Текст книги "Бегущая в зеркалах"
Автор книги: Ольга Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)
Конечно же, он отправился на кладбище, навестить деда и, посидев с полчаса на низенькой скамеечке, пошел туда, где встретил некогда черный камень с фарфоровым овальчиком портрета. Кладбище, вымокшее под дождем, было сейчас похоже именно на то, чем оно и являлось – ничто кроме уныния и скорби не навевали ряды надгробий – мертвых кроватей в заброшенном городе мертвецов. Лишь кое-где виднелись увядшие цветы и красные фонарики, в которых теплились огарки свечей, оставленных утренними визитерами.
"Ага, сегодня воскресенье," – сообразил Йохим, сворачивая на узкую тропинку. Он шел, оглядываясь по сторонам и замирая от предстоящей встречи. Где же этот камень и кустик желтых роз, прильнувших к его холодной черной глади?
Уже стемнело, а Йохим все блуждал, вглядываясь во мрак, кружил среди могил как ищейка. Несколько раз ему казалось, что кто-то стоит за его спиной, он резко оборачивался – но только поскрипывание веток, шелест увядшего венка, потревоженного ветром, нарушали безлюдную тишину. Он уже запомнил какие-то имена на ближних надгробьях, узнавая чужие, улыбающиеся с мокрых портретов лица и покрываясь мурашками холодел, не решаясь признаться: ни того имени, ни того лица среди них не было...
Дома, отогреваясь горячим чаем, Йохим осторожно спросил у бабушки о доме напротив.
– Стоит он пустой, гниет. Никому не нужен. Съехали они все еще лет пять назад. И не слуху ни духу...
"...Конечно же, так и есть. Так и должно было быть: фантомы исчезают, миражи рассеиваются. Интересно, а что если в клинике никто не вспомнит о мадмуазель Грави, а в картотеке не окажется истории ее болезни? Тогда я точно буду знать, что спятил".
– Ехи, тебе звонит Даниил, кажется из Парижа, – прозвучал сквозь дремоту голос Полины. – Умоляет меня отпустить тебя к Рождеству... Что уж там – поезжай. Интересно разве со стариками сидеть.
– Интересно,– упрямо заверил Йохим. Но вскоре снова зазвонил телефон и он услышал в трубке знакомый голос:
– Йохим? Это Остин. Дани считает, что я имею на вас достаточное влияние, чтобы выманить из дома в канун праздника. Приезжайте, право, на пару дней в Париж к моим друзьям. Я беру вас под защиту и имею к вам серьезное дело. Так будете? Записывайте адрес, мы будем ждать.
...Парижский таксист нервничал, крутясь по пригородным улочкам в поисках нужного адреса. Близился рождественский вечер, на дверях домов зеленели веночки омелы, увитые красными лентами. В окнах особныков, светящихся тепло и уютно в сырых сумерках, мелькали силуэты нарядных людей. Там уже были накрыты праздничные столы, припрятаны в нарядные коробочки подарки, там была любовь и тепло, детские голоса, кудрявые головки в атласных бантах и елки! Боже, эти нарядные в свечах и шарах, с хвойным запахом и капельками прозрачной смолы на чешуйчатом рыжеватом стволе праздничные елки! Если они светятся в домах, то каждый, блуждающий сейчас в уличных потемках, чувствует себя андерсеновским сиротой, а заплутавший таксист – бандитом-громилой, готовым "пришить" своего бестолкового клиента.
"Черт побери этого немчика! Да он просто перепутал буквы в названии улицы. Высадить его поскорее, пока он замешкался, разглядывая надпись на доме, и поскорее сматываться..." – решил измученный таксист, получив деньги. Не успел Йохим опмниться, как задние фары машины скрылись за поворотом. Он стоял один у калитки незнакомого дома, слыша как сквозь накрапывание дождя пробивается откуда-то "A ve Maria".
"Где я, зачем и почему? Париж это или Грац?" – Йохим вспомнил, что неоднократно видел во сне подобную сцену – чужой город, чужие дома, запертые двери. И никто не ждет его, никто не порадуется его появлению. Будто он перепутал время или пространство – сбился с пути. Вечный странник. "Ну хватит разжигать страсти, уж телефон-то Дани у меня есть. И город этот, чей бы он ни был – явно не в состоянии войны. Нужно просто постучать куда-нибудь и попросить разрешения позвонить". Йохим толкнул ближнюю незапертую калитку и по выложенной каменными плитами дорожке направился к дому, стараясь не наступать в лужи. Все три этажа коттеджа с нарядным балконом и фигурной черепичной крышей светились высокими, явно праздничными окнами, отбрасывая на мокрую дорожку глянцевые блики. "Фу, черт! Конечно же, полный ботинок. Как всегда. Динстлер в своем репертуаре" – злился Йохим, обманутый тенью и осторожно прыгнувший в самый центр большой лужи. Он поднялся на ступени и решительно нажал на кнопочку бронзового звонка. Подождал и нажал снова. – Зина, да где же ты, в дверь звонят, – услышал он женский голос. Послышались шаги и дверь распахнулась.
– Простите, добрый вечер, сударыня... Доброго Рождества... Мне... мне... необходимо позвонить..." – лепетал он заготовленную фразу и не слышал своего голоса. На пороге, придерживая дверь обнаженной рукой и насмешливо улыбаясь, стояла Алиса.
4
– Зина, Зина, проводи доктора переодеться – у него полный ботинок воды! Как же это вы – единственная глубока лужа – и прямо в "яблочко"! Алиса разглядывала тяжело прислонившегося к дубовой панели Йохима. – Да что с вами? За вами гнались?
– Напротив – от меня удрал таксист. Просто, всякий раз, когда я неожиданно встречаю вас, у меня подкашиваются ноги... А ботинок ... вы что – подглядывали из окна?
Алиса пожала плечами:
– Шпионаж – не мое амплуа. Чтобы знать, мне вовсе не надо подглядывать... А ну – раздевайтесь! Вас уже заждались.
– Можно я так минуточку постою и просто посмотрю, чтобы привыкнуть?..
Свет люстры, падающий из холла подсвечивая золотом пушистую шапку волос, очерчивая силуэт Алисы, одетой в узкое открытое платье так что руки на фоне бархатной черноты удивляли тонкостью и белизной. А лицо... Взяв Алису за пелчи, Йохим развернул ее к свету, пристально вглядываясь в обновленные черты. Так быстро и жадно, по нескольку раз возвращаясь к началу, читают любовные записки; сначала охватив главную добычу смысла, а потом долго охотясь за разбегающимися оттенками, выискивая недосказанное между строк.
– Хорошо, очень хорошо! – шептал Йохим, – А это? – Он быстро провел пальцем по ее брови в том месте, где полоску густых волосков рассекал шрам. – Карандаш?
– Вы хотите, чтобы я всегда ходила a la naturelle – как под лупой в вашем кабинете. Дудки! И это, и это, и это... – Алиса ткнула пальцем в щеки, глаза и губы, – "Мадам Ланвен" – лучшая парфюмерия в Европе!
– Я разделяю с ней лавры и преклонясюь – она с легкостью ликвидировала мои недоработки. Хотелось бы и впредь рассчитывать на сотрудничество: работая в паре мы горы свернем!.. Правда, Алиса, это все так здорово!.. Я знаю, что даже в огромной толпе, состоящей сплошь из кинозвезд, ну где-нибудь на фестивале во дворце Шайо, будете видны вы одна, будто только на вас направлен откуда-то сверху луч прожектора... Вы знаете, как бывает – бродишь один по пустым музейным залам, скользя по сторонам уже усталым пресыщенным взглядом, и вдруг "цепляешься" за какое-то полотно, скромно висящее в ряду с другими. Подходишь – и столбенеешь от восторга, а потом, прищурившись, читаешь латунную табличку: "Тициан" или "Ботичелли".
– Вы опять за свое, Йохим. Но я рада, что вы довольны собой. Потому что я – уже наполовину – ваше творение! С фасада, конечно...
– С кем ты там заговорилась, дочка? – в холле появилась Елизавета Григорьевна и опешила, увидев обнимающуюся пару: Йохим все еще держал Алису за плечи, восторженно глядя в ее лицо.
– Мама, это, наконец-то, доктор Динстлер. Он опоздал, так как был брошен одним из твоих прекрасных таксистов, забастовки которых ты так горячо поддерживаешь... Ну теперь – все в сборе – и быстро за стол! Только вначале доктору необходимо переменить обувь.
У тройного окна-плафона в ярко освещенной гостинной серебрилась шарами пушистая елклал, а в центре под низко висящей хрустальной люстрой раскинулсял в полной праздничной экипировке огромный стол. Запахи хвои, пирогов и мандаринов звучали вступительной увертюрой, предвосхищая канонический аромат запеченой с яблоками и апельсинами, умащенной корицей и майораном, приправленной орехами и курагой, огромной, томящейся в духовке чуть ли не с утра, индейки.
Вся атмосфера этой теплой комнаты, упрятанной от декабрьской ночи за темно-зеленые атласные шторы, с толстым ковром китайской работы, где на мягком поле цвели букеты выпуклых палевых роз, а на камине и резных столиках зеленели кустики плюща в красных лентах с пучками свечей "растущих" из самой серединки, с лесными пейзажами в тяжелых рамах, темнеющих на серебристо-зеленом штофе стен – все здесь было именно таким, как мечталось путнику, затерявшемуся на чужой, темной улице.
– Рада приветствовать вас, доктор, в моем имении, – протянула Йохиму сухую легкую руку седая старушка, не поднимающаяся с высокого резного кресла. – Алиса, верно, рассказывала – я русская и очень старомодная. Этот дом – моя крепость. Вернее – эта вилла – мой дом, – Александра Сергеевна произнесла последнее слово по-русски.
– А нас представлять не надо. Разве только эту даму – мадам Дюваль! Дани подтолкнул вперед нарядную Сильвию. – Мы супруги уже неделю. Жаль, что тебя не удалось вытащить пораньше.
– Но я же не знал! Так не честно. Поздравляю, Дани, я очень, очень рад!
– Нелли передавала привет и сожаления: сразу же после нашей свадьбы она должна была вылететь в Африку к отцу. Там что-то не совсем ладно, вставила Сильвия, заговорчески подмигнув Йохиму.
– Рад видеть вас, Йохим! Я только что звонил вашей бабушке – мы боялись, что вы опять передумали, – протягивая гостю руку, появился в гостиной Браун. Он был необыкновенно элегантен в чернопм смокинге и белой бабочке под высоким крахмальным воротником. – Не смотрите на меня так, доктор, я не изображаю Шани из "Большого вальса". Просто в этом доме мне всегда хочется быть чуточку старомодным – позволить себе такую редкую роскошь. Но не я герой этого вечера. Мы все собрались сегодня ради Гостем N 1.Прошу за стол, моц друг".
Йохима посадили на почетное место между Алисой и Алексландрой Сергеевной и буквально засыпали благодарностями и комплиментами, так что он не успевал есть, краснея от смущения над полной тарелкой.
– Ладно, Ехи, привыкай. Ты еще никогда не был "королем бала"? А ведь приятно! И главное – по Сеньке шапка. Помнишь, что я там тебе рассказывал про лебедей, а? – довольно усмехался Дани.
– Нам, православным, в сущности, очень повезло. У нас празднуется Рождество две недели спустя. А я думаю – ведь не может же Господь рождаться два раза – один раз для католиков, другой – для православных? Поэтому праздную целых две недели и, надеюсь, что для такого события это не слишком много, – начала Рождественские поздравления Александра Сергеевна.
После того, как все обменялись добрыми пожеланиями – настало время подарков.
– Это, дорогой наш доктор, – Вам, памятный дар от старой России, России, которой уже не будет. Это маленькое издание Библии, которое путники берут с собой в дорогу и которое прихватила я, отправляясь в Париж погостить весной 1917. Я была в возрасте Алисы и ни в какие "революционные смены формаций" не верила, – Александра Сергеевна протянула Йохиму маленький увесистый томик в кожаном переплете, запирающемся серебрянной застежкой. – И уж точно не могла знать, что никогда не вернусь домой... Не важно, что она на русском языке – вы и так все знаете... Примите с моим благословением...
Было уже заполночь, когда все расположились у потрескивающего камина. Люстры погасли, зато елка и зеленые букеты со свечами мерцали крошечными, колеблющимися огоньками.
– В эту ночь, как утверждают газеты, случается много пожаров. Но не пугайтесь – только не у нас. Мы люди опытные, приняты все меры предосторожности. Так что можем спокойно рассказывать Рождественские сказки. Только непременно – каждый про себя! Если позволите, я предлагаю начать maman, – сказала Елизавета Григорьевна.
...Это абсолютно мистическая история, – Александра Сергеевна откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. – Помнишь, Лизанька, тот день, когда тебе исполнилось десять лет и в твою спальню притащили подарок большой дамский велосипед, а ты до утра держала его за руль? Так вот именно в этот день нашелся перстень, тот, что перешел ко мне по традиции за год до того от maman Григория, а потом загадочно исчез. Конечно же, обнаружив пропажу, мы обшарили весь дом и сад – перстень дорогой, старинный, но главное – семейный талисман! Пропал. И уж я смирилась с потерей, многое тогда пришлось потерять – Россию, друзей, да и Гриша, уехавший в Москву, уже несколько месяцев не подавал вестей... А утром, в день рождения Лизаньки перстень подобрала Веруся (царство ей Небесное!) на круглой клумбе у входа, когда собирала для комнат цветы. Как он там оказался и почему не попался на глаза раньше – совершенно не понятно. Но я смекнула – это знак. Да, да, знак! И надо ждать чего-то особого.
Праздник кончился, гости разъехались – а я все ждала, сидела в саду и глаз с калитки не спускала... Глупости, думаете? Ан нет! Скрипнула калитка-то – я же ее незапертой оставила. Смотрю – идет ко мне Шура Зуев мой брат московский. Весь согнулся, исхудал, потемнел, а шинель его гвардейская – обтрепанная, замызганная – чуть не по земле волоочится. Я уж думала, что его в живых нет. Перекрестилась – нашелся! Именно в тот день нашелся. И рассказал, как Гришу убили. Стала я вдовой с того же дня...
– Грустная что-то у тебя сказка получилась, бабуля. А перстень-то вот! – Алиса подняла руку и на безымянном пальце полыхнул зеленым глазом большой прозрачный камень. – На тридцатилетие получила от мамы... И вскоре поехала в Италию... Даже в его заслугу счастье свое приписывала... Но вот ведь подвел...
– Не знаешь ты, внучка, что без него-то могло статься, – Александра Сергеевна бросила взгляд на Йохима. – Не замечаем мы, когда нас от беды прикрывают – а только шлепки да затрещины чувствуем... Перстень этот александритовый – изменчивого настроения. При солнышке он красный, будто кровью наливается, в сумерках – лиловый, а сейчас – словно изумруд. Так и наша жизнь – вроде одна, а все разная. Шура Зуев, эмигрант нищенствовавший, бездомный, вскоре после того герцогом стал! Вот уж это, действительно, рождественская сказка.
– А, кстати, Александра Сергеевна, ведь у Зуева был сын в России. Не слыхали о нем? – поинтересовался Остин. – Искала я его, искала. У всех приезжающих оттуда спрашивала. Ничего! Как в воду канул. Так ведь и известно о нем мало – только дата рождения и фамилия – заметная такая, памятная – Кутузов... Ваш брат тогда не успел свой брак оформить: революция, война...
– А теперь давайте послушаем что-нибудь повеселее. Почему молодежь наша молчит? Вот у Вас, Йохим, какая-то романтическая история вышла с этой алисиной фотографией? – обратила Елизавета Григорьевна внимание присутствующих к "почетному" гостю.
– К сожалению, тоже совсем не смешная и, даже, кажется, не веселаял. Но романтическая – это уж точно... Рос я в небольшом австрийском городе. Домики в садах, река с ивами, церковь в центре, а вокруг – Альпы. Под окном -сирень, а за ней – соседская девочка, в которую я влюбился издали, Йохим исподлобья глянул на Дани – тот слегка поднял брови, отметив, что его "теория любви" другом принята. – Я даже не знал как ее зовут. Но запомнил ее в точности – и во сне и наяву мерещилась... А потом я увидел эту фотографию Алисы – знаете, не простое сходство – а полное совпадение! Такие лица, как понимаете, встречаются не часто... Правда, воображение у меня всегда было излишне бойким...
– Но ведь мы никогда не были в этом городе! Правда, Алиса? удивилась Елизавета Григорьевна.
– Да что ты, мама, когда эта загадочная девчушка мелькала в зарослях сирени, я уже... короче, мне было 20 лет! Ведь я старше ее на целое десятилетие! – Алиса вдруг запнулась и погрустнела.
Заметив это, Елизавета Григорьевна, поспешила сменить тему:
– А вы-то, Остин, человек вполне рациональный и трезвомыслящий. Неужели-таки ничего особенного, такого – слегка потустороннего, никогда не земачали? "Знаков", "голосов" не слышали? Совпадений роковых не обнаруживали?"
– Почему же, были совпадения. И знаете – тоже, как у Йохима – с девочкой... Когда-то в юности я был заядлым велогонщиком, призы брал, в клубе спортивном ходил в героях. И вот как-то, в весенний праздник, а было это в одном европейском городе, вручает нам клуб призы, а букеты цветов раздают девчушкам-гимназисткам, чтобы эти крохи нам, победителям, их прямо там на стадионе, вручили... Солнце сияет, музыка гремит, зрители трепещут... Девочки бегут через поле, а моя, самая маленькая, беленькая худышка, спотыкается и растягивается во весь рост! При всем честном народе! Колени в ссадинах, слезы по щекам размазаны, а цветы мне тянет – красные такие, лохматые. Я подхватил ее на руки, нос вытер и говорю: "– Не хнычь, пожружка, вырастешь – чемпионкой станешь!.." И что же вы думаете? – Остин сделал вопросительную паузу.
– Она победила по бегу на Олимпийских играх! – догадался Дани.
– Нет, не стала кроха спортсменкой. Но встретились-таки мы. Лет через двадцать... Приехал я в тот город уже важным гостем из другой страны. И знакомят меня тамошние чины с женщиной, которая, по их правилам гостеприимства должна опекать и сопровождать меня всюду. Ну, как бы – гид. Синий строгий костюм, волосы белесенькие в перманенте – помните, прическа такая была – "венчик мира" называлась? И губы бантиком подрисованы. Тянет мне она букет цветов этих самых лохматых в хрустящей бумажке, а глаза испуганные. Я так и ахнул про себя: "она" – думаю. Быстренько возраст прикинул – сходится. Но уж больно невероятно, не бывает так – мистика! А на следующий день мы с ней спортивный комплекс осматривали, которым тот город очень гордился. Она мне и говорит: "В этом спортивном обществе были воспитаны лучшие спортсмены нашего города. Один известный чемпион по велогонкам даже прочил мне большое будущее. Но я в спорт не пошла, занялась общественной работой, тем что более необходимо нашему обществу". И глаза опустила, а румянец – во всю щеку. Ее румянец
– стыдливый... Хотя, возможно, все это я и придумал. От начала и до конца... – Браун с улыбкой посмотрел на Дани.
– Это уж точно, – подхватил тот. – Остину вообще свойственно нагнетать таинственность. В некотором царстве, в некотором государстве... Но лично я ему на сто процентов верю. История-то обыкновенная. Со мной такое почти каждый день происходит. Вот слушайте: Весна этого года. Йохим там в горах колдует над Алисой, Остин разбирается с Арабскими эмирами, а я снимаюсь у Жако. Пародирую Делона, дурю, падаю с вертолета, стреляю от бедра, похищаю агентшу китайской разведки и так далее. Ну вы видели. Черненький такой, весь в джинсе – Ален, да и только. Еду поздно ночью с загородных съемок. На шоссе из-за кустов выбегают трое – торможу. "Выходи!"– дулом в живот тычат. – "Руки", говорят, "за голову такой-разэтакий!" Делать нечего – вышел. И такая у нас массовка началась! После, когда я уже сонание терял, а они меня, лежачего, ногами колошматили, схватился за лицо, ну, думаю, кончена кинокарьера, теперь я пациент Динстлера! Мужички развернулись и к своей тачке. А один, самый Кинг-Конг, еще раз наподдал в ребро и шипит мне: "– В следующий раз, если хоть близко к Жаклин подойдешь – кастрирую, плейбой фигов!" Какая, думаю, Жаклин? Еле до машины дополз. В студии скандал – съемки думали отложить, а потом Жако пришла мысль снять тот эпизод в больнице, где я, отделанный мафией, весь в гипсах и ранах, к медсестре пристаю. Так это я без грима играл... Ну так вот – о девочках. Лежу я утром дома, вою – сигарету в зубы не втиснуть. Звонят: на пороге девчушка, прехорошенькая, улыбается. И представьте, тоже покраснела от смущения и тоже – с букетом! – "Жаклин" – говорит. "Простите, что так вышло, мой муж боксер вас с Аленом перепутал. Он у меня очень ревнивый. А здесь цветы и компенсация за ущерб в виде чека". – Так я дублером Делона поработал".
– И ты хочешь сказать, что все это – правда? Что-то я на тебе ни разу натурального синяка не видела. Хотя с Жаклин, верно, кое-что было, вставила Сильвия.
– Невероятно! Мы слушаем наши забавные истории, смеемся, грустим. Но мне все время кажется, что мы недоговариваем чего-то главного... – Алиса поднялась и задумчиво подошла к окну. – Вы в самом деле думаете, что все это просто так? Игра огня в камине, дыхание рождественской хвои, блеск хрусталя, тяжесть хризантем... Эта серебристая отметина на виске Остна, верное сердце Дани, мои нелепые шрамы, невероятный дар Йохима? Вы называете наше тесное кружение на пятачке времени и постранства игрою случая., а фантастические пересечения судеб – забавным приключениями? Нет!
В зыбком свете догорающих свечей Алиса казалась невероятно прекрасной. Настороженно вытянувшееся, охваченное черным бархатом тело парило над зеленью ковра, тонкие руки протянуты вперед трепетным жестом слепца, ощущающего присутствие чего-то невидимого.
– ... Я чувствую, я знаю: в хаосе запутанных звуков прорастает и постепенно оживает мелодия – нежная, величественная, властнвая. Послушайте – это вальс! Наш большой, бесконечный вальс... Еще немного, еще один поворот – и мы узнаем, что обещает, куда манит он. Мы поймем, зачем родились...
5
Уже близился рассвет, свечи догорали, и вслед за хозяевами потянулись в отеденные для них комнаты гости.
Йохим поднялся, чтобы последовать за всеми наверх. Алиса остановила его:
– Постойте, доктор, мне еще надо вам кое-что доложить. Нет, не жалобы на самочувствие – другое. Вы ведь не станете вызывать меня на консультации к доктору Бланку? Прежде всего, напоминаю, мы уже как-то стихийно перешли на дружеский тон. Вы просто Йохим – ладно? Так вас не удивило, Йохим, что я вычислила возраст вашей возлюбленной? Не-ет. Не случайно прикинула. И только не говорите, что вы рассказали мне все сами – вы этого никому не рассказывали... Черный камень надгробья с синевато-лиловыми перламутровыми вкраплениями. Солнце, весна, кустик роз – мелких, желтых, кругленьких таких с темной мелкой листвой. Овальчик с девичьим лицом, а ниже выбито: "Юлия Шнайдер. 5.05.1945. Попала под грузовик в сентябре 1958 года. Верно?"
– Вы были там, Алиса?! Вы знали ее? Что все это значит?
– Йохим схватил Алису за руку.
– В том то и дело... Не знала. И никогда не была. Я просто увидела эту картинку после нашей тогдашней беседы у пруда. Но боялась сказать. Знаете, Йохим, мне после катастрофы многое стало мерешиться, такое впечатление, что мою память спутали с чьей-то чужой. Я до сих пор не могу вспомнить много о себе. Представьте – эту семейную легенду об этом кольце я будто услышала сегодня впервые – а она уже всем надоела в бесконечных пересказах. Когда ко мне начала возвращаться память там, в вашем санатории, я стала видеть какие-то сны наяву – кусочки чужой жизни. Помните Лукку? Я видела "картинку" про него и про каких-то незнакомых людей. Да, вот про вашу медсестру Жанну, например. Я еще про нее ничего не знала и однажды поливает она цветы в моей комнате и что-то щебечет о погоде, о доме. А я смотрю ей в спину и вижу горную дорогу и грузовик с серебристым рефрежератом. И он, как в замедленном кино, заваливается на бок на крутом повороте и медленно-медленно, переворачиваясь в воздухе, летит в пропасть. А когда я узнала, что у нее муж шофер-дальнобойщик – испугалась...!
– Алиса! Когда вы это "видели?"
– После первой операции, значит весной...
– В октябре муж Жанны погиб. Именно так, как вам привидилось в мае...
Они испытывающе смотрели друг другу в глаза, не находя ответа.
– А вот еще, не перебивайте, я давно хотела сказать... Пустяк какой-то, но тяготит своей непонятной значительностью, вы
непременно должны зать. Помните, я говорила, что впервые увидела вас, там, рано утром в моей палате, будто двоящимся в сопровождении четкой картины: белый катерок, пенные буруны за кармой, чайки... И эта женщина! Ну, вспомните же: толстушка в панаме с булкой в руке... Что? Ничего? Странно. Как заноза у меня в голове. Я ведь тогда, уезжая из санатория, хотела вас расспросить, но вы все прятались и я забыла. Но эта женщина и вы – что-то тут есть особое= важное, а я никак не могу разглядеть. Не улыбайтесь, пожалуйста, – Алиса смущенно насупилась и упрямо продолжала: Вот и сегодня вечером, до того, как вы позвонили в дверь, я "видела" мужчину, прыгающего в лужу у нашего крыльца – мельком, как по телевизору, когда переключают программы... И что самое страшное, да и сомнительное – я часто не знаю, что было на самом деле, а что мне привиделось...
– Алиса, мне как-то не по себе... Я могу привеси разные научные версий... Раздвоение личности, рефлекторная неврастения и прочее. Но это не то! Я даже про себя не знаю, нормален ли я. Да и что такое норма? Может быть из-за того, что Ваш мозг тряхануло, он сбился с волны, ну, знаешь, как испорченный радиоприемник, и "ловит" чужие передачи? А значит – вы просто богаче нас всех – многопрограммное устройство! Только надо привыкнуть к этому, научится регулировать, отключать ненужное...
– Кажется, я уже и научилась. Как это получилось – не знаю, но сегодня вы у меня – один! То есть – совсем не раздравиваетесь, никто не мелькает за вашей спиной, не мутит воду. И так спокойно, хорошо...
Они сидели в полутемной гостиной у елки, как дети взявшись за руки. Йохим видел профиль Алисыл, вызолоченный угасающим огнем, чувствовал влажную нежность ее ладоней и знал – так оно и должно быть. Именно так. Он всегда был не там, не с теми и не таким, каким должен был быть. Что-то всегда несовпадало, мучило неточностью. И только сейчас пришло уверенное ощущение цельности, окрыляющая радость быть самим собой!
– Алиса, я уверен, существует что-то мудрое и громадное вне нас. Оно не посвящает нас в свой замысел, но открывает дорожки к нему. Мы редко умеем распознать их, а обнаружив, не знаем как воспользоваться... Я любил вас всю жизнь, но не знал этого. Я замечал мигающие светофоры, которые направляли меня к вам, но не мог до конца доверять им. Теперь я знаю точно – я родился с этой любовью и для нее... Не пугайтесь, Алиса, это не предложение руки и сердца, скорее – еще одно "мистическое" признание. И вот еще что, – Йохим отвернул полу пиджака, отколов булавку, которую всегда носил у сердца. – Узнаете? Это – для вас.
– Та самая "божья коровка", которую я отправила на небеса перед отъездом из клиники!.. Я ведь тогда кое-что загадала... Где вы взяли это чудо?
– Оно само опустилось в мою ладонь. Правда, Судьбе пришлось сочинить целый сюжет, чтобы подвести меня к ней – затеять ярмарку в средневековом городке, загримировать в старушку добрую Фею, а еще раньше, полвека назад вдохновить неизвестного мне художника на эту кропотливую работу – огранить так странно рубин... "Господи, что мы знаем о путях твоих?" – говорила моя бабушка, сталкиваясь с неожиданностями. – Мне часто кажется, что все мы похожи на детей, складывающих картинку из кубиков. Мы уже почти выстроили целое, но каких-то кубиков недостает и смысл – ускользает, – в зрачках Алисы отражались огоньки догорающих свечей. – Это потому что мы все еще дети. Все человечество – дети, пугливые, бестолковые, а зачастую капризные...
...После этой рождественской ночи Алиса и Йохим почувствовали странную близость – будто встретились после долгой разлуки те, кто прежде не мыслил и дня друг без друга. Что-то связывало их накрепко, не на жизнь, а на смерть, нечто большее, чем обычная влюбленность и нечто более значительное, чем симпатия родственных душ. Алиса не могла бы сказать, что за чувства связывают ее с Йохимом. Но он уехал и ей стало тесно: потолки нависли, давя и пугая, стены сомкнулись теснотой каземата, а на улице, куда в страхе выбегала Алисла, ее обступал плотный, тугой воздух. Разве это можно кому-либо объяснить? Алиса не скучала – она попросту задыхалась.
Поэтому, когда Остин сообщил ей, что договорился с Динстлером насчет дальнейшей "починки" ее слегка стянутой шрамом скулы, она с радостью, удивив Брауна, согласилась.
...Сен-Антуан завалило снегом. Узенькие дома с островерхими крышами, теснившиеся впритык вдоль кривых улочек, кусты и лавки в маленьких скверах, высокую нарядную елку на старой площади ежегодно "выраставшую" перед ратушей. Снег лежал пышными пуховиками на крышах жавшихся к тротуарам автомобилей, на голове и плечах каменного рыцаря, уже несколько веков стоящего навытяжку в центре восьмигранного фонтана. Его торжественный караул в праздничном шатре из арочек, обвитых еловыми ветками и гирляндами светлящихся разноцветных фонариков, был не напрасен – ничто не нарушало покоя мирного, погрузившегося в предновогодние заботы, городка.
– Вот здесь мы и будем жить! – захлопнула Алиса двери за спиной Йохима, приглашая его в квартиру, которую только что сняла.
Чудный трехэтажный домик, всего в четыре окна на этаже с высоким треугольным чердаком под островерхой крышей, расчерченным черными балками по белой штукатурке, имел всего лишь два жилых помещения – комнаты хозяйки за магазином, и пустующую квартиру над ними. Две большие комнаты с каминами, выходящие на разные стороны дома, соединяла маленькая кухня и ванная. Побеленные стены, минимум мебели и высокие голые окна, выходящие с одной стороны на "Площадь рыцаря", так что прямо не вставая с кресла можно было увидеть затылок статуи в пухлом снежном шлеме и верхушки арочек с гирляндами фонарей, а с другой – белый сквер, окружающий церковь, тоже сахарно-белую, с башенкой колокольни и лазурным циферблатом над высокими резными воротами. Когда золоченные витые стрелки касались римских цифр, часы ухали – по разу каждые тридцать минут и каждый час рассыпались мерной капелью гулких звуков, казавшейся нескончаемой, особенно тогда, когда дело приближалось к двенадцати.
– Чудесно, здесь просто чудесно! Совсем нет ощущения чуждого дома. Напротив – мы просто путешествовали, а теперь – вернулись. На этом широком подоконнике стоял когда-то карапуз Йохим, выглядывая на рыцаря и карауля, когда он спуститься со своего пьедестала, как ему обещала бабушка, "вспоминала" Алиса.
– А девочка Алиса прикрепила к оконной раме своего тряпочного Ангела, подаренного на Рождество, чтобы он всегда видел Храм Господний, вторил ей Йохим.
– Ну – нет. Девочка Алиса лизала снег с форточки и бросала в камин оловянных солдатиков, ожидая, что они, как в сказке, переплавятся в сердечки...
– А за этим занятием наблюдал я из-за кустов далекой сирени...
– И, видимо, из другого времени, поскольку тогда еще не одился. Время – странная штука, Никому пока не известно, что это такое. Но уже признали, что оно может сгущаться или растягиваться вместе с пространством.
