояла у дверей кухни, словно отгораживая собой то, что было вне этих четырёх стен. Руки скрещены на груди, взгляд сух и сумрачен.

Они двое были живые. Жизнью веяло, точно ветерком в прогорклой, застоявшейся духоте, и Лилен чувствовала, как приходит в себя. Этого не хотелось. Так скоро. Нечестно. Она ещё не оплакала, не отстрадала…

– Для начала, – вдруг сказала она, заставив Майка вздрогнуть, а Анжелу – податься вперёд. – А что потом?

– Потом ты посмотришь на маму, папу и мамин биопластик и попробуешь что-нибудь почувствовать, – деревянным голосом ответила ксенолог.

– Я не могу.

– Почему.

– Потому.

– Ты должна. Ты сможешь найти то, чего не найдёт никакая полиция

– Отстаньте от меня все.

– Возьми себя в руки.

– Не хочу.

Анжела шагнула вперёд и дала ей пощёчину.

– Ну да, – совершенно равнодушно сказала Лилен. Помолчала и добавила, – Пусть Нитокрис ищет. Я переведу.

…она шагала в полосе прибоя. Волны, набегая одна за одной, сглаживали её следы. Старейшая самка терранского питомника, Великая Мать, высидевшая и вскормившая сотни единиц вооружения, отзывалась на мольбу приёмной дочери. Без торопливости, ибо у неё были другие срочные дела; но теперь Мать покончила с ними и шла на жалобный зов, к жилищам маленьких, мягкокожих думающих существ.

Прибрежные воды, пресные озёра и скалы, трава и деревья джунглей принадлежали ей. Она ощущала их так же, как траву и ветки своего гнезда. Ничто не могло от неё скрыться. По её власти, в соответствии с её желаниями плодилась дичь, сменялась листва. В кругу своих мужей и детей она не нуждалась в имени, быв единственно Старшей, Старейшиной, Матерью, но для мягкокожих, поступивших под её опеку, этого недоставало. Крохотные существа дали ей имя Нитокрис. Замысловатое сочетание звуков, которое произносили тоненькие голоса, нравилось. Мать принимала.

Уловив тревогу их мыслей, Старшая удивилась. Её покровительство всегда было самой надёжной защитой. Зря ли наставляла мужчин своего прайда? Напрасно ли гордилась ими? Погрузившаяся в глубокий сон Мать должна быть уверена, что никакая опасность ей не грозит. Иначе гибель. Таков закон жизни.

Приближаясь, Старшая всё яснее понимала, что произошло, и недоумение её возрастало. Склоняясь над крышей маленького белого гнезда, она уже осознавала всё, что могла осознать; мысли, подобно дотошным детям, едокам молока, обшарили обстоятельства, вытащили на свет догадки.

Нечто неизвестное посетило её владения; и Мать была гневна.

Нитокрис стояла над домом, точно дикое дерево – обугленное, накренившееся, в поблёскивающей чёрной смоле. Длиннейший хвост огибал коттедж, тяжко лежал на цветущих травах, пересекал дорожку; он сам по себе казался отдельным драконом. Жуткие заострённые шипы топорщились, поднимались и опускались, точно дышали.

Двадцать девять метров от носа до хвоста огромной самки псевдоящера. Старая, гордая и могучая, она даже с Яниной не разговаривала никогда, только с Дитрихом и Игорем. И с Лилен.

Лилен когда-то сглупа надеялась, что чокнутый Макферсон испугается хотя бы Великой Матери.

Ошибалась.

Макферсон пришёл в бурный восторг.

– Уй-ю! – присвистнул он, не вспомнив о неуместности восхищения здесь и теперь. Дитя.

– Снимать будешь? – исчезающе тихо спросила Лилен, глядя ему в затылок.

– А… – начал Майк; обернулся, обиженный и испуганный, – я… Лилен, ты что? Я что, похож на человека, который… – И поник, вспомнив, что чрезвычайно похож.

«Нитокрис», – подумала Лилен.

Та повернула громадную голову.

Броневые заслонки внешних век скрылись в карманах надбровных гребней, внутренние веки поднялись, и драконьи глаза нашли человека. Мягко, неспешно подступила плотная волна мыслей, поднялась, топя Лилен в себе, укутала, согрела, даря знакомое чувство абсолютной защищённости, спрятанности внутри этой смертоносной громады. Лилен подалась навстречу, позволяя сознанию Старшей слиться с её разумом.

«Ты славная женщина, – без вступлений сказала нуктиха. – Очень злая. Отомсти».

Не было нужды спрашивать, за что.

«Кому?!»

Женщины нукт умели думать человеческими словами, если хотели. Но друг с другом драконы всё же общались иначе. Раз за разом придавать пёстрой и яркой психоэнергетической волне чёткую форму было нелегко. Нитокрис не хватило слов, и она не стала утруждать себя.

…образы. Ощущения. Перемены в структуре мира. Мультисенситивность; гамма, в которой семь красок, семь нот для человека и семь миллионов для нукты…

Нечто неизвестное. Странное. Небывалое.

«Что это?» – спросила Лилен.

Ответ оказался простым и коротким.

Ничто.

Майк, оказывается, уже минуты две осторожно тряс её за плечо, не понимая, что Лилен занята разговором. Думал, опять впала в прострацию. Она раздражённо дёрнулась, сбросив его руку, и зашагала в дом.

Малыш сидел над подругой, опустив голову. Плечевые лезвия выдавались над холкой. Он не притрагивался к своему экстрим-оператору, только качал тяжёлой башкой, изредка тихонько, горько посвистывая. Лилен закрыла глаза, стиснула зубы. В приотворённое окно скользили звуки пробуждающегося леса, сумерки таяли, море дарило ветру влагу и соль…

«Малыш, – позвала дракона его дочь: для нукты не было разницы, он ли оплодотворил яйцо во чреве своей возлюбленной, или другой самец прайда. – Малыш, послушай меня… расскажи мне…»

– Лилен, – сказал ей в спину нудный бесчувственный Макферсон. – Извини, я идиот в некоторых вещах, ты знаешь…

Она с силой выдохнула через ноздри, почти зарычав.

– Не болтай, – посоветовала сквозь зубы.

– Мы не нукты, – отрешённо проговорил Майк. – У людей мало чувств, но зато мы умеем мыслить логически…

Пауза.

– Ну помысли, – с тихой ненавистью процедила Лилен. – Я послушаю.

Макферсон вздохнул.

– Так не бывает, чтобы два здоровых нестарых человека вдруг одновременно внезапно умерли, – начал он.

– Какая умная мысль.

– Ты тоже думаешь, что их… убили? – шепнул Майк.

– Нитокрис сказала – отомсти.

– Нитокрис? – быстро соображающий Майк всё никак не мог сложить два и два. – Ты… Лилен, она сказала? Сказала ТЕБЕ? Ты… м-можешь…

– Я говорю с нуктами, – без выражения сообщила Лилен. – Я тут выросла. Что дальше?

– А она ещё что-нибудь сказала?

– Ничего.

– А ты можешь спросить?

– Я спросила. Она ответила – ничего. Тут ничего не было. И Малыш.

– Что – Малыш?

– Он ничего не почуял… – Лилен наклонилась, вытянула руку над гладким сводом малышова черепа, погладила, не притрагиваясь. Малыш застонал страдальчески, с почти человеческими интонациями; даже Майк сглотнул.

– Он долго не проживёт, – продолжала девушка. – Обычно бывает, умирают просто от тоски. Долго грустят, не едят ничего, ходят, лежат… а он мучается. Не защитил. Виноват…

Выпрямилась и вдруг остервенело дёрнула себя за волосы.

– Нукты. Нукты! Целая куча грёбаных драконов. Оружие! Их на войне используют! Мама с Малышом воевала! С ррит! И он ничего, ничего, ничего не слышал! – последнее она вопила уже в истерике, не слыша майковых уговоров.

– Лилен! – наконец, потеряв терпение, выкрикнул тот, – да заткнись ты! Я же… я же предложил подумать логически…

– Ну, – мгновенно утихнув, сказала она.

Полиция должна была прибыть с минуты на минуту. Майк посмотрел на убитых… возможно, убитых. На Малыша. На Лилен. И сказал:

– Пойдём отсюда.

Великая Мать всё ещё стояла над домом, замерев – словно в карауле над телом мастера.

– Наверное, нужно попросить её уйти, – сказал Майк шёпотом, точно это могло уберечь слух Нитокрис от непочтительных слов. – Полицейские летят.

– Сама уйдёт. Когда почует, что они близко.

Показалась Анжела. Шла, чуть запыхавшись.

– Я позвонила Игорю, – сказала она.

– По галактической? – глупо спросила Лилен.

Анжела приглушённо вздохнула.

– Да, по галактической… он вернётся так скоро, как сможет. Но в любом случае не раньше чем через две недели.

– Я хочу отсюда уехать, – Лилен покосилась на Майка, ища поддержки; тот смотрел тревожно и сочувственно, и Лилен впервые ощутила к нему что-то тёплое. – Меня допросить должны, да? Пусть допросят, а потом я уеду. Хоть в Город. Не могу я тут. Майк, ты со мной?

– К-конечно, – изумлённо подтвердил тот.

Анжела странновато, нехорошо улыбнулась.

– Ты не можешь отсюда уехать.

– Почему? – Лилен глянула на неё исподлобья.

– Здесь больше нет мастеров.

– И при чём тут я?

– Лилен… а сама не догадываешься? – ксенолог склонила голову к плечу, в прежней гримасе кривя полногубый широкий рот.

– Нет.

Анжела шагнула ближе к Лилен, сидевшей на скамейке у дверей коттеджа, опустилась на корточки, заглядывая в лицо.

– Послушай меня внимательно. Лилен. Ну-ка просыпайся! Я понимаю, что тебе тяжело, мне самой тяжело, но нельзя просто сидеть. Нам – нельзя!

– Почему? – равнодушно уронила та.

– Ты меня слушаешь?

– Слушаю.

Анжела помедлила.

– Считается, что только мастер способен говорить с самками нукт. Это не так.

– А как?

– Людей, с которыми согласны говорить матери прайдов, называют мастерами.

Нитокрис шевельнулась. Мягко, плавно, совершенно беззвучно заскользил в сторону огромный хвост, поднялась величественная голова. Ящеричьи лапы переступили, шагнули, шагнули снова, и вот Старшая уже скрывалась за деревьями, клонясь к высокой траве. Хвост, равный по длине телу нуктихи, вился за нею, словно живой. Мать уходила, потому что не желала видеть чужих.

– С тобой, – докончила Анжела, – согласны.

«Я мастер», – думала Лилен, пока Анжела с заведующим отчётностью, Крисом, встречали парней из посёлкового участка и выясняли, что теперь будет. Пассажиры полицейской «крысы» были давние знакомцы, младший из них вовсе сидел через парту от Лилен в начальной школе. Большой, двухмиллионный Город Терры-без-номера шумел за океаном, на берегу северного материка. Питомник биологического оружия и Академия располагались рядом с рыбачьим посёлком. Здесь все знали друг друга.

«Я мастер. Питомник не может оставаться без мастера. Я должна быть здесь по крайней мере до того, как прилетит дядя Игорь».

Она хотела попросить Анжелу или Криса, чтобы приютили её. Спать в своей комнате, в доме, где умерли родители, Лилен было страшно.

Майк стоял в стороне и усиленно размышлял.

Представители власти стояли на ушах. Главный мастер – самый уважаемый человек на планете, и не только на этой; случай небывалый, непредставимый, да ещё местра Мариненко, супруга второго мастера, подозревала умышленное убийство… Браконьеры да мелкое ворьё – вот всё, с чем местные полицейские имели дело; саботаж, учинённый одним рыболовецким предприятием другому, выходил преступлением века. Бедняги растерялись и не знали, за что приниматься. Лес, обступавший коттеджи персонала, кишел живым оружием: это тоже мало способствовало деловому настрою.

Лилен собиралась зажмуриться, чтобы не видеть, но не успела.

Увидела.

Мир заволокла мокрая пелена, невыносимая судорога искривила лицо, дыхание перехватило; девушка скорчилась, впиваясь ногтями в предплечья.

Из дома вынесли и положили в «крысу» два длинных чёрных мешка.

«Я мастер».

От мысли стало не легче – тяжелее, но навалившаяся тяжесть выдавила, убила слёзы. В голове поселились пустота и холод, и Лилен, наконец, смогла нормально думать.

…в сердце – осталось. Лилен понимала, что на всю жизнь, и приготовилась жить – с этим.

– Причину смерти установили, – сказал Майк. – Одинаковая. Кровоизлияние в мозг. Его причины – неясны. Следов яда не обнаружено. На телах нет видимых повреждений. Следов чужого присутствия, тем более, борьбы, не обнаружено.

Лилен сидела съёжившись, как будто мёрзла. Макферсон расхаживал перед нею взад-вперёд, встряхивая длинными волосами. Вид у него был вдохновенный.

– Я позвонил кое-кому, – продолжал он. – Есть версия. Можно спровоцировать внутренние повреждения при полном отсутствии внешних, если перехватить контроль над биопластиковым костюмом.

– У папы не было костюма. Круче папы не было телепата. Кто в его присутствии умудрился бы что-то сделать так, чтобы он не заметил?

Макферсон сник.

– Майк, – сказала Лилен. – Тут нуктовый питомник. В лесу. Сюда нельзя незаметно приехать. Тут нельзя незаметно ходить. Драконы, они чуют лучше даже сенсорных камер. Кто? Как?

Режиссёр поморгал, уцепившись большими пальцами за брючный ремень. Некрасивое выразительное лицо стало строгим.

– Лилен, – проговорил он, – если нельзя понять, как, может, подумать, кому это было нужно?

Лилен смерила его пасмурным взглядом.

– Перед второй войной, – она пожала плечами, – погиб земной питомник и вся тогдашняя Академия Джеймсона. Мама рассказывала. Академия раньше на Земле была, в Аризоне… Ррит на наших кораблях расстреляли караван. Его нарочно им подставили. Устроили, чтобы лишить Объединённый Совет оружия и обвинить в недееспособности. Идиоты.

– Да, – согласился Майк, – идиоты убивают нукт. Умные убивают мастеров… – он вдруг бросился к Лилен и сжал в объятиях, точно пытаясь от чего-то закрыть собой. – Лили! – выговорил ошеломлённо, – ты тоже мастер!

Лилен вздрогнула и от неожиданности даже не попыталась его отпихнуть.

– Местра Анжела рассказала об этом полицейским? – шёпотом спросил Майк.

– Не знаю, – тоже шёпотом ответила Лилен. – Могла. Чтоб успокоить. Они очень перепугались, что мастера больше нет.

– Надо спросить. Вдруг… вдруг узнают?! Ведь и тебя убьют!

– Спокойней, – прошипела она. – Пусти…

Майк чуть отстранился, глядя на неё так, точно Лилен могла сей же миг раствориться в воздухе.

Дознание провели, хотя и сам следователь понимал, что смысла в нём нет. Формально под подозрение мог попасть кто-то из обслуживающего персонала – но только не в питомнике биологического оружия! Здесь не то что преступление, один умысел не остался бы незамеченным. Оперуполномоченный заполнил документы и честно сказал, что как бы странны ни казались обстоятельства, видимо, придётся закрыть дело за отсутствием состава. Одновременный инсульт у двух здоровых людей. Совпадение. Очень печально.

Макферсона это ничуть не удручило. Должно быть, потому, что соответствовало правилам киношного детектива. Он решал задачку. Играл. И невозможность заглянуть в конец книги только увеличивала интерес.

Лилен хотелось выть.

– Если нукты начнут представлять опасность для людей, их уничтожат? – вслух думал режиссёр. – А кому… кому сейчас может быть нужно уничтожение питомника?

– Не знаю…

– Это не может лежать на поверхности, – согласился Майк.

– …кому угодно, – угрюмо сказала Лилен. – Папа мне только пару дней назад рассказал. Дядя Игорь, второй мастер, улетел на Седьмую Терру. Может, скоро будет второй питомник. Там. На Урале.

Древняя Земля. Homeworld, колыбель цивилизации, драгоценное Сердце Ареала.

Седьмая Терра. Могущественнейшая колония.

Противостояние.

…мамино плечо дёргает в сырую погоду, и даже биопластик не может помочь. Тётя Анжела говорит, психосоматика.

Во Вторую космическую мама участвовала в абордажных боях.

У Вольфов хранилась старая запись, та самая, которую много лет назад смотрела Янина в медотсеке «Виджайи». Первая редакция документального фильма о битве у беспланетной звезды GHP-70/4, решающем сражении Второй космической. Адмирал Захаров, адмирал Митчелл; Начальник Дикого Порта местер Терадзава – облачённый в белое, с седыми волосами, падающими на плечи. Акульи тела больших кораблей в полях визуализаторов. Первый суперкрейсер «Юрий Гагарин». Названия рритских судов, похожие на слова из языка тигров: «Р’хэнкхра-мйардре», «Ймерх Кадаар», «Кхимрай Ш’райра».

Слава. Величие. Красота.

…После Второй войны наступила эпоха разочарований.

Для всех.

На ту пору пришлись открытия в ксенологии, и вслед за ней – в физике: разобравшись в механизмах мышления анкайи, самой загадочной расы Галактики, учёные смогли разобраться в принципах действия анкайской вычислительной техники. Шестимерный мир стал десятимерным. Казалось, со дня на день начнётся второй прорыв в науке, явятся новые Джеймсон и Азаров, телепортация, к которой шли ещё с двадцатого века, начнёт использоваться в промышленных масштабах, будут перестроены системы всех производств, наступит немыслимое и невиданное…

Прорыва не случилось.

Оптимизм оказался преждевременным. Предварительные данные, гигантские погрешности, инструментальные ошибки, недостоверные результаты… псевдосенсация. Нового способа перемещаться в пространстве люди не получили.

Впрочем, нового оружия не получили тоже.

Две силы обеспечили победу в войне: флот Седьмой Терры, она же Урал, и неожиданное вступление в битву сил Дикого Порта. В награду за помощь корсары хотели амнистии жителям Порта, принадлежащим к человеческой расе, и прекращения карательных рейдов. Семитерране требовали протектората над Россией, Сибирской республикой и Дальневосточной федерацией; они хотели слишком многого и сами это понимали, но надеялись, что по крайней мере часть требований удовлетворят.

Урал не получил ничего.

Древняя Земля не желала ещё большего усиления самой опасной из колоний.

Вечернее море начинало штормить. Волны разгладили ближний песок, вынесли на кромку тёмную полосу водорослей. Родители уводили с пляжа детей, но публики не стало меньше: подтягивались не обременённые потомством взрослые, намеревавшиеся гулять до середины ночи. Самые стойкие – и до утра. Менялась летящая из динамиков музыка: чаще пульс, сочнее ударные, чувственней – голоса. Будет жаркая ночь.

Никнущее солнце проливало по серебристой лазури волн золотую и алую дорогу заката.

Лёгкий, яркий, как крыло бабочки, навес трепыхался под ветром. Высокая узорная ограда городского пляжа отбрасывала длинную тень, которая медленно ползла к ногам занятых ужином посетителей кафе.

Высокий мужчина, широкогрудый и крепкорукий, с обречённым видом вылил себе в бокал остававшееся в бутылке вино.

– Ты уедешь, я один пить не буду, – сказал он, – вообще, а то сопьюсь к чертям. А с тобой как-то по-человечески.

– А Дима не пьёт?

– Как верблюд. Но когда он напьётся, за ним следить надо…

Женщина подняла свой бокал, всё ещё полный на четверть.

– За то, чтобы всё обошлось.

Её вознаградил благодарный взгляд.

– За это.

Она убрала за ухо золотистую прядь, встрёпанную капризным ветром. Собеседник хмурил густые брови; его тёмные волосы уже пробивала седина. Несмотря на различия внешности, пару скорее можно было принять за сестру и брата, чем за супругов или любовников: что-то сходное было в манере двигаться, держать себя, в мимике.

– Север, а у тебя родители где живут? – спросила женщина, явно пытаясь отвлечь сотрапезника от мрачных мыслей. – В Степном?

– Почти, – вздохнул Шеверинский. – Раньше в Старом городе жили, а теперь в Белокрышах. Это не сам Степной, это пригород.

– Тот, где дома под гжель расписаны?

– Нет. Гжельский район – это Заречье, а мы дальше. Южнее. У нас графикой оформлено.

– Графикой? – с сомнением проговорила она. – И как?

– Отлично! – отмёл возражения Север. – Ты чего, Тась, Белокрыши сам Хасанов оформлял, который старый комплекс Райского Сада выстроил! Помнишь, там какие мозаики? А парк?

– Парк – да, – мечтательно согласилась Таисия. – Ты поедешь в этом году на выпускной? Я хочу всё-таки выбраться. Соскучилась по нашим.

– Я не могу Димку бросить, – понурился Шеверинский. – Если он оклемается, то поедем…

Таисия покусала губу.

– А мои в Излуках живут, – продолжила она, неуверенно улыбнувшись. – У моря.

Шеверинский уставился на другое море, так непохожее на суровые пейзажи Седьмой Терры, роскошное и нестрогое. За буйками с дикими воплями катались на скутерах.

– А вчера ему мать звонила, – сказал, постукивая по столу донышком фужера. – Он до этого в депрессии был, а после в буйство впал. Циклотимик, сволочь. А через две недели будет циклофреник.

– Север, – мрачновато сказала Таис, – хочешь совет? Подай рапорт о расформировании. Он тебя в могилу сведёт.

– Он нормальный был! – взвился Шеверинский. – Знаешь, какой он нормальный был раньше, когда Ленка была!

– Значит, вам просто амортизатор нужен. Третий.

– А где его взять? У меня показатель – четырнадцать, у Птица – вообще пятнадцать, где мы третьего-то возьмём? Сильных амортизаторов ещё меньше, чем корректоров. Это нас хоть ложкой ешь…

Таисия опустила глаза. Север поглядел на пустую бутылку и вспомнил, как Димочка разговаривал с матерью. Сразу на ум пришло, что тётю Шуру кто-то уговорил позвонить сыну и навёл ей храбрости для такого дела. Алентипална, скорее всего, или Ия Викторовна, координатор.

Сама тётя Шура никогда бы не осмелилась потревожить Его Высочество.

– Димочка, – торопилась она, подняв тонкие брови, – не переживай, жизнь ведь не кончилась, найдёшь другую девочку…

– Я не Димочка, – свистящим шёпотом сказал тот.

– А…

– Я Синий Птиц.

Шеверинский смотрел, стоя в дверях, и думал, что вот злосчастная женщина, у которой негаданно родился мальчик-звезда. Она даже принарядилась для такого события – звонка по галактической связи собственному сыну.

– Что ты от меня хочешь? – процедил Птиц, исподлобья глядя на дрожащие накрашенные губы.

– Я ничего, просто… что ты здоров, миленький, я ведь беспокоюсь… приехал бы в гости, в отпуск, я бы сырничков испекла, ты ведь их так любил когда-то… У Марты Валерьевны дочка выросла, красавица…

– Тебе местра Надеждина велела позвонить?

– Н-нет… я с-сама…

– Врёшь, – тяжело сказал Птиц. – Не ври мне.

Кнопка, Лена Цыпко, девочка, которой не могло быть замены, настояла когда-то, чтобы Птиц познакомил их с матерью. Тот долго отнекивался, но Кнопке отказать не смог. Тётя Шура, робкая, добрая и хлебосольная, только что не молилась на них; чуть в обморок не упала, когда Лена после обеда начала сама убирать со стола. Рукастый Шеверинский починил диван и две розетки, размышляя, что такие, как Птиц – все нервные, болезненные, истеричные. И как, должно быть, тётя Шура намучилась с обожаемым сыном, бегая по поликлиникам, изостудиям, спортивным секциям: всё для него, лишь бы ни в чём не узнал отказа…

Жил-был белобрысый шпингалет Дима Васильев, которому по жизни везло. Так везло, что однажды школьный психолог отложил в сторону его характеристику, и после шестого класса Васильев отправился в лучший лагерь отдыха, который только можно вообразить.

В Райский Сад.

Он провёл там лето, прошёл тестирование – и, переведённый в спецшколу, не заехал навестить мать. Оказавшись достаточно ребёнком, чтобы купиться на верховую езду, лаун-теннис, аквапарк и пейнтбол; достаточно подростком, чтобы поступить так жестоко.

А она простила. Димочка и раньше-то был для неё божеством, а когда оказалось, что плод её чрева – сверхполноценник…

– Ты как себя ведёшь?! – гневно спросил Шеверинский после того, как Синий Птиц оборвал связь с домом.

– Она как валенок простая, – отмахнулся Димочка, – только и знает за кассой сидеть…

– Она мать твоя, сволочь, – безнадёжно сказал Север.

– У тебя мать в университете преподаёт. Ты не поймёшь.

– Чего я не пойму? Что ты подонок?

– Алентипална, – Птиц поднял брови, в точности как мать. – Ратна. Интан Юргина. Это дамы. А это кто? Это баба.

– Ур-род… – с чувством сказал Север, и они опять перестали разговаривать друг с другом.

– Идёт, – пробормотал Шеверинский.

– Что?

– Сюда чешет. Чую. Он по набережной гуляет с полудня. Фейерверки устраивает.

– Фейерверки? Как на Диком Порту?

– Ну да… а ты откуда знаешь? – встревожился Север. – Тебе Настька звонила?

Таисия кивнула почти виновато.

– А что я сделаю… – под нос пробормотал Шеверинский, будто она его в чём-то упрекала.

…шёл, насмешливо поглядывая по сторонам, уверенный и красивый. Чуть шаркая длинными ногами в тяжёлых ботинках, белых – как и облегающие кожаные брюки, как и лёгкая рубашка, распахнутая, открывающая чёткий рельеф пресса и гладкую грудь. Широкий пояс, унизанный хромовыми скобами, сверкал. Сверкали в улыбке белые острые зубы. Солнце золотило осветлённые волосы, вечер затенял тёмную синь глаз.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю