Текст книги "Петр iii"

Автор книги: Ольга Елисеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава седьмая
ЗАГОВОР БЕСТУЖЕВА

Продвигая субсидную конвенцию и поминутно встречая препятствия со стороны Шуваловых и Воронцовых, английский посол Уильямс решил помимо канцлера Бестужева заручиться ещё одним союзником – великой княгиней. Он хотел, чтобы в Лондоне сделали ставку на новую союзницу. Крайнее расстройство здоровья Елизаветы позволяло надеяться, что больная императрица долго не протянет.

«Шифровальный столик»

«Тогда почти у всех начало появляться убеждение, что у неё бывают очень сильные конвульсии, регулярно, каждый месяц, – писала Екатерина, – что эти конвульсии заметно ослабляют её организм, что после каждой конвульсии она находится в течение двух, трёх и четырёх дней в состоянии такой слабости и такого истощения способностей, какая походит на летаргию»'.

Британскому кабинету следовало поторопиться – вручить деньги великой княгине, пока она в них нуждалась и пока этого не сделал кто-нибудь другой. 9 июля 1755 года посол доносил: «Она очень недовольна сближением русского двора с Францией и приездом сюда французского посланника... Я... показал ей, что присутствие его здесь может быть очень опасно для неё и для великого князя». По словам Уильямса, Екатерина ответила: «Я вижу опасность и буду побуждать великого князя сделать всё возможное для её удаления; я сделала б ещё больше, если б у меня были деньги, потому что без денег здесь ничего сделать нельзя; я должна даже платить императрицыным горничным... если ваш король будет так любезен, что даст мне взаймы известную сумму, то я дам расписку... что каждая копейка будет употреблена для нашей общей с ним пользы»².

Особенно любопытна строка о горничных Елизаветы Петровны, которые находятся едва ли не на жалованье царевны. Благодаря хлопотам Уильямса Екатерине удалось получить заем в размере десяти тысяч. С этой минуты её интересы оказались прочно связаны с интересами Англии. Ведь проценты предстояло уплачивать важной информацией и содействием в решении насущных дипломатических дел. Так, осенью 1756 года великая княгиня в подробностях осведомила посла о состоянии Елизаветы: «Чьё-то здоровье никогда не было столь расшатанным... вода поднялась в нижнюю часть живота». Сэр Чарльз отвечал в тон: «У кого вода поднялась в нижней части живота, тот уже обречённый человек»³.

Екатерина хорошо знала, на что шла. Если бы её сношения с иностранной державой были открыты, Елизавета не замедлила бы покарать лукавую невестку. Но Бестужев, сам связанный с Лондоном многочисленными подарками, пока служил великой княгине надёжным щитом. Оставалось в духе времени скрепить новые отношения любовной связью. Царевна долго отвергала кандидатуры, которые подыскивал для неё канцлер. Но при встрече с молодым секретарём Уильямса, польским аристократом Станиславом Понятовским, не устояла. «Сей был любезен и любим от 1755 до 1761»⁴, – отмечала она.

Образованный, посетивший Вену и Париж, живший некоторое время в Англии, воспитанный в той же традиции, что и возлюбленная, Понятовский мог увлечь её не только красотой лица. Он был мягок, обаятелен, обладал благородными манерами. Как верно отметила английская исследовательница И. де Мадариага, Станислав дал Екатерине впервые испытать любовь человека общих с ней интеллектуальных интересов⁵.

Станислав описал избранницу: «Ей было 25 лет. Оправляясь от первых родов, она расцвела так, как об этом только может мечтать женщина, наделённая от природы красотой. Чёрные волосы, восхитительная белизна кожи, большие синие глаза навыкате... руки и плечи совершенной формы... смех, столь же весёлый, сколь и нрав её, позволявший ей с лёгкостью переходить от самых резвых, по-детски беззаботных игр – к шифровальному столику»⁶.

Молодой дипломат начал доставлять великой княгине шифрованные записки от своего патрона и передавать ему ответы. Кроме того, поляк сделал почти невозможное: он сумел понравиться великому князю, потому что неплохо говорил по-немецки и смеялся его остротам. Пётр даже пригласил его летом 1756 года провести два дня в Ораниенбауме.

Однако в начале августа саксонское правительство Польши отозвало Понятовского на родину. Стараясь подладиться под великого князя, тот перегнул палку: в разговорах с наследником он насмехался над королём Польши Августом III Саксонским и его ближайшим советником кабинет-министром графом Брюлем. Неблагоприятные слухи дошли до Брюля, и тот потребовал острого на язык аристократа на родину.

При таких обстоятельствах вернуть Станислава было непросто. Но на этот раз канцлер действовал удачнее, чем в случае с Салтыковым. Когда 30 ноября великая княгиня прямо задала ему вопрос: приедет ли Понятовский, хитрый старик ответил: «Если не приедет, то можете называть меня злодеем»⁷. Он выполнил обещание. Брюлю втолковали, что русский двор жить не может без очаровательного поляка, и будет хорошо, если того назначат послом. 3 января 1757 года Станислав вновь появился в Петербурге.

Самым горячим на «английские» надежды оказалось как раз лето 1756 года. Предотвратить сближение с Францией могла только смерть Елизаветы, о которой и старик Бестужев, и Екатерина не уставали говорить послу как о деле ближайшего времени. Это прикрывало их бессилие перед противниками и позволяло выманивать у англичан крупные суммы. Сам канцлер получал от Британии ежегодный пенсион в размере 12 тысяч рублей. Для великой княгини был организован второй заем – 44 тысячи рублей⁸.

Письма царевны к Уильямсу лета-зимы 1756 года рисуют картину нетерпеливого ожидания скорой развязки. Деньги, полученные из Лондона, предназначались для конкретных шагов, и в какие бы ласковые слова сэр Чарльз ни облекал свои требования, Екатерина чувствовала себя обязанной давать ему отчёт. «Я занята теперь тем, что набираю, устраиваю и подготавливаю всё, что необходимо для события, которого вы желаете; в голове у меня хаос интриг и переговоров»⁹, – писала она 11 августа.

Уильямс не без оснований подозревал, что Шуваловы, боясь противодействия великокняжеской четы в вопросе союза с Францией, подталкивали Елизавету к смене наследника. Императрица могла провозгласить своим преемником внука – маленького царевича Павла, а его родителей выслать за границу. «Пусть даже захотят нас удалить или связать нам руки, это должно совершиться в два-три часа, – отвечала 9 августа на опасения посла Екатерина, – одни они (Шуваловы. – О. Е.) этого сделать не смогут, а нет почти ни одного офицера, который не был бы подготовлен... это будет уже моя вина, если над нами восторжествуют»¹⁰. «Я буду царствовать или погибну»". Пока речь шла о царствовании вместе с мужем. Ключевой фигурой на престоле мыслился всё-таки Пётр Фёдорович. А супруга – только теневым лицом за его спиной.

Сэр Чарльз предостерегал царевну от излишней уверенности, будто Елизавета по лени или из сердечного расположения к племянникам не решится изменить порядок наследования: «Если она никогда его (Петра Фёдоровича. – О. Е.) не видит, если ей не передают настоящих его слов, если она не осведомлена о настоящих действиях Его императорского высочества, если одни его враги имеют доступ к Её величеству и шепчут ей на ухо против него и вас», то подозрительность государыни «заглушит самые нежные чувства»¹².

Екатерина со своей стороны была убеждена, что даже если Шуваловы вынудят больную императрицу подписать манифест о смене наследника, Елизавета не станет его обнародовать. Только после её кончины документ будет прочитан над телом, а этому всегда можно помешать. «Когда я получаю безошибочное известие о наступлении агонии, – писала великая княгиня Уильямсу 18 августа, – я иду прямо в комнату моего сына, если встречу Алексея Разумовского, то оставлю его подле маленького Павла, если же нет, то возьму ребёнка в свою комнату, в ту же минуту посылаю доверенного человека дать знать пяти офицерам гвардии, из которых каждый приведёт ко мне 50 солдат, и эти солдаты будут слушаться только великого князя или меня. В то же время я... сама иду в комнату умирающей, где заставляю присягнуть капитана гвардии и оставляю его при себе. Если замечу малейшее движение, то овладею Шуваловыми»¹³.

Подкупленные царевной комнатные женщины Елизаветы должны были предупредить, если фаворит Иван Шувалов «вздумает что-нибудь писать перед императрицею». Имелся в виду злополучный манифест в пользу маленького Павла.

Такие решительные заявления должны были укрепить уверенность посла в скорой развязке драмы. Однако Елизавета «всё хромала», как выразилась сама великая княгиня в письме 30 августа. И никак не приближалась к отверстому гробу, а тем временем дела по устройству русско-французского союза шли своим чередом.

Возникает закономерный вопрос: не было ли болезненное состояние императрицы преувеличено? Кому в действительности служили камер-фрау Елизаветы? Не водили ли они малый двор и дипломатов за нос? И что на самом деле знала о состоянии её величества Екатерина? То ли, что писала Уильямсу? Была ли её готовность захватить власть летом—осенью 1756 года такой полной, как она старалась показать?

Возможно, получив деньги и не имея возможности реально помешать сближению России и Франции, великая княгиня просто тянула время, имитируя бурную подготовку к перевороту. Екатерина уже многому научилась у Бестужева и умела выдавать желаемое за действительное.

Впрочем, возможен и другой, ещё более интересный вариант. Больная Елизавета и сгрудившиеся вокруг неё Шуваловы обыграли малый двор. Разговоры о скорой кончине императрицы убаюкали британского посла, в ожидании полной победы он не сумел наладить противодействие французам. А когда спохватился, было уже поздно. Елизавета поправилась, а русско-французский союз стал реальностью.

Великой княгине оставалось только подкармливать сэра Чарльза известиями о дурном самочувствии августейшей свекрови. 4 октября: «Вчера среди дня случились три головокружения или обморока. Она боится и сама очень пугается, плачет, огорчается, и когда спрашивают у неё, отчего, она отвечает, что боится потерять зрение. Бывают моменты, когда она забывается и не узнает тех, которые окружают её... Она, однако, волочится к столу, чтобы могли сказать, что видели её, но в действительности ей очень плохо»¹⁴. Повторенная в письме злая шутка Понятовского: «Ох, эта колода! Она просто выводит нас из терпения! Умерла бы она скорее!»¹⁵ – служила доказательством единства мыслей и чувств.

Говоря о переписке с британским послом, исследователи всегда спотыкаются на двух вопросах. Поражает особый цинизм будущей императрицы в отношении больной, умирающей женщины. И факт государственной измены. Продажа информации за деньги. Подготовка переворота в интересах иностранной державы.

В зрелые годы, уже занимая престол, Екатерина II, вероятно, дорого бы дала, чтобы отказаться от писем сэру Чарльзу. И не только потому, что выступала в них, как выразился известный публикатор её наследия Я. Л. Барсков, «на ролях английской шпионки»¹⁶. Но и потому, что всякому неприятно заглядывать в такое зеркало.

Былые обиды не унимались в душе Екатерины до старости. Отношения с Елизаветой были очень непростыми. Когда августейшая свекровь шла на поводу у своего сердца, она обнаруживала и доброту, и сострадательность. Но когда политический расчёт брал в дочери Петра верх, она становилась чёрствой и невосприимчивой к страданиям близких. Держала великокняжескую чету едва не под арестом, удаляла всех, кто мог им понравиться, отнимала у молодой женщины одного возлюбленного за другим, забрала сына.

Наверное, Екатерина считала, что ей не за что благодарить свекровь. К моменту тяжкой болезни императрицы невестка уже так настрадалась от грубого вмешательства в свою жизнь, что не могла жалеть Елизавету. Хуже того – издевалась над умирающей и не делала из своего отношения тайны. Её сердце очерствело. Устав плакать, она начала смеяться – цинично и зло.

«На ролях английской шпионки»

Промах Уильямса состоял в том, что он неверно рассчитал время. Поторопился. Однако почти всё свидетельствовало о скорой кончине императрицы. «Если раньше у неё не проходило и дня без прогулки верхом или в карете, то за всю последнюю зиму она выезжала всего один раз, – писал посол 22 октября 1755 года. – ...Она кашляет кровью и задыхается; ноги её распухли, и её мучает грудная водянка. Тем не менее она протанцевала со мною менуэт»¹⁷. Думаем, последний подвиг был предпринят Елизаветой специально, чтобы показать дипломату: она не так плоха, как судачат.

Великая княгиня не осмеливалась посягать на власть императрицы. Все действия приурочивались к её кончине – к многотрудному, как показали примеры предшествующих царствований, моменту передачи короны. Последняя могла уйти из дырявых рук Петра Фёдоровича. Царевна намеревалась защитить его право на престол – если надо, то и с привлечением гвардии.

Поддержка войск и вельмож дорого стоила. Средства претендентам обычно предоставлялись из-за границы в надежде на изменение внешнеполитического курса. Иностранные дворы всегда стремились покупать расположение наследников, а заодно и нужные сведения. Елизавета взошла на престол на французские деньги, руководимая Шетарди, которому обещала прекратить войну России со Швецией. Сын Екатерины Павел за долгое царствование матери сближался то с одним, то с другим двором, получая займы, и, наконец, обрёл постоянных союзников в Пруссии. В этом ряду сотрудничество великой княгини с британским послом – не исключение, а правило.

Сам факт получения субсидии неудивителен в обстановке, где брали все. От горничных до государыни. «Деньги, которые причитаются сему двору, – писал сэр Чарльз 4 июля 1755 года, – попадут, несомненно, в приватную шкатулку императрицы; ныне у неё большая нужда в средствах, поелику она заканчивает строительство трёх больших дворцов... Я попытаюсь при помощи тех малых средств, испрошенных мною у короля, полностью предать сей двор в руки Его величества». Как мы знаем, сэр Чарльз ошибся, но его обольщение старательно поддерживали русские вельможи.

«Великий канцлер в самых убедительных выражениях заверил меня, что всякое увеличение первоначальной выплаты... желательно и породит у Её императорского величества как бы чувство личной обязанности, – продолжал дипломат 11 августа. – ...Сумма около пятнадцати тысяч фунтов стерлингов для личных трат императрицы произведёт самое благоприятное воздействие... Ежели до сих пор покупалось русское войско, то указанная выше сумма должна купить саму императрицу»¹⁸.

Оскорбительные слова. Они заставляют задуматься о месте России в тогдашнем концерте европейских держав. Когда Елизавета Петровна разорвала субсидную конвенцию с Англией, она немедленно затребовала финансовую компенсацию с нового союзника – Франции¹⁹.

Рассказ о продажности русского кабинета – общее место дипломатических донесений из Петербурга середины XVIII века. Тайны мужей за сходную цену уступали жены, чаще всего с согласия благоверных. Так, супруга канцлера статс-дама Анна Ивановна Бестужева, урождённая Беттигер, со второй половины 1740-х годов находилась на содержании британского правительства. Единовременные презенты французского кабинета её сопернице княгине Анне Даниловне Трубецкой, супруге генерал-прокурора Сената, в размере тысячи дукатов, или пруссаков – самому Никите Юрьевичу Трубецкому в размере четырёх тысяч выглядели жалко²⁰. Скупость в подобных вопросах оборачивалась против посла и его державы.

Прибывший-таки в Россию французский посланник маркиз Поль Лопиталь вручил крупные суммы братьям Шуваловым. Зная утончённый вкус «молодого фаворита» Ивана Ивановича, версальский двор прислал ему в подарок коллекцию эстампов из королевской библиотеки. «Старого фаворита» Алексея Разумовского задобрили великолепной каретой и несколькими тысячами ливров²¹. Вице-канцлер Воронцов помимо выплат, сделанных ему шевалье Дугласом и другими посредниками русско-французского сближения, получил особый презент. Екатерина желчно замечала, что Людовик XV меблировал ему дом «старой мебелью, начинавшей надоедать его фаворитке маркизе Помпадур»²².

Самые видные члены правительства получали пенсионы сразу от нескольких держав, более того – настаивали на взятках за услуги. Показательно обращение М. И. Воронцова к сэру Уильямсу. Будучи одним из главных сторонников сближения с Францией, он не постеснялся потребовать от Англии денег, суля перемену своей позиции²³. Надо заметить, что Воронцов вовсе не собирался помогать англичанам. Он просто узнал о субсидии Бестужеву и желчно позавидовал. Следует согласиться с мнением тех учёных, которые считают, что лёгкость подкупа министров Елизаветы обесценивала их услуги, ибо противная держава могла сделать то же самое. Стараясь разжечь антипрусские настроения в Петербурге, которые тушил потоками фунтов стерлингов Уильямс, его австрийский коллега граф Николас Эстергази получил из Вены приказание вручить канцлеру две тысячи дукатов, а секретарю Конференции Дмитрию Васильевичу Волкову 500 дукатов²⁴.

Не выполнив взятые на себя обязательства, вельможи кивали на противоборствующую группировку. Вечный раскол, «сердечная ненависть» были им только на руку. Бестужев валил на Шуваловых, те обвиняли канцлера, а сами считали барыши.

Елизавета, без сомнения, догадывалась о делишках, которые связывали её вельмож то с одним, то с другим двором. Но было несколько причин, заставлявших её закрывать на это глаза. Во-первых, всем известное миролюбие императрицы. Во-вторых, столь же известная скрытность и желание держать каждого из приближённых как бы на ниточке: пока продажный делец не вызывал гнева государыни, ему прощалось. Стоило всерьёз оступиться – и горе заподозренному в измене. Так было с Лестоком. Так будет с Бестужевым.

В-третьих, к получению денег от чужого двора в то время вообще относились иначе[11][11]
  Доступ к русским секретам (если такое слово уместно) был при Елизавете Петровне более лёгким, чем позднее. Если в середине XVIII века послы, передавая информацию, ссылались на очень высокопоставленных конфидентов – Бестужева, Шуваловых, Воронцова, Трубецкого и т. д., то пару десятилетий спустя, при Екатерине II, начали жаловаться на поведение министров, которые всячески избегали контактов с иностранцами. Повседневный, «бытовой» подкуп опустился из кабинетов вельмож к их секретарям, переводчикам, любовницам и т. д. Резидентам приходилось собирать информацию где только можно, потому её качество страдало. Получение взятки от иностранной державы начали рассматривать как постыдное деяние. Его совершали втайне, боясь разоблачения.


[Закрыть]. Трудно было провести грань между официально одобренным подношением – знаком почтения к державе – и взяткой. Уже после подписания договора с Францией, когда представитель Людовика XV шевалье Дуглас Макензи покинул Петербург, Воронцов в письме русскому послу в Париже Ф. Д. Бехтееву перечислил все пожалования Елизаветы. Дугласу были вручены бриллиантовый перстень в три тысячи рублей, ещё две тысячи золотыми империалами, кроме того, тысяча червонных, а также табакерка с бриллиантами ценой 1700 рублей. «Я желаю, – писал вице-канцлер, – чтоб вы подобные же подарки от французского двора получили... о чём буду ожидать в своё время уведомления»²⁵. В данном случае речь шла о соответствующих статусу страны презентах. Если бы французы дали меньше, они бы унизили Петербург.

Но грань была очень тонкой. Ведь помимо официально заявленных даров имелись и скрытые подношения. В таких обстоятельствах великая княгиня могла приобрести политические добродетели только из прочитанных книг. Она, конечно, знала, что нехорошо брать деньги у иностранной державы, как знала, что предосудительно иметь любовников. Но эти знания никак не пересекались с реальностью.

Сэр Чарльз был человеком умным, но самонадеянным. Он советовал великой княгине пойти на сближение с Шуваловыми²⁶, надеясь, что это может предотвратить русско-французский союз. Екатерина и сама не хотела терять шанса на сотрудничество. Она написала любезное письмо фавориту Ивану Шувалову, предлагая забыть старые разногласия. Сэру Чарльзу переговоры были представлены в самой благоприятной для Лондона трактовке. 9 ноября он передавал якобы сказанные великой княгиней слова: «Шуваловы недовольны тем, что великий князь и я не одобряем новый союз России и Франции... [Но] до тех пор, пока я прикосновенна к политике, ни при каких обстоятельствах и ни под каким видом не одобрю новую их систему, поелику... великий князь никогда не согласится с этой системой и, напротив, ежели будет то в его власти, жестоко покарает тех, кто сотворил её»²⁷.

Однако в реальности картина для посла вырисовывалась безрадостная: с Англии взяли деньги и не исполнили ни одного обещания. Союз с Парижем усилиями Шуваловых всё-таки был подписан. После такого фиаско Уильямс уже не мог оставаться послом в Петербурге и был отозван.

18 августа 1757 года, накануне отъезда, он получил прощальные письма от великокняжеской четы. Весьма краткое и ни к чему не обязывающее от Петра Фёдоровича и ласковое пространное от Екатерины. Из них сразу видно, кто поддерживал с британским дипломатом контакт. «Я не сомневаюсь в вашей преданности моим интересам, кои многими узами связаны с пользою для короля Англии», – писал наследник. «Мои самые глубокие сожаления будут сопутствовать тому, кого я почитаю одним из ближайших друзей, – заверяла Екатерина. – ...Я никогда не забуду, скольким я вам обязана... Скажу лишь о вожделенных своих намерениях: использовать все, какие только можно, оказии, дабы возвратить Россию на путь истинных её интересов, то есть к наитеснейшим связям с Англией».

Обратим внимание: если великий князь говорил о преданности Уильямса своим интересам, то Екатерина – о своей преданности интересам Англии. Таким образом, если в первом случае речь шла о пустоте, то во втором – о деле.