Текст книги "Замок искушений"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Судя по тому, что вашего Дьявола зовут Отцом лжи, в этом немного правды, – рассмеялся Этьен, несколько удивлённый вниманием герцога к Клермону.

– Вы думаете, Дьявол всегда лжёт? – всё ещё не отводя глаз от молчаливого Армана, спросил его светлость. – О, нет, не следует всегда беззастенчиво лгать. Иногда необходима просто мягкая уклончивость. А если хочешь окончательно одурачить мир, – надо говорить правду. А по временам – так неплохо уронить и несколько высоких Истин. Почему нет?

До этого за окном сгущались тучи, и в этот момент вдруг сверкнула страшная молния, озарившая библиотеку. Стало светло, как днём, и загадочный, словно ртутный свет не гас несколько мгновений, пока замок не потряс раскат грома. Собеседники несколько минут молчали, герцог посетовал на дождливое лето, но потом, под шум начавшегося дождя Этьен вернулся к разговору.

– Неужели вы думаете, ваша светлость, что мир так легко одурачить? – обратился Виларсо де Торан к герцогу.

– Одурачить мир? – брови герцога взлетели на середину лба, – о, в общем-то, вы правы. При извечной и неистребимой склонности мира шататься, заблуждаться и самоодурачиваться, точнее, блудить по топям и болотам духа, болтаться в распутстве, потеряв все пути к Небу, стремление одурачить мир ещё больше противоречит принципу экономии сил и здравомыслия. На месте дьявола я был бы просто ленивым зрителем распутной драмы человеческого бытия.

– Но мне кажется, ваша светлость, – тихо проговорил вдруг Клермон, – что вы несколько лукавите.

На губах герцога заиграла весёлая улыбка.

– Вот как? Что ж, со мной это случается. Но в чём вы видите лукавство, мой юный гость?

– Мне кажется, что, вопреки вашим утверждениям о небытии дьявола, сами вы убеждены в его существовании. Вы верите в Дьявола.

Его светлость улыбнулся Клермону с истинным дружелюбием и сердечностью.

– Не могу сказать, что вы сильно заблуждаетесь, милый Арман, но всё же вы не правы. Подлинной веры в дьявола я не имею, хотя в существовании его, и вправду, почему-то не сомневаюсь.

Этьен рассмеялся, покачивая головой, но Клермон понял герцога.

– Стало быть, вы не сомневаетесь и в бытии Божьем?

– Вы умный мальчик, мсье де Клермон. Быть существующим имманентно как миру, так и Богу, но лишь в Боге бытие совпадает с сущностью, потому и говорится, что Он – подлинное бытие. В отличие от Бога, все прочее лишь наделено бытийной потенцией. То есть бытие некоторых вещей не необходимо, они могут быть, а могут и превратиться в прах. А поскольку полного совпадения бытия с сущностью у нашего мира нет, то он может быть, а может и не быть, ибо он не необходим, а лишь возможен и случаен. Наконец, очевидно, что и существуя, мир существует не сам по себе, а благодаря чему-то иному, чье бытие тождественно сущности, и это – Бог.

– Да, – уверенно согласился Арман, – это и есть метафизическое ядро всех доказательств бытия Бога Аквината.

– Верно. Но есть и проблема зла. Если бы не было Бога, мы не могли бы объяснить природу добра. Но если есть Бог, то откуда зло? По Аквинату, исток зла – это свобода рациональных существ, не признающих своего родства с Богом. Зло в неподчинении Богу, утрате связи и памяти о фундаментальной зависимости от Него. Корень зла – в порче духа и в свободе от Бога.

– Да, это верно, – твёрдо заметил Клермон. – Августин утверждал: «Тем человек сделался похожим на дьявола, что живёт сам по себе, то есть по человеку. Ибо и дьявол захотел жить сам по себе, когда не устоял во истине. Когда человек живёт по человеку, а не по Богу, он подобен дьяволу».

– Но и без святого Фомы и блаженного Августина здравый смысл подсказывает нам: если была изначальная цель – создание мира, – она пребывала в ком-то, чему присущи признаки личности. Нет стремления без стремящегося, как нет слова – без говорящего. Если есть порча духа – кто-то должен был воплотить её первым. Поэтому-то дьявол и должен существовать. Новоявленные мыслители с презрением отвергают мудрость тысячелетий, сами не умея объяснить ничего. Тем же, кто действительно умеет думать, очень трудно размышлять о мире, где нечто возникает из ничего по своей прихоти, причём, непонятно, откуда оная прихоть взялась, вода все обильней льётся из пустого бочонка, не имеющего дна, мироздание все расширяется, и совершенно непонятно, кому нужна вся эта неизвестно кем затеянная канитель… Потому-то сегодня в разговорах о Высшем так много презрения и высокомерной гордыни, и так мало ума и весомых аргументов. Лет через двести, помяните моё слово, эти глупцы по здравом размышлении поймут, что в устройстве мира они не понимают и пяти процентов…

Этьен слушал внимательно и вдумчиво, по-настоящему вникая в каждое слово. Он перестал вставлять реплики в разговор и молчал. Зато Арман казался изумлённым.

– Если бытие дьявола доказывается только через бытие Бога, значит, дьявол не заинтересован в росте числа атеистов?

Герцог улыбнулся.

– Вы удивитесь, мсье де Клермон, но это не так.

– Я понял, – неожиданно взорвался Этьен.

– Вот как, дорогой племянничек? И что же именно? – герцог мягко раскачивался на оттоманке.

– Если зло в утрате связи с Богом, в порче духа и в попытке освободиться от Бога, то уж в чём-в чём, а в атеизме дьявол кровно заинтересован! Что есть атеизм как не свобода от Бога? Тем более, что собственное бытие дьявола зависит совсем не от людских доказательств его бытия. Ему, должно быть, плевать – верю я в него или нет.

Герцог снова поднял брови и внимательно посмотрел на Этьена, потом перевёл взгляд на Клермона.

– Что вы скажете, Арман, об этом аргументе?

Тот не спорил.

– Его сиятельство, кажется, прав. Человек, не верящий в Бога, лишает себя вечности, спасения и смысла жизни, и это по бесконечной любви к нам Господа, тягостно Ему, но едва ли это огорчает Дьявола. А какой-то богослов сказал когда-то, что величайшую победу одержит Дьявол тогда, когда уверит мир с собственном небытии. Теперь я это понимаю. В веках по-разному относились к дьяволу, но все решала любовь к Богу. Да, дьяволу, действительно, удобнее… не существовать.

– Да, юноши, я не разочарован. – Герцог улыбнулся. – Ну а теперь, если не возражаете, обсудим меню на завтра? Я полагаю, подойдёт паштет из павлина и шо-фруа из ржанок, пюре из спаржи, консоме а-ля Делиньяк, сосиски из кроликов с трюфелями, ньоки из пармезана, рейнские карпы а-ля Шамбор, седло косули по-английски, куры по-маршальски, вина – Мерсо, Шато д'Икем, Шамбертен, Леовиль. Есть возражения?

Возражений не было, но Этьен, которого неожиданно увлекла их беседа, поинтересовался у герцога, как менялись взгляды на дьявола в веках? Известно ли это его светлости? Герцог бросил на графа задумчивый взгляд, и тепло улыбнулся. Демонология – это предмет его давнего и глубокого интереса, заверил он мсье Виларсо де Торана.

– Изначально ортодоксальная демонология придерживалась неверных взглядов на тварный мир, – начал он, – не оставляя дьяволу никакого простора для творчества, в трудной проблеме происхождения зла ссылаясь на книгу Исаии: «Я Господь, и нет иного. Я делаю мир и произвожу бедствия». Церковные соборы осудили тех, кто говорил, что дьявол «dicit eum ex tenebris emersisse», сиречь, поднялся из тьмы и не имеет себе творца, но сам есть начало и субстанция зла. Но, отказываясь видеть в дьяволе принцип, параллельный с божественным, демонология тем не менее сделала демонический мир кривым отражением божественного, и дьявол воспринимался единым со своими адептами. «Единое тело – дьявол и все неправедные», говорит Григорий Великий в «Моралиях», вы, разумеется, читали. – Арман кивнул, а его сиятельство сделал умное лицо. – Тем не менее, дьявола тогда не особо боялись, он фигурировал на подмостках в качестве шута, ужасного господина или дурака.

Дьявол следующих времён, в богословии Ансельма, Фомы и Петра Ломбардского, из живого искусителя стал аллегорией зла. В трактате «О падении дьявола» Ансельм говорит, что причина зла – свободная воля дьявола, ищущая собственного счастья вне божественного порядка, – причём добавляет, что волеизъявление дьявола не имело никакой причины – nulla causa praecessit hanc voluntatem – было абсолютно свободно. С этим я готов согласиться.

В более поздние времена вдруг укореняется вера в несомненную реальность чёрта, из аллегории он превращается в тирана, Палача Бога, преступления которого необъяснимо жестоки. Ульрих Молиторис в «Диалоге о ламиях и женщинах-прорицательницах», обожаю эту книгу, Жан Боден, Дельрио, Николо Реми нисколько не сомневались в способности дьявола вмешиваться в реальность, что проявлялось в полётах ведьм и обольщениях инкубов и суккубов, протестантские же теологи занимали тут умеренную позицию: Лютер отрицал полёты ведьм, но в инкубов и суккубов верил. Ну, ещё бы ему не верить… – Герцог почесал кончик носа.

Этьен и Арман молча слушали.

– Двести лет назад, – продолжил герцог, – веру в реальность дьявола стало вытеснять представление о дьяволе как о творце иллюзий. В трактате Эразма Франциска «Адский Протей» он именуется «обезьяной Бога» и «адским фигляром». Подобное воззрение на этот раз, в эпоху становления этого, как его, а, – герцог щёлкнул пальцами, – «научно-рационального мышления», принимает медицинский характер: дьявол – творец опасных галлюцинаций.

Потом люди решили, что стали умнее. Заговорили о стремительном развитии естествознания. Я так и не понял, что они имели в виду, но вера в дьявола стала иссякать, хотя вернее было бы говорить о трансформации идеи, адаптировавшейся к новому «рациональному» мышлению. Принцип этого мышления приводит меня в восторг – «не следует объяснять кознями дьявола то что можно объяснить естественными причинами», – дивная формулировка медика Мареско, жаль, умер, бедняга, так ужасно. Надо думать, что всё же от естественных причин. Впрочем, тут и Оккам постарался, конечно… Одновременно происходило и очеловечивание дьявола, человек видел теперь в себе общие с ним помыслы, действия и желания. Это было уже совсем мило. При этом представление о дьяволе неуклонно тускнело, Христиан Томазиус в трактате «О преступлении магии» утверждает, что дьявол – существо невидимое, неспособное принимать плотское обличие, а договор с дьяволом – сказки ведьм. Так-то. Дальнейшая участь дьявола, боюсь, драматична – он станет литературным персонажем, превратившись в существо бессильное и едва ли существующее.

Ударил гонг к обеду. Этьен подняв глаза на герцога, удивился. Теперь и ему тот показался куда старше. «А ведь ему далеко за шестьдесят», – с удивлением подумал он. Клермон же осторожно поинтересовался у его светлости, ему показалось, или герцог действительно довольно пренебрежительно относится к рациональности новой науки и к учёным?

Они пошли по мягким коврам коридора в обеденный зал.

Герцог изумился. Почему? Никто так не забавен, как учёные. Вы не слышали этой очаровательной истории? Она широко разошлась в Париже. Когда под Аустерлицем пал генерал Морленд, император решил, что его тело должно покоиться в фундаменте памятника Дома Инвалидов. Но врачи не имели на поле сражения ни времени, ни необходимых мазей для бальзамирования тела, и оно было помещено в большую бочку с ромом, которую перевезли в Париж. Однако сооружение памятника задерживалось, и тело генерала ещё находилось в одном из залов Медицинской школы Парижа, когда Наполеон потерял империю. Через некоторое время бочка была вскрыта; ко всеобщему удивлению, ром способствовал росту усов генерала Морленда, которые теперь спускались ниже пояса; в остальном тело прекрасно сохранилось без каких-либо изменений!

– Но семья получила его для захоронения в семейном склепе только после судебного процесса, – ухмыльнулся Робер Персиваль, – родственникам пришлось вести тяжбу с учёным медикусом, который хотел сохранить труп как редкий научный экспонат! К счастью, ему не удалось настоять на своём. А если бы удалось? Подумать только, что за судьба – гнаться за славой, умереть героем – и всё для того, чтобы какой-то одержимый натуралист поместил тебя потом в своём пыльном музее между чучелами крокодила и дикобраза!.. Но каков энтузиаст? Как же не любить-то таких забавников? – недоумённо вопросил его светлость. – Кстати, если теперь, как я понимаю, научно доказаны столь целебные и животворящие свойства рома, не заказать ли его на ужин?

Молодые люди улыбнулись и не возразили.

Глава 11,
в которой мсье Клермон случайно слышит весьма неприятный для себя разговор, а потом видит на стене новую надпись, расшифровывая которую, несколько лукавит…

В этот вечер Клермон, совершив короткую прогулку по окрестностям замка, имея в своём распоряжении лишь милю парка, решил, как обычно, провести вечер в библиотеке. Он влюбился в собрание его светлости. Это было сказочное богатство – времена, казавшиеся призрачными, оживали на ветхих свитках ломких папирусов и потрясающей сохранности пергаментах, проступали на полустёртых текстах старинных палимпсестов. Арман помнил о совете, данном его светлостью – найти гримуар на последней, самой высокой полке на тринадцатом стеллаже. Рекомендовал герцог найти что-то и на седьмой полке стеллажа. Но Клермона постоянно что-то отвлекало – то редчайшая рукопись Парацельса, то свиток песен трубадуров двенадцатого века.

Лишь почти две недели спустя он, наконец, добрался до тринадцатого стеллажа у самого камина. Стремянка стояла неподалёку, но была столь массивна и тяжела, что он с трудом придвинул её к полкам. Арман замер, тяжело дыша, и неожиданно услышал слова – отчётливые и ясные. Он обернулся – но у входа никого не было. Тогда подошёл ближе к камину. Голоса зазвучали громче. Клермон понял, что разговаривали за соседней стеной, около камина, а общий с библиотекой дымоход доносил до него беседу. Арман усмехнулся, поняв, что слышит Сюзан и Этьена, хотел было отойти за свитком к стеллажу, но тут вдруг прозвучало его имя, и он прислушался.

«Все дни – в библиотеке, все вечера с книгой, все ночи – в собственной постели. Ты, право, уподобляешься этому анахорету Клермону, Тьенну. Странный мальчик, кстати, ты не находишь? Он француз?» – «Склонен думать, что да, дорогая, и, судя по словам его светлости, ты же слышала, – очень хорошей крови» – «Он либо болен, либо неполноценен. Рэнэ сказал, что он вообще не знал женщин. Это правда? Что за ущербное существо…» – «Эта ущербность легко преодолима, Сюзон…» – слегка пьяный голос Этьена был ленив и расслаблен. «Ладно, это пустяки. А что Лоретт? Затянувшееся девство болезненно влияет на рассудок, и другой бы, видя, как ей не по себе, повёл бы себя, как настоящий дворянин: сразу же изнасиловал бы её. Но ты, как я понимаю, хочешь, чтобы малютка исчахла от неразделённой любви?» – «Ты будешь смеяться дорогая, но именно так и будет. Я прекрасно знаю, что найду между её ног, и это меня не занимает. Мне плевать, какой я дворянин. Пугать её «прелестного ёжика» мощью своего скипетра, как выразились бы поэты галантного века, я не намерен. Не хочу. И это ведь ты меня искусила, негодница, посоветовав вообще ни единым словом с ней не перемолвиться. Я, трезво всё обдумав, с тобой согласился. Впрочем, может и потешусь напоследок, не знаю. Ну, а что твой дорогой Файоль? Судя по всему, тебе всё удалось, не так ли? Что дальше?» – «Не знаю, дорогой, но полагаю, что тот, чья нога попала в капкан, будет, по меньшей мере, всю жизнь хромать, ты же понимаешь… Кончай пить, Тьенну, ты просто набираешься!» – «Я не пьян, просто хороший коньяк. Но к Файолю ты жестока, дорогая…» – «Ты скажи ещё, что сострадаешь идиоту, Фанфан» – «Почему нет? Не мучь его, на него же смотреть жалко…» – «Что за вздор ты несёшь, дорогой?»

Разговор прервался, где-то вдалеке глухо хлопнула дверь.

Клермон почувствовал себя дурно. Брат и сестра не сказали ничего, чего он не понял. Сюзан была ему безразлична. Он давно уразумел, что запросы подобной девицы намного превосходят его возможности, а теперь понял, что её возможности намного превышают пределы того, что он считал допустимым. Но Этьен…

Это была боль окончательного разочарования. Клермон поймал себя на болезненном чувстве горестной утраты. В этом человеке была привлекавшая Армана глубина. Этьен не был поверхностным циником или пустым болтуном, в нём чувствовалась серьёзность и напряжённость исканий, но человеку с такой душой, что до конца открылась в этом коротком разговоре с сестрой, никогда не найти Истины. Дух Святый освящает любую воду – и морскую, и речную, и даже болотную. Но моча не освящается никогда. Этьен был хладнокровным негодяем. Умным, глубоким негодяем. Человеком бездны.

Распахнув окно и несколько минут вдыхая прохладный воздух, Арман чуть пришёл в себя. На минуту у него возникла мысль предупредить Файоля, но о чём? Рэнэ распутен, и едва ли его можно развратить ещё больше. Лоретт не угрожает иная опасность, кроме как исчахнуть от вздорной страсти. Клермон махнул рукой. Что за дело ему, в самом-то деле, до всех этих людей, с которыми его случайно свела судьба, и каждый из которых пойдёт по жизни своим путём, совершенно отличным от его собственного? Кто поставил его судить их, вмешиваться в их жизнь, вообще, – задумываться о них? Он подумал об Элоди и погрустнел. Мысль о том, что её жизненный путь будет лежать в стороне от его путей, не успокоила, но надавила на душу свинцовой тяжестью. Он сжал зубы и вздохнул. У него свой путь…

Не думать о ней, не думать…

Но как совместить слова Фонтейна и его мысли? Любить Господа – значит, любить совершенство. Но как можно любить этих людей – пустых, суетных и откровенно порочных? Это понимание не укладывалось в нём.

За то время, что они провели в замке, луна с новолуния сильно выросла, и сейчас сияла в небе, как золотой луидор. Услышанный разговор испортил ему настроение, Клермон понял, что совсем не хочет знакомиться с древними житиями. Интересно, полнолуние сегодня? Он поспешно покинул библиотеку и, стараясь никого не встретить, вышел в ночь. У входа багровый свет венецианских фонарей обливал отблеском отдалённого и размытого сияния черные тени сумрачных скал, возвышающихся за замком, и тёмные прогалины между деревьями. Клермон поспешил к скамье, окружавшей массивный дуб, и тихо присел на неё. Река, и вправду, стала тише, уровень воды упал. Над сонными горными уступами висела багряно-желтая луна, напоминавшая теперь не монету, но бокал, наполненный белым вином. Где-то в запруде, в ряске, кричала лягушка, а по тени тростника пробегала едва заметная дрожь. Заросли искрились росой и светляками, за деревьями то и дело ухали совы, волнуя тёмный густой воздух глухими крыльями.

Тихий возглас вспугнул тишину. Клермон увидел чёрную тень, отшатнувшуюся было от него, но тут же и замершую. Перед ним стояла мадемуазель Элоди. Она быстро пришла в себя и извинилась, что напугала его.

– Это я должен просить прощения, – поспешно поднявшись, заметил он.

Элоди, должно быть, ходила купаться в маленькой запруде за Дальней Башней – волосы её были распущены. Арман не ожидал, что они столь длинны и густы. Это были не волосы цвета красного дерева женщин Рафаэля и Карло Дольчи, нет, по окраске они напоминали ягоды созревшей ежевики и отливали лиловым, и он не мог отвести от них глаз.

В свете отдалённого фонаря лицо девицы показалось Клермону сказочно красивым, рассеянное сияние облило впалые щеки и тонкий профиль золотисто-пурпурным нимбом. Никогда Элоди ещё не казалась ему такой прекрасной. Но восторг только усилил его всегдашнюю робость, Арман застенчиво, досадуя на себя, предложил её присесть. Элоди, промедлив мгновение, опустилась на скамью. Клермон сел рядом с ней. Никогда ещё она не была так близко, и – хоть он ещё не понимал этого, но тайна мира, тайна любви была рядом.

Несколько минут оба молчали, это молчание и тихое, безмолвное присутствие Элоди волновало Армана до дрожи, стоило ему посмотреть на неё, по жилам его пробегал нервный трепет. Она же не отводила глаз от замка, и была, казалось, поглощена своими раздумьями. Клермон чуть расслабился. Темнота скрадывала убожество его наряда, он почувствовал себя равным себе, одновременно осознав то жалкое состояние, в котором находился. Смирение – это раздавленное самолюбие, говорила его бабка. Смирение – это понимание своего подлинного места в мире, не омрачённое дурью гордыни, говорил отец. Смирение – это высота духа, говорил Фонтейн. Арман ощутил ущербность своего смирения. Оно не было ни высотой духа, ни отречением от тщеславия, ни пониманием своего места в мире. Клермон чувствовал себя смешным и ничтожным, особенно вспомнив, как Элоди всегда опускала глаза при встрече, стыдясь смотреть на его с трудом скрываемую нищету. Он потому и просиживал целыми днями в книгохранилище, чтобы не попадаться ей на глаза, не ощущать унижения рядом с другими мужчинами. Всё это время её образ то и дело всплывал в памяти, но Арман усилием воли подавлял его. Стоило ему вспомнить, как выглядел он рядом с разодетым в пух и прах Рэнэ, как на душе темнело, и воспоминание уходило.

Но сейчас, когда Элоди неожиданно возникла рядом, Арман оказался беззащитным. Неясные, давно подавляемые желания проступили и растревожили душу. Все его мысли сосредоточились на ней. Отчего она так грустна? Клермон поначалу думал, что её снедает ревность к сестре, замечая, как она следила за Лоретт встревоженными больными глазами, но как-то случайно поймал её взгляд, устремлённый на Этьена, и ему показалось, что в глазах её было смешение боли и недоумения. Что с ней? Арман ощутил новый приступ робости. Элоди медленно повернула к нему голову, словно почувствовав прилив его тёплого внимания. Он сконфужено улыбнулся и нерешительно заговорил:

– Вас что-то тревожит, мадемуазель?

Элоди, серьёзно и сумрачно взглянув на него, недолго молчала, потом неожиданно спросила:

– Вы когда-нибудь любили, мсье де Клермон?

– Любил? Вы имеете в виду… женщину? – Арман был смущён откровенностью вопроса, но взглянув на неё, не заметил в её лице ни любопытства, ни пытливости, и тогда ответил, – я беден, мадемуазель, и не могу позволить себе…

Она закусила губу и судорожно сжала руки.

– Я не об этом. Так трудно понять… Я ещё не знала любви, но если то, что происходит с Лоретт – любовь, то будь она проклята! Это дьявольское наваждение. Она совершенно потеряла себя, ей нет дела ни до чести рода, ни до добродетели, ни до репутации в глазах света. Если бы он сегодня поманил её – она пошла бы, ничего не остановило бы её! – в голосе мадемуазель Элоди вдруг зазвенели осколки разбитого хрустального бокала. – Что это за сила, заставляющая забыть и честь, и совесть, и женское достоинство? Спору нет, он красив, но вы ведь тоже красивы. Почему же Лора потеряла рассудок?

Клермон, почувствовав, что его заливает новая горячая волна смущения и трепета, опустил голову. Но её слова не только смутили, но и польстили ему, тем более, что вырвались у неё совершенно невольно. Сам Арман не считал возможным даже сравнивать себя с графом Этьеном. А она говорит, что он тоже красив… Тут Клермон вспомнил подслушанный разговор брата с сестрой и нахмурился.

– Я не думаю, мадемуазель, что вашей сестре угрожает опасность. Мсье Виларсо де Торан… – он умолк.

– Настоящий дворянин, вы хотите сказать?

– Нет, – это резкое слово вырвалось у Армана раньше, чем он подумал.

Элоди впилась в него огромными, расширившимися глазами, прошептав что-то или просто пошевелив губами – он не понял. Клермон сожалел о вырвавшихся словах, и понимая, что она ждёт объяснений, неловко умолк. Передавать подслушанный разговор? Её остановившийся, тревожный взгляд жёг его, и Арман решился. Какого чёрта? Он пытается быть порядочным по отношению к хладнокровному совратителю Этьену и потаскухе Сюзан – и не хочет быть таковым для их жертв? Что есть благородство? Впрочем, если бы Арман отдавал себе отчёт в своих чувствах, он понял бы, что причины неожиданной откровенности – вовсе не соображения благородства. Она назвала его красивым…

– Сегодня в библиотеке я, стоя у камина, случайно услышал разговор брата и сестры, – Клермон лаконично, в скупых и сдержанных словах, передал ей содержание услышанного, по странной прихоти передав то, что Сюзан говорила о нём, но то, что было сказано о Лоретт, просто скупо обозначил, не вдаваясь в пошлые детали.

Элоди сидела молча, не шевелясь, лишь чуть приметно сжав руки. Она удивилась, что Арман, передавая слова Сюзан о его девственности, болезненно поморщился, но ничего не сказала. Долго молчала, наконец тяжело вздохнула.

– Вы, видимо, смягчили то, что услышали? – Элоди вопросительно взглянула на него, и в новом смущении Клермона увидела подтверждение своей догадки, – растленная беззастенчивость их речей ничто перед мерзостью их деяний. Мне говорили, что этот человек – чудовище, но, глядя на его поведение в эти дни, я не находила ничего предосудительного, кроме низких суждений, что он ронял поминутно. Но теперь всё становится понятным.

– По крайней мере, он не погубит её.

– Погубит.

Без надрыва, с ледяным спокойствием, сказанное Элоди испугало Армана.

– Но почему, мадемуазель?

– Потому что она теряет рассудок. Что бы он ни сделал – он погубит её. Погубит любовью или равнодушием – это всё равно. Впрочем, я не настолько пристрастна. Он не виноват. Лора просто сходит с ума. Это помешательство. Помните, в «Принцессе Клевской»? Героиня тоже поддается недолжной любви, но она ведь находит в себе силы отказаться от неё. Долг должен быть выше страсти. Впрочем, Лоретт читает другие книги… А вы читали Лафайет?

Арман читал этот роман. Сюжет его был прост. Очаровательная девушка, воспитанная добродетельной матерью, появляется при дворе и вскоре она выходит замуж за принца Клевского, – своей преданной любовью он вызывает в ней симпатию и уважение, но не любовь. Вскоре она встречает герцога Немурского, который страстно влюбляется в неё. Вначале принцесса не сознает своих чувств, но, в конце концов, понимает, что влюблена. Мать её умерла; она сама должна справиться со своей бедой. Тогда героиня решается на шаг, который она сама признает «необычным» для женщины в её положении – не называя имени герцога, признается мужу в любви к другому. Хотя её муж, человек высокого благородства, по достоинству оценивает душевный порыв героини, в результате все трое несчастны: и героиня, и муж, и герцог, начавший понимать безнадёжность своей страсти. Однако близится развязка: донос слуги о том, что герцог тайно проник в сад пригородного дома героини и провёл там ночь, потрясает мужа; он тяжело заболевает, и хотя за несколько дней до смерти уверяется в том, что жена его невинна, он не в силах сопротивляться болезни и умирает. Принцесса не может не винить себя в его смерти. После того, как несколько утихает острота горя, герцогу удаётся встретиться с нею; пылая любовью, он просит принцессу стать его женой. Но, хотя теперь она свободна и прямо признается герцогу, что любит его, она ему отказывает. Размышления героини убедили её в неустойчивости счастья, основанного на страсти, она не уверена в постоянстве возлюбленного и не может забыть, что и он является причиной смерти ее мужа, памяти которого, в искупление своей вины, она хочет остаться верной. И она оказывается правой: страсть герцога гаснет, он, и вправду, влюбляется в другую.

Сам Арман считал, что при жизненности изложенной фабулы в произошедшем виноваты все трое – и муж, женившийся на нелюбящей его девице, и принцесса, будучи замужней женщиной, поддавшаяся любви к герцогу, и герцог, будучи другом принца, и почувствовавший склонность к его жене, но продолжавший искушаться. Изначально заложенное дисгармоничное соединение людей не могло не обернуться трагедией. Нельзя становиться перед алтарём без любви – это кощунство, и за него пришлось заплатить героине. Но она выстояла – не потеряла ни достоинства, ни чести, – сказались сила духа и здравомыслие.

Элоди с интересом выслушала суждение Армана, но расстроилась ещё больше. У Лоретт не было ни силы духа, ни здравомыслия, – и слова мсье де Клермона завуалировано подтверждали её опасения.

Арман замёрз, и она тоже странно поёжилась. Не сговариваясь, они поднялись и пошли к замку. Клермон то и дело бросал на Элоди осторожные взгляды. Рассеянный свет фонарей скрадывал её всегдашнюю бледность, розовил щеки и наделял огромные глаза загадочным, мерцающим блеском. Арман не хотел заходить в замок и чуть помедлил у входа, пытался занять её разговором, но слова вдруг замерли на его губах.

Над входом снова появилась надпись, отливавшая кроваво-бурой тенью в потоке тусклого фонарного света. Элоди проследила направление его остановившегося взгляда, но ничего не сказала, когда он, вытащив записную книжку, скопировал надпись. Она содержала всего несколько слов. Он привычно перевернул страничку на свет и прочёл: «Vae aetati tuae, juvenca fornicaria, desperata Stygios manes adire…»

– Что это значит?

– Это… несколько неоднозначно, – Клермон смутился. – Это о смерти… Кто-то погибнет.

Элоди молчала долго, потом спросила, почему он перевернул страницу на свет? Клермон неохотно объяснил, что в день их приезда заметил у входа другую надпись, которая потом пропала, и рассказал, как удалось разобрать её. Было заметно, что его слова обеспокоили Элоди, она не могла понять, как подобные надписи могли вдруг исчезать и появляться, но гораздо больше она опасалась смысла второй надписи.

– Такая длинная надпись… вы перевели все?

Он заверил её, что да… Это устойчивое выражение… Stygios manes adire, значит, умереть…

Элоди снова окинула его внимательным взглядом, улыбнувшись, заметила, что его знания показались ей весьма значительными ещё в время его лекции этому невежде Файолю, и спросила, зачем мсье Файоль пошутил на его счёт? Арман не сразу её понял, опять растерявшись от её лестных слов в свой адрес, но сообразив, что она спрашивает о том, что сказала Сюзан, пожав плечами и не поднимая на неё глаз, ответил, что Рэнэ не пошутил, а просто смеялся. Он всегда смеётся. Ему смешна не только невинность, но и многое другое. Элоди кивнула. Да, мсье де Файоль действительно смешлив – он смеётся над честью и совестью, и над божьими заповедями. Они вошли в холодный сумрачный холл. Элоди повернула к лестнице и тихо ушла, и Арман Клермону показалось, что где-то зазвенели тихие струны, будто из маленькой часовни донеслись сдержанные, постепенно замирающие хоралы.