Текст книги "Подари себе рай (Действо 3)"

Автор книги: Олесь Бенюх

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Здесь заправка?! – успела спросить она. Ворота распахнулись, машина въехала в просторный двор. Шофер исчез. Дверцу со стороны Элис распахнул высокий плечистый военный.

– В чем дело? – стараясь сохранять спокойствие, спросила она.

– Мисс Элис, доброй ночи! – военный нагнулся, поднес зажженную спичку. – Вас ждут.

Машинально она прикурила. При свете, падавшем от лампочки над подъездом и из окон, разглядела: полковник, кант тот самый, темно-синий.

– В чем все же дело? – повторила она, придав своему тону жесткость. Я гражданка Соединенных Штатов Америки и...

– Мы всё знаем, – сделав упор на слове "всё", сказал полковник. Сказал мягко, с открытой улыбкой.

– Меня зовут Автандил. Вам ничего и никто не угрожает. Наоборот, вас ждет серьезный, доброжелательный разговор. Прошу вас следовать за мной.

И он прошел ко входу в особняк. Бросив сигарету, Элис последовала за ним. Входных дверей было три, за последней находилась небольшая, очень яркая комната. Пол покрыт линолеумом, на голых стенах портрет Сталина довоенный, во френче, без орденов. За конторкой сидел молодой офицер, резко вскочивший при появлении полковника и Элис. "Тот же кант, – отметила она про себя. – Меня что – арестовывают?" В ее сознании начинала закипать злость, которая в какой-то мере подавляла страх. Полковник галантно распахнул двустворчатую дверь, пропуская ее вперед и, когда она прошла, остался в дежурной. Вторую комнату можно было назвать залом. Приглушенный свет струился из нескольких двупалых бра, свисавшая с потолка в центре его овальная люстра еле светилась изнутри тремя лампочками. В одном из углов приютился концертный "бекштейн". По дорогому персидскому ковру, покрывавшему весь пол, рассыпались два светленьких диванчика и полдюжины кресел – все французской работы девятнадцатого века. Контрастом этому гарнитуру выступал громоздкий секретер из черного дерева. Стены были затянуты фисташковым шелком. На них тремя яркими пятнами выделялись полотна Сезанна, Моне и Гогена. "Кто же может обитать в таком особняке в стране рабочих и крестьян?" – подумала Элис, медленно осматриваясь и напряженно ожидая, что же будет дальше. В доме стояла гнетущая тишина. Прошло несколько минут и ей стало казаться, что все происходящее – какой-то нелепый сон. А может, вовсе и не сон. Будучи натурой авантюрной, она, повинуясь инстинкту, с тайным азартным интересом шла навстречу неизведанному. Ее воображению частенько рисовались захватывающие сюжеты. От посольских всезнающих экспертов она слышала, что вполне возможны новые офицерские заговоры. Группа антисталински настроенных высших офицеров во главе с Тухачевским – довоенный неоспоримый факт, как бы его ни оспаривали противники кремлевского тирана. Теперь, после того, как огромные победоносные армии побывали в Европе, не исключен "декабристский" рецидив. Благо есть и обиженные, маршал Жуков, к примеру. Что, если ее привезли именно в заговорщицкий центр? В случае их победы какой можно было бы выдать потрясающий репортаж века!

А, может быть, ей решили показать один из полуподпольных салонов, созданных при молчаливом согласии властей? О таких хитроумных местах сборищ недовольных режимом (поэтов, писателей, художников, актеров, ученых), своеобразных клапанах "выпуска пара", которые, конечно же, находились под пристальным оком закона, ей рассказывал и Сергей.

"Однако, этот дежурный при входе и этот полковник, и их зловещие темно-синие канты... Если прислушаться к интуиции, попала я в скверную историю. Впрочем, покойный Ванечка говорил, что интуиция тогда только и верна, когда основывается на научных фактах. Хочу, хочу, чтобы это был сон. Ну, конечно, что же это еще, как не сон. – Она закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов. И постепенно на нее снизошло душевное умиротворение. – Как хорошо! – подумала она. – Сейчас я проснусь – и все это исчезнет, как бредовое наваждение". И в это мгновение, когда сознание тешило себя якобы действительно происходящей наяву, но при том совершенно очевидно иллюзорной фантасмагорией, раздались громкие мужские голоса. Невесть откуда выскочивший офицерик проворно распахнул дальние, как она теперь поняла – центральные – двери и в зал вошли двое. Первым был зрелый мужчина выше среднего роста, отменно упитанный, с крупной головой на бычьей шее. Внушительный нос уверенно держал пенсне, сквозь сильные стекла весело глядели зоркие глаза. "Начальник тайной полиции собственной персоной, констатировала про себя Элис, тотчас узнав виденное неоднократно на всевозможных фото неординарное лицо. Сердце ее екнуло, но она тут же зло приказала себе: – Дура, не сметь! Он именно этого и ждет – проявления твоего страха, твоей слабости. Ты же сильная, улыбайся!" И она улыбнулась будто она именно его, всесильного Лаврентия Павловича Берию и ожидала здесь увидеть. Будто встреча с ним была естественной, приятной, ожидаемой. Вторым был уже знакомый ей полковник, назвавшийся Автандилом. "Только он почему-то и ростом стал ниже, и даже в плечах по-же", – с удивлением обнаружила она, продолжая улыбаться.

– Мисс Элис, – угодливо изогнувшись, объявил он. И, уловив едва заметный жест шефа, исчез неслышно за дверью дежурки.

– Как же, как же! – голос Берии звучал радушно, гостеприимно. – Жаждал познакомиться, с тех самых пор, как еще до войны в Тбилиси прочитал ваше интервью с Иосифом Виссарионовичем.

Он пошел через зал к Элис. И походка его была легкой и пружинистой, и маршальские погоны играли золотыми искрами. Подойдя к ней, он протянул руку и долго держал ее пальцы в своих. Усадил ее в кресло у низенького столика, сам сел напротив.

– Сейчас я угощу вас лучшим вином Кавказа! – он трижды хлопнул в ладоши. Появился словно из-под пола человек в нарядной, белой черкеске и тончайших красных чувяках. Берия, не глядя на него, сказал что-то коротко по-мингрельски. На столике появились бурдюк, два серебряных кубка с замысловатым чернением, копченая баранина, козий сыр, казинаки.

– Родственники из моего родного села гостили, – пояснил он, ловко наливая вино из бурдюка в кубки. – Дар гор.

Попробовал вино языком, понюхал, поцокал – "Конец света!"

– Вы извините, что приходится встречаться таким необычным образом. Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал о нашем разговоре.

Элис смотрела на него вопрошающе.

– Даже ваш... – он прервал фразу, вновь посмаковал вино ("Твиши услада древних царей!") ...Сергей.

"О-ля-ля! Что же может быть такого ото всех секретного в нашем разговоре? Такого, о чем не должен знать даже Сергей?"

– Я предлагаю тост, – Берия встал, одернул китель, высоко поднял бокал, – за то, что удивительно сочетается в вас, Алиса. Давайте я вас буду так называть. И это вот что – ум и красота.

Элис сдержанно засмеялась, чуть-чуть теплее стал ее взгляд. "Ох, как мы, женщины падки на похвалу! Что ж, и другие говорят, что у меня ума, может, и не палата, но он и не птичий. Красота – ну, скажем, совсем не дурнушка, нет. Однако, чего от меня хочет товарищ Берия, хотела бы я знать. Ведь не комплименты расточать завлек он меня сюда своими полицейскими уловками. Наш Гувер, гитлеровский Гиммлер, этот Берия – у всех приемчики одни и те же, все одним миром мазаны".

– Такое счастливое сочетание редко встречается, – продолжал он. Самый яркий пример из нашей истории – царица Тамара.

– Столь же великая в государственных делах, сколь жестокая и безжалостная, – Элис пригубила бокал, зажмурилась – вино и впрямь было отменным.

– Э, Алиса, ты же журналист-международник, – переходя на "ты", быстро заговорил Берия. Стал явственнее проступать его акцент и Элис приходилось теперь изрядно напрягаться, чтобы понимать смысл того, что он говорил.

– Вершить с успехом государственные дела совершенно без жестокости нельзя! – с пафосом произнес он. Снял пенсне, привычно протер стекла, продолжил: – Все ханства, царства, империи, построенные на бесхребетном сюсюкании, мягкотелости и добреньком заигрывании с чернью, где они? Канули в Лету, рассыпались в прах, испарились.

– А Япония Хирохито? А Италия Муссолини? А Германия Гитлера?

– Воот, умница! – обрадовался он. – Одной жестокости – очень верно! совсем мало. Еще нужен, обязательно нужен, ум. А этим шпендрикам, – он презрительно поморщился, громко щелкнул пальцами, – только мелкими жуликами на рынке выступать, а не империями верховодить. – Он взял ломоть мяса, положил на него сыр, отправил все это в рот и стал быстро жевать. Запил вином, вытер губы тыльной стороной ладони.

– Вот ты умная, очень, – теперь он говорил без улыбки, жестко. – Я читал все твои статьи. Объективно, разумно, толково. Россию любишь?

Такого вопроса от этого человека она никак не ожидала. "Что за этим последует?" – подумала она.

– Допустим, отношусь с большой симпатией.

– "Допустим!", – передразнил ее он. – Что значит "допустим"? Я хочу слышать прямой ответ – да или нет?

– Да! – так же резко бросила она.

– За это выпьем... Теперь слушай внимательно. Ты знаешь, что твой Сергей – генерал? Что он – Герой Советского Союза? Молчишь? Значит, не знаешь. А ведь он и то, и другое получил не за писульки в газетках. Нееет! И ты, ты способствовала его тайной работе в твоей стране, знакомила с нужными людьми, вводила в такие сферы, к которым иначе ему бы никогда не подойти даже близко.

"Да, я догадывалась, чем занимается Сережа. Да, я помогала не только потому, что это был любимый человек. Я и сейчас и тогда считала, что великий русский эксперимент – с поправками, коррективами, учетом национальных особенностей – прокладывает путь в будущее человечества. Так в чем же меня упрекает один из лидеров этого эксперимента? В том, что я по мере своих сил способствую его успеху? Дома я опасалась "железного Эдгара". И это понятно. А этот, что хочет этот?"

– То, что ты помогаешь ему – это хорошо, за это спасибо, – вновь он улыбнулся. И тут же вкрадчиво произнес: – Я хочу, чтобы ты и мне помогла. Причем, это будет способствовать и более успешной работе Сергея.

– Что вы конкретно хотите?

– Дело, понимаешь ли, в том, что твой герой иногда немножко недостаточно осторожен, беспечен, я бы даже сказал. Я из уважения к нему говорю. Ты мне веришь?

Элис молчала и Берия, быстро сделав несколько глотков из бокала, продолжал:

– Чтобы его по-настоящему охранять, надо быть в курсе всех его движений, передвижений, знакомств, разговоров, встреч. Сам не зная того, он зачастую так рискует, ах, как опасно рискует!

– Вы что же, предлагаете мне шпионить за Сергеем? Вы?! Он же в вашем ведомстве служит, как вы сказали!

– Милая! – Берия откинулся на спинку кресла. – Мне пришлось создать целое управление, задача которого наблюдать как раз за своими. Но Сергей служит в другом ведомстве, можно сказать – параллельном. Неважно – каком именно. Вот ты сказала "шпионить". Зачем такие слова говоришь? Нехорошие слова. Помогать, обеспечивать успешную, а главное – безопасную службу любимого человека – вот в чем вопрос. Конечно, все это будет аккуратно, незаметно для него. Об этом я позабочусь лично. Связные, явки, передача информации – ну, ты сама знаешь. Не знаешь? Читала, у вас много книг на эту тему выпускают, я постоянно получаю аннотации с кратким переводом.

"Как летняя муха на липкой бумаге, – Элис изо всех сил сдерживала дрожь. Внезапно появился позыв на рвоту, она с трудом его подавила. – Надо было послушать Сильвию и ехать на посольской машине. Конечно, слишком уж большое везение – ночью, почти у подъезда, в ноябрьской Москве – и свободное такси. Прямо-таки по щучьему велению. Теперь вот надо голову ломать над тем, как отсюда ноги по добру-по здорову унести. А этот боров своего времени на меня не жалеет. Видно, чем-то здорово ему Сережка хвост прищемил. И не боится, что я возьму, да и ославлю его на весь свет".

– Повторяю, ты женщина умная, – он вдруг сменил сугубо деловой тон на приторно-ласковый. – Если удумаешь дурочку свалять, мы сразу в десяти-пятнадцати странах в крупнейших газетах поместим статьи с фото умельцы монтажа у нас, сама знаешь, первостатейные – о том, что ты – вот тут мы скажем – "шпионишь!" – на нас чуть не с пеленок. А герою твоему ему, в таком разе, головы не сносить. Итак, что решаешь, красавица Алиса?

– Я могу подумать до завтра?

– Думать никогда не вредно. Только мой тебе отеческий совет – держи крепко язык за зубами. Особенно со своим героем.

Элис поднялась из кресла.

– Спасибо за вино, за дары гор.

Берия тоже встал:

– На здоровье, красавица. Автандил отвезет тебя куда скажешь, – он осклабился, проворковал гортанно: – Впрочем... Надо ли ехать на ночь глядя? Осталась бы. Уложим тебя в отдельной спаленке на шелковых простынках.

Элис загадочно улыбнулась и, оставив зазывное предложение радушного хозяина без ответа, юркнула в дверь дежурки.

"Заокеанская стерва! – думал Берия, наблюдая из окна за тем, как Автандил усаживал Элис в автомобиль. Демонстративно помахал ей рукой. – На мое предложение остаться даже не ответила. Не больно-то и хотелось. У нас своих шлюх – и умных, и красивых – вагон и маленькая тележка. И в кровать падают по первому же зову. У нас любовь без всяких там затейливых выкрутасов... Я ей не через кого-нибудь – сам! – сотрудничество предлагаю. А она, видите ли, подумать желает. Да я тебя, сволочь американская, в бараний рог скручу, а после в пыль сотру. Только посмей пикнуть, только попробуй хлебало раскрыть и полсловечка о нашем разговоре выболтать. Пожалеешь, что на свет родилась. Утоплю в выгребной яме вместе с твоим гребаным героем". Он прошел в кабинет, соседствовавший с залом, снял телефонную трубку, набрал номер начальника одного из управлений Министерства госбезопасности. "Да, чего надо?" – раздался после множества длинных гудков недовольный, сонный голос. "Спишь, Дат? – зло крикнул Берия по-грузински. – А я за вас за всех, говнюков, должен отдуваться, ишачить, как последний раб?" "Извини, Лаврентий, дорогой! – голос сразу стал подобобострастно-уважительным. – Только что лег. Пять минут успел вздремнуть". "Пять минут, пять минут, – проворчал Берия, успокаиваясь. Вот что. Ты проверь, чтобы непрерывно шла запись и в квартире нашего Героя Сергея, и в номере его девки, американской журналистки Алисы в "Советской". Не только телефон, а все разговоры, все".

– Все делается, Лаврентий. Я сегодня сам проверял.

– Еще раз проверь. Головой отвечаешь. И дважды – утром и вечером лично мне докладывай. Все. Продолжай ночевать.

Звонком вызвал дежурного офицера.

– Пошли машину, пусть привезет эту... Ну, певичку из Оперетты. Нет, не Сашку – надоела. Во-во, Лидку. Мужу пусть скажет – "Правительственный прием для иностранцев". Ноги в руки, выполняй.

Когда автомобиль выехал за ворота особняка, Элис сказала Автандилу: "Давайте домой, в "Советскую". К Сергею на этой машине и с этим полковником – нет, не надо, береженого Бог бережет. Они, конечно, все про нее и про него знают, но дразнить гусей напоказ неразумно. Стоп, стоп выходит, про него они не все знают, но очень хотят узнать. "Мой Сережка герой! Мой Сережка – генерал! Мой Сережка – самый лучший на свете! Да, я, конечно, помогала, помогаю и буду помогать ему, как могу. Но, получается, он – виртуоз, если под самым носом у ищеек "железного Эдгара" смог так работать, что оценен высшими баллами. И этот лысый кретин посмел пригласить меня, возлюбленную "короля викингов", сойти на его постылую постель! Ну, погоди, лысый ублюдок, я все расскажу Сергею. Он найдет пути посчитаться с тобой и за стремление подобраться к нему, и за унизительное шоу, в котором он только что вынудил меня участвовать".

– Элис, миленькая! – встретила ее встревоженная дежурная по этажу сердобольная Глафира Венедиктовна. – Сергей все телефоны оборвал. Вы должны были заехать к нему в десять. А сейчас уже половина третьего! Звоните ему сразу, успокойте.

Элис позвонила прямо с аппарата дежурной. Сергей мгновенно снял трубку.

– Серж, это я.

– Ну, ты даешь! – воскликнул он раздраженно. – Неужели нельзя было объявиться раньше? Я все больницы обзвонил, все морги. Милицию на ноги поставил. Что случилось? Где ты была?

– Успокойся, ничего не случилось. ("Пока", – подумала она, криво усмехнувшись). Я была в Союзе писателей. Виделась с Симоновым. А еще с Фадеевым и Твардовским.

– Так, – с досадой вставил он. – Любопытно, но об этом потом. Оттуда ты вышла во сколько?

– Сережка, ты допрашиваешь меня с пристрастием из ревности? Если да, то здорово. Хотя раньше ты был более уверен в себе. ("И в тебе!" – хотел прервать ее он, но удержался.) Оттуда поехала к Сильвии. У нее просидела до пол-одиннадцатого. Так, подожди, я закурю.

Молчание длилось настолько долго, что Сергей не выдержал:

– За это время можно было выкурить не сигарету, а сигару. Что было дальше?

Голос его был мягким, но по-прежнему напряженным, встревоженным. "Он словно чувствует, что случилось нечто необычное, неприятное", – удивилась она. Затянулась и, выдохнув дым, сказала устало:

– Все остальное я расскажу тебе с глазу на глаз. Приезжай сразу.

Он застал ее лежащей в постели, поверх одеяла, в одежде. Глаза закрыты, на лбу мокрое полотенце.

– С тобой все в порядке? – выкрикнул он, подбегая к ней. Элис открыла глаза, хотела что-то сказать, но издала лишь легкий стон. Протянула к нему руки, приподнялась и тут же откинулась вновь на постель.

– Какой счастье, что ты в порядке, – произнесла она успокоенно.

– Я? – удивился Сергей. – А что со мной могло быть?

Элис взяла его руку, стала целовать пальцы, ладонь. Села, оперевшись спиной на подложенную к головной стойке подушку, сменила полотенце.

– Жизнь иногда преподносит такие сюрпризы, которые невероятнее, чем самая фантастичная выдумка. Итак, слушай, мой генерал, мой Герой Советского Союза.

При этих словах Сергей резко вздернул брови и устремил на Элис такой ледяной, такой пронизывающий взгляд, какого она никогда у него не замечала. "Видимо, это очень большой секрет, – подумала она. – И если главный сыскарь (она вычитала это словечко у Гиляровского и оно ей очень понравилось) отважился сказать мне и о том, и о другом, значит он сверхуверен, что я буду молчать – живая, если не хочу превратиться в мертвую". И, закурив сигарету, Элис стала рассказывать. Однако, при первых же ее словах он приложил палец к губам, обвел рукой вокруг – "И стены имеют уши". И в течение нескольких минут извлек из телефонной трубки, из под матовых плафонов и радио и электророзеток четыре "жучка".

– Теперь можно, теперь порядок! – удовлетворенно заметил он, вновь усаживаясь на постели. Эх, Сергей, поторопился, не дошел, не дотянулся до пятого, ловко вмонтированного в головную стойку кровати. Эх...

Наблюдавшая за ним Элис четырежды охнула, четырежды молча поцеловала его в губы. Гордо заулыбалась – вот какой умелец мой Сережка! Отпустила головная боль, прекратились спазмы горла и она, постепенно придя в себя, стала представлять все в лицах, описывая красочно ситуационные мизансцены, передавая тон, акцент и темперамент участников того или иного действия. И комментировала возможные побудительные мотивы и мысли каждого. Сергей, вопреки ее протестам, тоже закурил. Он пересел с кровати в кресло и через всю комнату молча наблюдал за ее мимикой и жестами, прислушиваясь к ее словам и в то же время обдумывая услышанное. После печальной гибели Аслана Ходжаева, побратима Кобы (в самом начале века они в разное время спасли жизнь друг другу), Берия не раз, не мытьем, так катаньем стремился прибрать к рукам компактную и необычайно эффективную службу разведки и контрразведки Сталина. Федор Лапшин, уже после того, как Сергей стал его заместителем, говорил ему о настырных поползновениях беспардонного фаворита.

– И ведь он дважды весьма чувствительно получал по носу от Самого, сетовал Федор Лапшин. – Ан нет, все ему неймется! – О своей встрече с Берией Сергей в тот же день доложил Федору. Тот задумался, в конце концов решил: "Ты пока никак не будешь реагировать на его предложение. Посмотрим на развитие событий". Развития вроде бы не последовало. И вот теперь этот подход к Элис!

Когда она закончила свое повествование, Сергей обнял ее, стал нежно целовать лицо, шею, плечи.

– Что же ты молчишь? – наконец, спросила она.

– Я думал. И пришел к мысли, что – ты знаешь, не так страшен черт, как его малюют. Этот, как ты его точно окрестила, грязный жирный боров получит свое.

– Каким образом? – недоверчиво спросила она. – Маршал, член Политбюро, заместитель председателя Совета министров, "полудержавный властелин". Огромна и могущественна Россия, но изо всех двухсот миллионов лишь один на него управа.

– Ты совершенно права. Сегодня уже суббота, – Сергей бросил взгляд на четное пятно окна. Улыбнулся. – Забыл, что нынче светает поздно. Осень. Послезавтра понедельник. Мы с Федором идем на прием к Сталину. Уверен, что Лапшин согласится со мной – доложим Самому о бериевском шантаже. И еще испрошу у Генсека благословения на нашу женитьбу.

Элис спрятала слезы радости, прижав голову к его груди.

– А сегодня на два дня отправимся с тобой к моим друзьям в Калинин. Свадьба там. Ты многое в России видела, а на свадьбе ни на одной не была. Славное действо!

– Вот поспим – иии айда! – Элис повеселела, лихо скинула со лба полотенце и, обняв Сергея за шею, опрокинулась вместе с ним на кровать.

В то же утро в своем кремлевском кабинете Берия принимал ученых-физиков, работавших над созданием атомной бомбы. Торопил Сталин настойчиво, сурово. И куратор этих усилий Берия с угрожающей остервенелостью и несомненным недюжинным организаторским талантом выкладывался сам и с изуверским умением заставлял выкладываться других. Именно в это время он узнал (не подробности, но суть), какую решающую роль в помощи Курчатову и его сподвижникам сыграл Сергей. И когда работал в США – сам; и – его агентура после его отъезда. Вот и сегодня, уже после совещания, в приватной беседе с Лаврентием Павловичем Игорь Васильевич отметил весьма позитивный итог последней поездки Сергея в США и Канаду.

– Сейчас мы узнаем, о чем наш чересчур удачливый хохол судачил со своей не менее удачливой американкой, – произнес Берия, оставшись один. Могу поспорить, они встретились. Гм... и для обмена впечатлениями тоже. Жора Маленков говорит, что у меня звериная интуиция. Поглядим.

И он вызвал "на ковер" Дато, которому звонил после ухода Элис. Тот появился через пять минут.

– Ждал, пока закончится совещание, – объясняя свой приход позже установленного для его ежедневного доклада времени, сказал он. Положил на стол папку.

– Есть что-нибудь интересное? – не дожидаясь ответа, Берия раскрыл папку, стал читать. – Да ты садись, в ногах правды нет. Нет, нет правды. Конечно, нет.

По мере чтения лицо его искажали гримасы недоумения, раздражения, злобы, ненависти.

– Я злоупотребляю властью! Это я, который день и ночь охраняет, укрепляет, очищает от перерожденцев и выродков все ветви этой самой власти?! Грязный, лживый, спесивый боров? Хм... Я могу ей назвать имена ста, двухсот женщин, которые думают совсем иначе. Со-о-овсем! Кстати, спесивый – что точно означает это слово? – Он протянул руку, взял из стопки книг, лежавших на приставном столике, увесистый том толкового русского словаря. – Спесивый, спесивый... вот: "Высокомерный, надменный, чванливый... Спесь – чрезмерное самомнение, стремление подчеркнуть свою важность и превосходство перед другими". Кле-ве-тааа! Дато, друг, ты меня знаешь с детства. Скажи, разве я такой?

В немом ужасе, вытаращив глаза, Дато энергично замотал головой из стороны в сторону.

– А не слишком ли хорошо эта заморская блядь изучила наш родной, великий и могучий? Как ты думаешь, Дато? Не зажилась ли эта дрянная пасквилянтка в Москве? Не слишком ли большую волю взяла? Кто ей дал право судить-рядить вкривь и вкось обо всем и всех? А генерал-то, герой-то наш явно под заокеанский каблук попал. Мало того, что путается с этой космополитской дрянью который уже год, он жениться на ней удумал – да еще с высочайшего благословения! И на меня с доносом собирается идти! Вот что значит, Дато, что эти люди не только не родились, – куда им! – не жили, не дышали горами! Каждый горец с молоком матери впитывает живительные соки гор – честь, правду, благодарность. А эти... такие... да, они понятия не имеют обо всем этом. Я им же хотел добра, а они... Это не я, а они свиньи неблагодарные! Но на каждый неправедный закон жителей долины есть два закона жителей гор. Слушай сюда внимательно, Дато...

Элис и Сергей встали в этот день около двенадцати.

– Сереженька, а мы на свадьбу не опоздаем? – спросила она, взглянув на часы и сладко потягиваясь.

– Сколько сейчас? – спросил он и зевнул так, что за ушами звонко хрястнули какие-то косточки. – Без пяти полдень? Не-а. Тут езды на моем "адмирале" от силы три часа. А сбор гостей в семь. Так что если часа в четыре, ну, ладно, ладно – в три выехать, то будет в самый раз.

Успокоившись, Элис пошла умываться, но через пару минут высунула голову из приоткрытой двери.

– Сержик, – притворно-плаксивым голосом прохныкала она, – хочу пошалить с тобой в ванночке!

– Сейчас иду, не наливай слишком много, а то польется через край, откликнулся он, улыбнувшись. – Только выдам звонок в редакцию.

Тут же подумал: "Конспирирую по инерции. Она уже все знает".

После водных "шалостей" Элис еще минут сорок приводила себя в порядок перед зеркалом. Напевала при этом: "Макияж, макияж! Ты себя покраше мажь!" Когда они спустились на первый этаж, она долго выбирала подарки в сувенирных киосках. Наконец, взяла два оренбургских, два кашемировых платка, пять шкатулок мастеров Палеха и Мстеры.

– Куда столько? – удивился он.

– Я хоть на русской свадьбе и не бывала, но порядки знаю, назидательно ответила Элис. И украдкой, так, чтобы видел только он, показала ему язык. – Подарки вручают не только жениху и невесте. Есть еще свекор и свекровь, тесть и теща.

– Да држки-подружки, – в тон ей ответил он. И тоже высунул язык.

В ресторане метрдотель Порфирий Никитич проводил их к столику Элис.

– Порфирий, меню не надо, да? – она посмотрела на Сергея. Он кивнул и она продолжала: – Мы едем на свадьбу...

– Понял! – тотчас сообразил опытный ресторатор. – Чего-нибудь легонького...

– И побыстрее, Порфирьич, – Сергей посмотрел на часы. – Через полчасика нам уже надо двигаться.

– Не извольте беспокоится, все будет в полном ажуре!

И вскоре на столе появились зернистая икра с маслицем, печеночный паштет, селедочка с горячей картошечкой, овощной салат.

– Карпик в сметанке через семь с половиной минут, – радостно доложил официант. И вопрошающе посмотрел на Сергея, выразительно щелкнув себя пальцем по подбородку. Тот раскрыл было рот, но Элис приложила к его губам ладонь:

– Никакой выпивки, Никол. Он за рулем, поездка дальняя, и вообще мы едем на свадьбу.

– Слушаюсь, мисс Элис.

От гостиницы они "отчалили" (это словечко ей очень понравилось) в три тридцать.

– С Богом отчалили! – напутствовал их швейцар дядя Миша, тряхнув седой бородой до пояса и "адмирал" плавно и величественно выплыл на Ленинградский проспект. Легко обгоняя "победы" и "фольксвагены", "москвичи" и "кадеты", "капитаны" и "хорьхи", Сергей привычно держал в узде послушные опытной руке двести с лишним лошадиных сил.

– Как скучно видеть унылое однообразие автомобильных марок, вздохнула Элис. – Как ты думаешь, если бы всё разнообразие наших четырехколесных табунов да выпустить на русские просторы, а?

– И не только русские, – не сразу ответил Сергей. Его мысли были далеко. Он вспомнил, как был на первой для него американской свадьбе. Элис была в редакционной командировке где-то в Южной Америке и он отправился в Западную Вирджинию один. Ныряя вверх и вниз по горным змеевидным дорогам на верном, преданном "обворожительном" (это было уже после отъезда Ивана домой), он то и дело посмеивался, вспоминая как сами жители этого штата в патриотическом экстазе называют его "Рай – почти". Правда, сами же оговариваются: "Горы у нас такие крутые, что коровы не скатываются по ним вниз только потому, что держат друг друга за хвост. А долины между ними такие узкие, что даже худые овцы по ним едва протискиваются, обдирая в кровь бока". По федеральному шоссе 48 ("Когда же у нас будут такие дороги?") он миновал Моргантаун, Вестон, Чарльстон и вскоре прибыл в Хантингтон. Пригласил его владелец местной газеты, чей сын женился на дочери мэра. Сергей не помнил, когда он последний раз был в церкви. Наверное, в детстве. Однако через всё – гражданскую войну, комсомольские и партийные должности, службу в органах – пронес в душе неяркий, но ровно теплящийся огонек веры. Первая часть свадьбы в Хантингтоне естественно проходила в церкви, насколько он помнил – пресвитерианской. Старший брат жениха привез его туда из гостиницы на своей машине. Всю дорогу они обменивались анекдотами о свадьбах и тещах и вошли в храм в веселом настроении. И там, с первой же секунды его нежданно-негаданно охватило полузабытое чувство возвышенного спокойствия, благоговения перед таинственным величием высшей чистоты, высшей правды, высшей любви. И он обрадовался, что с годами это чувство не умерло в нем, что он не растерял его по жизненным ухабам, под давлением обстоятельств и нажимом духовных мытарей. Зорко следя за дорогой, он долго мучился, пытаясь понять почему вдруг он вспомнил о той в общем-то приятной, но мало примечательной поездке в Западную Вирджинию. Пока не мелькнула слева за окном недалеко от дороги сельская церквушка. Ну, конечно же, воспоминания эти навеяла церковь у Сокола, в которой по преданию женился князь Петр Иванович Багратион. "Славное воспоминание", – подумал он. И сказал вслух:

– Славное воспоминание!

– Ты о чем? – спросила Элис. И он стал рассказывать ей о той поездке и, главное, о возрождении чувства веры. Элис слушала внимательно и ей было приятно и радостно то, что она слышала.

– Я всегда так боялась задать тебе вопрос о вере, – призналась она, прижимаясь головой к его плечу.

– Да, вера – это очень, очень личное. Если она истинная, настоящая это самое личное чувство, ощущение, духовное достояние, какое только может быть у человека.

Отвечая на эти его слова, она потянулась к его щеке губами. "Как я люблю тебя, Сереженька!" Она тоже обратила внимание на ту же церковь. Свежепокрашенная, с позолоченным крестом, яркая и нарядная, она была одним из двадцати тысяч храмов, восстановленных и открытых указом Верховного. Эта праздничная игрушечность вернула Элис в детство. Она вспомнила, как плакала, когда ее крестили. Вода в купели была холодная, попала в уши, она пару раз хлебнула ее, когда священник окунул ее в третий раз. Крещение было поздним, ей было уже три с половиной года (мать была католичкой, отец ярым приверженцем англиканской церкви, они никак не могли договориться, по какому обряду крестить дочь). Это крепко засело в ее памяти. Сейчас, представив себе всю эту сцену, она от души рассмеялась.