Текст книги "Петр iii"

Автор книги: Ольга Елисеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

«Мадам ресурс»

«Мне было ясно, как день, – писала Екатерина, – что господа Шуваловы пользовались Брокдорфом... чтобы сколько возможно отдалить от меня великого князя»²⁴. Тем не менее Пётр продолжал питать к жене доверие: «Великий князь издавна звал меня madame le Ressource, и как бы он ни был сердит, и как бы ни дулся, но если он находился в беде... бежал ко мне со всех ног, чтобы вырвать у меня моё мнение; как только он его получал, он удирал опять со всех ног»²⁵.

Вскоре великой княгине удалось взять реванш за дело Элендсгейма. Оказалось, что арестом самого влиятельного в Киле сановника Брокдорф просто хотел показать свою силу. А наследник – продемонстрировать, кто хозяин в доме. До повседневной, рутинной работы по управлению герцогством ни у того ни у другого руки не доходили. Зато Екатерину она очень интересовала:

«В одно прекрасное утро великий князь вошёл подпрыгивая в мою комнату, а его секретарь Цейц бежал за ним с бумагой в руке. Великий князь сказал мне: “Посмотрите на этого черта: я слишком много выпил вчера, и сегодня ещё голова идёт у меня кругом, а он вот принёс мне целый лист бумаги, и это ещё только список дел, которые он хочет, чтобы я кончил, он преследует меня даже в вашей комнате”. Цейц мне сказал: “Всё, что я держу тут, зависит только от простого ‘да’ или ‘нет’, и дела-то всего на четверть часа”... Цейц принялся читать, и по мере того, как он читал, я говорила “да” или “нет”, это очень понравилось великому князю, а Цейц ему сказал: “Вот, Ваше высочество, если бы вы согласились два раза в неделю так делать, то ваши дела не останавливались бы, это всё пустяки, но надо дать им ход, и великая княгиня покончила с этим шестью ‘да’ и приблизительно столькими же ‘нет’”. С этого дня Его императорское высочество придумал посылать ко мне Цейца... Я сказала ему, чтобы он дал мне подписанный приказ о том, что я могу решать и чего не могу... Только Пехлин, Цейц, великий князь и я знали об этом распоряжении, от которого Пехлин и Цейц были в восторге: когда надо было подписывать, великий князь подписывал то, что я постановила».

Кажется, отвращение к труду было у Петра Фёдоровича фамильной чертой, в этом он показывал себя истинным племянником своей тётушки. Великий князь тянулся к Голштинии и хотел управлять герцогством как самостоятельный государь. Для него царствовать значило «действовать решительно». А в понимании Екатерины власть не была правом бесконтрольно тратить казну или безнаказанно хватать людей. Истинное могущество складывалась из тысяч «да» и «нет», которые скрепляли страну единой сетью «воли монаршей». Стоит ли удивляться, что чиновникам, вроде Пехлина и Цейца, работалось с великой княгиней лучше? Они привыкали к ней, становились её резервом, а на Петра смотрели со скрытым презрением. Непредсказуемый государь – худшее из возможного.

Однажды, воспользовавшись благоприятным моментом, когда муж был спокоен и не пьян, великая княгиня упрекнула его, что «он находит ведение дел Голштинии таким скучным и считает это для себя таким бременем, а между тем должен был бы смотреть на это как на образец того, что ему придётся со временем делать, когда Российская империя достанется ему в удел». Наследник, пребывавший в меланхолии, ответил то, что говорил уже много раз: «Он чувствует, что не рождён для России; что ни он не подходит вовсе для русских, ни русские для него, и что он убеждён, что погибнет в России». Возражения жены тоже повторялись не впервые: «Он не должен поддаваться этой фатальной идее, но стараться изо всех сил о том, чтобы заставить каждого в России любить его и просить императрицу дать ему возможность ознакомиться с делами империи»²⁶.

Однако пока выходило, что управление родовым герцогством, которое должно было стать школой для Петра, пополняло знания Екатерины. Позднее, в 1762 году, она пришла к власти не только сложившимся политиком – этому немало помогли придворные интриги, – но и администратором с опытом кабинетной работы. Она знала, как распределить обязанности статс-секретарей и наладить функционирование личной канцелярии, собственноручно писала инструкции для должностных лиц. Кропотливые занятия с Пехлином и Цейцем не прошли даром. Именно к Екатерине приходили немецкие чиновники за решением того или иного «скучного» вопроса, а подпись супруга подчас не означала даже знакомства с предметом. А. С. Мыльников замечает, что «поначалу Екатерина пыталась вмешиваться в голштинские дела», но в связи с заговором Бестужева в 1758 году была от них отстранена Елизаветой Петровной²⁷. Это «поначалу» продолжалось с 1745 по 1758 год – 13 лет.

«Советы, которые я давала великому князю, вообще были благие и полезные, – без ложной скромности заявляла великая княгиня, – но тот, кто советует, может советовать только по своему разуму и по своей манере смотреть на вещи и за них приниматься; а главным недостатком моих советов великому князю было то, что его манера действовать и приступать к делу была совершенно отлична от моей». Иными словами, другому человеку свою голову на плечи не поставить.

Дело министра юстиции Элендсгейма показало, что маленький немецкий мирок вокруг герцога и герцогини Голштинских расколот на две группировки. Одна состояла из Брокдорфа и приезжих офицеров, облепивших Петра Фёдоровича. Другая – из Екатерины и тесно работавших с ней чиновников. «Партия Пехлина вообще не одобряла этой насильственной и неуместной меры, посредством которой Брокдорф заставлял трепетать и их, и всю Голштинию», – писала Екатерина. Она велела передать им: «С этой минуты я смотрю на Брокдорфа как на чуму, которую следует удалить от великого князя»²⁸.

Обе партии не имели сил сами справиться со своими противниками и апеллировали к более могущественной стороне. Барон посоветовал Шуваловым «раздавить змею»²⁹. Екатерина потребовала встречи с императрицей. Это был рискованный и малообдуманный шаг, поскольку Елизавета на многое смотрела глазами фаворита. «Я решила сказать графу Александру Шувалову, что я... считаю этого человека (Брокдорфа. – О. Е.) одним из самых опасных существ, каких только можно приставить к молодому принцу... и если бы императрица спросила меня сама, я бы не стала стесняться и сказала, что знаю и вижу». По прошествии довольно долгого времени глава Тайной канцелярии дал Екатерине понять, что, «возможно, императрица будет говорить» с ней.

На том дело и остановилось. Елизавета Петровна соизволила дать великой княгине обещанную аудиенцию через восемь месяцев. Что было тому виной? Личное нерасположение? Интриги приближённых? Болезнь? Скорее всего, и то, и другое, и третье. Императрица временами впадала в полуобморочное забытье. Так она прохворала почти всю зиму 1755/56 года. «Сначала не понимали, что с ней, – вспоминала Екатерина, – приписывали это прекращению месячных. Нередко видели Шуваловых опечаленными, очень озабоченными и усиленно ласкающими от времени до времени великого князя... Одни называли истерическими страданиями то, что другие – обмороками, конвульсиями или нервными болями»³⁰.

Елизавета заметно увядала, и ей всё труднее становилось показываться на люди. Она пряталась не только от дел, но и от посетителей, боясь, что чужие глаза заметят неизбежные признаки возраста, что от её божественной прелести с каждым днём остаётся всё меньше. «Никогда женщина не примирялась труднее с потерей молодости и красоты, – писал Фавье. – Нередко, потратив много времени на туалет, она начинает сердиться на зеркало, приказывает снова снять с себя головной и другие уборы, отменяет представление театрального зрелища или ужин и запирается у себя, где отказывается кого бы то ни было видеть»³¹.

Так и набежали восемь месяцев. Однажды августовским вечером Елизавета тайно приехала к супруге Александра Шувалова, в комнату которой и вызвала невестку. Когда великая княгиня вошла, государыня была одна. «Я рассказала ей историю Элендсгейма, – вспоминала Екатерина. – Она, казалось, слушала меня очень холодно, потом стала расспрашивать у меня подробности о частной жизни великого князя... Я ей сказала вполне правдиво всё, что я знала, и когда сообщила ей о голштинских делах некоторые подробности, показавшие ей, что я их достаточно знаю, она мне сказала: “Вы, кажется, хорошо осведомлены об этой стране” ...Я видела по лицу императрицы, что это произвело неприятное впечатление на неё, и... беседа показалась мне скорее допросом, чем конфиденциальным разговором. Наконец она меня отпустила так же холодно, как встретила»³².

«Наперсницы» и «любовницы»

Императрица не случайно расспрашивала невестку о «частной жизни великого князя». Скандал продолжался. Излечившись от тайного недуга, Пётр Фёдорович спешил изведать обещанные Сергеем Салтыковым «совсем новые ощущения наслаждения», или «чувственные удовольствия», о которых упоминал Штелин.

«К зиме... мне показалось, что я снова беременна»³³, – замечала Екатерина о декабрьских днях 1755 года. По своему обыкновению она «забыла» сообщить о выкидыше, сразу перейдя к описанию ложного флюса, в результате которого у неё появились четыре зуба мудрости сразу. Воистину внешний знак внутренних изменений.

Однако был ли младенец? И если да, то чей? С февраля Екатерина не видела Салтыкова, уехавшего в Гамбург. Новой привязанности у неё пока не сложилось, а близость с супругом не исключена. Видимо, постель Петра и Екатерины вовсе не была столь уж «узка» для двоих. Всё могло наладиться...

Однако Пётр как с цепи сорвался. Он слишком долго пребывал в вынужденном воздержании и теперь навёрстывал упущенное. Летом 1756 года в Ораниенбауме между супругами вышла ссора, показывавшая, что Екатерина, несмотря на всё хладнокровие и видимое равнодушие к мужу, продолжала его ревновать: «Я заметила, что все мои фрейлины либо наперсницы, либо любовницы великого князя... пренебрегают... почтением, какое они мне были обязаны оказывать. Я пошла как-то после обеда на их половину и стала упрекать их за их поведение... и сказала, что я пожалуюсь императрице».

Когда слуги не слушались Петра, он искал жену и та наводила порядок. Было бы естественно потребовать от мужа, чтобы его пассии вели себя поскромнее. Но Екатерина предпочла сама дать девицам нагоняй. «Некоторые всполошились, другие рассердились, иные расплакались», но все бросились печаловаться к великому князю. Тот «взбесился и тотчас прибежал» к супруге. Между ними вышел горячий разговор, в котором Екатерина вновь пригрозила довести дело до государыни: «Она легко рассудит, не благоразумнее ли выгнать всех этих девиц дрянного поведения, которые своими сплетнями ссорят племянника с племянницей... дабы водворить мир между ним и мною»³⁴. Тут великий князь «понизил тон».

Теперь, когда Елизавета обладала запасным наследником – Павлом, она не так боялась потерять племянника. В ранней редакции «Записок», посвящённой Понятовскому, Екатерина рассказывала о том, как ещё в 1746 году государыня, браня царевича за дурное поведение, пообещала, что его «посадят на корабль и отвезут в Голштинию», а жену оставят в России и она сможет «выбрать себе, кого захочет, чтобы заместить его»³⁵. Фантастичная угроза. В середине 1740-х годов государыня ни за что не решилась бы на подобный шаг. А вот после 1754 года ситуация изменилась.

Однако удержать Петра Фёдоровича в рамках приличий было непросто. «Так как Его императорское высочество страстно любил большие ужины, которые он часто задавал и в лагере, и во всех уголках и закоулках Ораниенбаума, – жаловалась Екатерина, – то он допускал к этим ужинам не только певиц и танцовщиц своей оперы, но множество мещанок весьма дурного общества, которых ему привозили из Петербурга... Я стала воздерживаться бывать там... На маскарадах, задававшихся великим князем в Ораниенбауме, я являлась всегда очень просто одетой, без бриллиантов и уборов»³⁶.

В окружении певиц и мещанок стоило опасаться за драгоценности. Облачившись в соответствии с придворным этикетом, великая княгиня оказала бы им честь. Смысл поступков невестки поняла Елизавета, «которая не любила и не одобряла этих ораниенбаумских праздников, где ужины превращались в настоящие вакханалии». Екатерине передали слова государыни: «Эти праздники доставляют великой княгине так же мало удовольствия, как и мне».

Разгульная жизнь Петра ни для кого не была секретом. Гневное описание нравов наследника, сделанное М. М. Щербатовым, во многих деталях совпадает с рассказом Екатерины: «Он не токмо имел разум весьма слабый, но яко и помешанный, погруженный во все пороки: в сластолюбие, роскошь, пьянство и любострастие... Все офицеры его голстинские, которых он малой корпус имел, и офицеры гвардии часто имели честь быть при его столе, куда всегда и дамы приглашались. Какие сии были столы? Тут вздорные разговоры, смешанные с неумеренным питьём, тут после стола поставленный пунш и положенные трубки, продолжение пьянства и дым от курения табаку, представлял более какой трактир, нежели дом государский... вскоре все хорошие женщины под вожделение его были подвергнуты»³⁷.

Для Щербатова было важно показать «повреждение нравов», произошедшее от поведения Петра Фёдоровича. Между тем психологическая подоплёка поступков наследника ясна: о нём в течение очень долгого времени – не год, не два, а около десятка лет – говорили не как о мужчине. Теперь он спешил доказать обратное. Подобный эмоциональный всплеск – венец очень долго складывавшегося комплекса, которого при спокойном и доброжелательном отношении Елизаветы к великокняжеской чете можно было избежать. И здесь Пётр с Екатериной оказались товарищами по несчастью, приобрели одну и ту же болезненную склонность – постоянно менять партнёров, чтобы увериться в собственной ценности.

Девица Воронцова

Екатерина обмолвилась: если муж хотел, чтобы она присутствовала на его праздниках, он допускал только придворных дам – но умолчала, что в остальное время место хозяйки за столом занимала одна из метресс царевича. С середины 1750-х годов эту роль всё чаще играла фрейлина Воронцова.

Великий князь стал открыто волочиться за этой дамой как раз в дни родов Екатерины. Что само по себе показательно: муж демонстрировал презрение жене, нанёсшей ему тяжкую обиду. Пока молодая женщина оставалась больна, царевич пребывал в вынужденном одиночестве, и только оно на четвёртый день после появления Павла заставило «счастливого отца» заглянуть к супруге: «Великий князь, скучая по вечерам без моих фрейлин... пришёл мне предложить провести вечер у меня. Тогда он ухаживал как раз за самой некрасивой: это была графиня Елизавета Воронцова»³⁸.

Мемуаристка и прежде писала о непривлекательности соперницы. С первой минуты появления при дворе сестёр Воронцовых она невзлюбила эту полную, не то чумазую, не то смуглую дурнушку. В сентябре 1749 года «старшая – Мария Романовна, лет тринадцати-четырнадцати, была назначена фрейлиной императрицы, а младшая – Елисавета Романовна, которой могло быть лет одиннадцать-двенадцать, была приставлена ко мне... Старшая обещала быть хорошенькой, но вторая не имела и следов красоты; напротив, она и тогда уже была очень некрасива; оспа... обезобразила её ещё больше... Обе сестры имели оливковый цвет лица, который их не красил»³⁹. В другой редакции о Воронцовой сказано ещё резче: «Это была очень некрасивая девочка... неопрятная до крайности». От оспы «черты её совершенно обезобразились, и всё лицо покрылось... рубцами»⁴⁰.

И опять Екатерина очень пристрастна. Если оставить её отзыв одиноким, то легко прийти к выводу, будто описание Воронцовой – просто дамская месть сопернице⁴¹. Но другие свидетели были мужчинами и личных причин искажать облик метрессы не имели. По словам князя Щербатова, «имел государь любовницу, дурную и глупую, графиню Елизавету Романовну Воронцову»⁴². Рюльер, назвав великого князя «жалким», продолжал: «Между придворными девицами скоро нашёл он себе фаворитку – Елисавету Романовну Воронцову, во всём себе достойную»⁴³. Фавье писал: «У Воронцовой две сестры красавицы, но он (Пётр. – О. Е.) предпочёл её, безобразие которой невыразимо»⁴⁴. Другой французский дипломат, Луи Бретейль, доносил в Париж: «Император удвоил внимание к графине Воронцовой. Надобно признаться, что у него странный вкус: она неумная, что же касается наружности, то трудно себе представить женщину безобразнее неё: она похожа на трактирную служанку»⁴⁵. Датский посланник А. Ф. Ассебург подтверждал слова французского коллеги: «Его любимица, девица Воронцова, была некрасива, глупа, скучна и неприятна», в её обществе наследник «предавался самой грубой невоздержанности»⁴⁶. Даже доброжелательный к воспитаннику Штелин не удержался и назвал Воронцову «толстой»⁴⁷ – самое безобидное, что можно было сказать.

Вероятно, с некрасивыми женщинам великий князь чувствовал себя свободнее. Или жалел дурнушек, видя в них обездоленных, как и он сам, существ. Оспа, обезобразившая лицо Воронцовой, для Петра только подтверждала ценность избранницы: ведь они пережили одно и то же, а значит, понимают друг друга. Из этой внутренней общности рождались расположение и нежность. Между тем как жена – красавица и умница – вызывала мстительное желание мучить её.

Именно таким способом насолить Екатерине и было поначалу ухаживание за Воронцовой. Однако вскоре простое увлечение превратилось в более прочное чувство. Первой забеспокоилась принцесса Курляндская, сохранявшая привязанность царевича. Как умная женщина, она не могла не понимать, что девушка из влиятельного придворного клана представляет для неё значительную угрозу.

Новая пассия казалась опасной не сама по себе – все признавали её глупость, – а благодаря сановной родне – дяде вице-канцлеру Михаилу Илларионовичу и отцу-сенатору, одному из виднейших русских масонов Роману Илларионовичу. Воронцовы блокировались с Шуваловыми, вместе тесня партию Разумовских и канцлера Бестужева. Появление возле наследника фаворитки из этого лагеря было закономерно.

Происходящее отлично понимали и великая княгиня, и мадемуазель Бирон. Будь у последней такая сильная родня, как у Елизаветы Романовны, и она при своём уме создала бы Екатерине куда больше проблем. Но, по русской пословице, бодливой корове Бог рогов не даёт. Принцессе Курляндской оставалось только кусать локти. Или вставлять влюблённым палки в колёса. Чем она и занялась.

Летом 1756 года Пётр неожиданно сблизился с Матрёной Герасимовной Тепловой, женой Г. Н. Теплова. «Он был в это время в ссоре с графиней Воронцовой и влюблён в Теплову, племянницу Разумовских», – писала Екатерина. На мгновение перед глазами царевича промелькнула дама из другого клана. Если бы ей удалось удержаться, то между наследником и влиятельной придворной партией появилась бы трещина. «Поссорила великого князя с Воронцовой принцесса Курляндская». В данном случае она действовала на руку Екатерине. А Пётр по обыкновению не скрывал от жены подробностей нового романа.

«Когда он захотел свидеться с нею, он спросил моего совета о том, как убрать комнату, и показал мне, что для того, чтобы понравиться этой даме, он наполнил комнату ружьями, гренадерскими шапками, шпагами и перевязями, так что она имела вид уголка арсенала; я предоставила ему делать, как он хочет, и ушла». Зачем великий князь спрашивал совета Екатерины, если не для того, чтобы подразнить её? Он своего добился. Оскорблённая его выходкой женщина бежала с поля битвы, изобразив равнодушие.

Впрочем, связь была недолговечной. «Интрига великого князя с Тепловой продолжалась до тех пор, пока мы не переехали на дачу». Влюблённые расстались, и дама попыталась завязать переписку. Но получив длинное послание, кавалер ужаснулся и пошёл жаловаться жене: «Вообразите, она пишет мне письмо на целых четырёх страницах и воображает, что я должен прочесть это и более того – отвечать на него, я, которому нужно идти на учение... потом обедать, потом стрелять, потом смотреть репетицию оперы и балет... Я ей велю прямо сказать, что у меня нет времени»⁴⁸.

Комично. Но Екатерине было не до смеха. «К концу Масленой эти любовные похождения начали становиться делом партий»⁴⁹. Теплову, племянницу Разумовских, подучали писать Петру, искать с ним встречи. А сам великий князь уже начал тяготиться ею. Пришлось жене поддержать усилия принцессы Курляндской. Воронцова была для неё крайне опасна. Поэтому она передала мужу непочтительные слова отца предполагаемой фаворитки, Романа Илларионовича. Тот якобы уверял, что может обратить неприязнь великого князя к себе в милость. «Для этой цели ему стоит только дать обед Брокдорфу, напоить его английским пивом и при уходе положить ему в карман шесть бутылок для Его императорского высочества».

Увидев на балу, что ветреный Пётр Фёдорович перемигивается ещё и с Марией Воронцовой, Екатерина не преминула довести до него слова отца девиц. Великий князь разволновался, попытался обвинить жену во лжи, но услышав подтверждение от принцессы Курляндской, сник. «Это ещё на некоторое время удержало его от связи».

Против бедной Елизаветы Романовны был составлен целый заговор. «Я без удовольствия смотрела, что девица Воронцова снова всплывает наверх», – признавалась Екатерина. Но к январю 1757 года великий князь сделал окончательный выбор в пользу «толстой фрейлины». В лондонском издании «Записок» Екатерины II было опубликовано послание Петра Фёдоровича, датированное (впрочем, без каких-либо оснований) 1758 годом и обращённое к О. М. Штакельбергу. Вероятно, речь в нём идёт о сближении с фавориткой. «Любезный брат и друг! Прошу вас, не забудьте сегодня исполнить моё поручение к известной особе и уверить её, что я готов доказать ей мою совершенную любовь; если я не говорю с ней в церкви, то это только для того, чтоб посторонние не заметили. Скажите ей, что если она захочет хоть раз придти ко мне, то я ей докажу, что её очень люблю»⁵⁰.

Елизавета Романовна не преминула воспользоваться приглашением. Это было нетрудно, если учесть весьма куртуазное распределение покоев в Ораниенбауме. К западной, «мужской», половине дворца примыкал флигель для фрейлин, а к восточной, «женской», – для кавалеров. Правда, в последнем находилась квартира управляющего. Такова цена показной фривольности.

Под покоями Петра Фёдоровича в западной части дворца были устроены комнаты для его возлюбленной, от которых до сих пор сохранился так называемый кабинет Дианы. Вероятно, сначала эти помещения предназначались великой княгине, ведь именно её считали страстной охотницей и сравнивали с Артемидой, или Дианой. Кроме того, Екатерина являлась двоюродной сестрой Петра, что делало уместным его отождествление с Аполлоном. Но в конце концов тут поселилась «толстая Романовна». За восточной стеной её опочивальни находилась потайная лестница, ведшая наверх к великому князю. Впрочем, аналогичная имелась и на «женской» половине у Екатерины⁵¹.

В нескольких верстах западнее Ораниенбаума возникли две небольшие охотничьи резиденции: одна купленная Петром для Елизаветы Воронцовой, другая – великой княгиней для себя. В обоих случаях расходы были оплачены через дворцовую контору, но не стоит думать, будто царевич позаботился об обеих женщинах. Напротив, возникновение дачи фаворитки Сан-Эннюи (Нескучное), видимо, подстегнуло Екатерину приобрести нечто подобное. Её гордая натура не пережила бы разговоров: де Пётр делает любовнице роскошные подарки, а о жене забыл.

Даже в мемуарах Екатерина ни словом не обмолвилась об обидном соседстве Сан-Эннюи. Уязвлённое самолюбие царевны выразилось не в прямых жалобах, а в кратком рассказе об итальянском садовнике Ламберти, помогавшем ей с посадками: «Он предрёк Елизавете, что она взойдёт на престол. Этот же человек сказал мне... что я стану Российской самодержавной императрицей, что я увижу детей, внуков и правнуков, и умру в глубокой старости... Он определил год моего восшествия на престол за шесть лет до того»⁵².

Имеющий уши да услышит. Она, а не Пётр, будет царствовать. Ей предстоит долгая, счастливая и славная жизнь. Пророчества Ламберти должны были поддержать Екатерину. Придать ей сил и сделать нечувствительной к мелким обидам. Но вот беда: корона впереди, а больно уже сейчас. Царевна никак не могла научиться жить втроём, вернее вчетвером: она, муж, его любовница и её любовник, – как советовал столь нравившийся ей Вольтер. Просвещённый брак, в котором супруги – прежде всего друзья и союзники, очень бы подошёл для этой пары. Но нет, Екатерина, судя по колким, злым замечаниям в адрес метресс мужа, испытывала самую некуртуазную ревность. И, как предстоит убедиться читателю, Пётр тоже.