Текст книги "«Летающий танк». 100 боевых вылетов на Ил-2"

Автор книги: Олег Лазарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Делая записи, он просил назвать количество убитых, разбитых вагонов и другой техники. Вопрос вполне законный, но он озадачил меня. «Товарищ майор, точно сказать не могу, ведь не на земле же я находился, где можно сосчитать. За те секунды, пока находился над станцией, думал не о количестве убитых, а как лучше бить по цели». – «Да я понимаю! Но хоть примерно скажи, мне же надо срочно докладывать в штаб дивизии», – настаивал он. Желая поскорее отделаться от назойливого начопера, сказал: «Пишите, сколько хотите». При этом назвал примерное количество солдат, находившихся в тот момент на путях и на станции. «Нет, назови сам», – настаивал он. Как поступить? Скажешь, сотня или больше – подумают, что «загнул», а меньше полусотни – скажут мало. «Пишите пятьдесят, ну и вагонов штук семь». Юстратов, сделав пометки в листе, побежал на КП сообщать в дивизию. А сам я подумал: а ведь уничтожили мы их гораздо больше, ну да бог с ним!

Главное – не впустую слетали и выполнили задание. Во время ужина ребята, приняв 100 граммов, посмеиваясь, рассказывали, как фашисты, обезумевшие от страха, спасаясь от нашего огня, прыгали с повозок и драпали по глубокому снегу. Саша с хохотом рассказывал, как он стволом пушки НС-37 у одного солдата выбил из рук губную гармошку. Ее длинный ствол действительно очень напоминал оглобли. После той «истории» ребята долго вспоминали эту небылицу. Знал об этой шутке и командир. Иногда, будучи в хорошем настроении, он вспоминал пятикоповскую оглоблю и «выбитую у немца гармошку».

Этот вылет стал последним в полку в зимний период. За несколько дней до этого весь полк два дня просидел в готовности для нанесения массированного удара по аэродрому Идрица. Но по какой-то причине вылет не состоялся. Прошел слушок, что удар по нему нанесли другие части. На этом аэродроме базировалось большое количество самолетов, особенно истребителей, которые здорово нас донимали. Поэтому очень хотелось свести с ними счеты. Наступила весенняя распутица. Аэродром полностью вышел из строя. Полеты приостановились. Наступило затишье и на наших фронтах.

На второй или третий день после полета на разведку Иван Иванович спросил у меня, не хочу ли я ли съездить на несколько дней домой. Отказываться не стал. До меня в таком отпуске побывал летчик 2-й эскадрильи Николай Остропико. За время пребывания в армии я, кроме сестры, которую встретил год назад, никого из родных и близких не видел и поэтому соскучился по ним. Особенно хотелось повидать отца.

С трудом на попутных машинах добрался до Великих Лук, откуда поездом предстояло ехать до Москвы. Вокзала там не оказалось. Он был полностью разрушен. Наскоро сколоченный из старых досок и фанеры, он все же выполнял свое предназначение. Москва выглядела уже более людной. Светомаскировка продолжала действовать. Не задерживаясь в городе, направился на Павелецкий вокзал и через четыре часа был в Кашире. Пешком в темноте добрался до дома. Отец и мачеха, увидев меня, на какое-то время оторопели, потом засуетились, не зная, как вести себя.

Отец за это время сильно сдал, постарел, хотя ему было всего 52 года. Время берет свое. Мачеха, тетя Лиза, настолько от меня отвыкла, что стала называть на «вы». Начались расспросы. Главное, что его интересовало, война. Долго ли еще продлится? Страшно ли воевать? Посмотрел на мои ордена. Спросил, что представляет собой боевой самолет, на котором летаю. Хотел знать, в чем заключается отличие в управлении самолетом от автомашины, за руль которой он впервые сел в 1913 году. Не меньше интересовался и тем, как летчик бомбит, стреляет, как сверху выглядит земля, что чувствовал я во время разрывов зениток и многое другое.

Он достал пачку папирос, видимо, еще довоенных, предложил закурить. Узнав, что я не курю, удивился и похвалил. На второй день отец стал более общительным. После обеда решил пройтись со мной по городу. В центре и на южной окраине я не увидел многих домов. Все они сгорели в 1941 году, когда немцы подошли вплотную к городу и пытались взять его. Сброшенные с самолетов зажигалки сделали свое дело. Мы посетили некоторых его знакомых. Отцу хотелось показать им меня. Правда, чувствовал я себя у них как-то скованно.

Догулять краткосрочный недельный отпуск до конца мне не дали. Из полка приехал сержант с устным приказом командира немедленно прибыть в часть – предстояла боевая работа. Те четыре дня, которые я провел среди родных, стали приятным отдыхом, Осуществилось давнишнее желание повидать отца и побыть в Кашире. Прощались мы чисто по-мужски – без слов и напутствий. Он молча поцеловал меня, пожал руку, и мы расстались. Отпускное настроение мне испортил один младший лейтенант из военной комендатуры.

При встрече я не успел своевременно ответить на приветствие. Под этим предлогом он отобрал у меня отпускной документ и потребовал, чтобы я к 16 часам явился в комендатуру и занялся там строевой подготовкой. А у меня через полтора часа отходил поезд. И хотя он вел себя довольно нагло и бесцеремонно, мне все-таки удалось убедить его вернуть отобранную бумагу. Хорошее настроение ко мне вернулось только в поезде.

Из Великих Лук большую часть пути пришлось пройти пешком. Днем автомашин было мало, а ночью они не останавливались. В полк пришел во второй половине дня, сильно уставшим. Увидев за столом командира полка, направился к нему. Не дослушав меня, Иван Иванович суховатым голосом говорит: «Понимаешь, зря я тебе не дал погулять. Боевой работы пока не предвидится. Просто я многовато людей отпустил и, чтобы не было неприятностей, решил часть из них вернуть досрочно, не обижайся». И прежде чем отпустить, добавил: «Тебя здесь, кажется, хотел видеть один корреспондент, собирался поговорить с тобой о последнем полете на разведку. Он оказался очень удачным. Хорошо вы ударили по Оболи. Командующий армией Папивин объявил благодарность и сказал, чтобы на вас представили материал к награждению. У тебя до пятидесяти, за которые положено представлять к очередному, не хватает двух. Когда их сделаешь, тогда при оформлении представления на награждение напишем в нем об этом вылете».

По дороге в эскадрилью меня нагнал старший лейтенант в полевой фуражке с зеленым козырьком. Не корреспондент ли это? – подумал я. «Вы будете Лазарев?» – «Так точно», – ответил я. «Жду вас уже третий день. Приехал сюда, чтобы поговорить о вашем полете на разведку. Мы хотим опубликовать статью в армейской газете. Вы еще, наверное, не знаете, какой ущерб нанесли станции Оболь. От партизан пришло сообщение. Они видели, как наносился удар, и даже сумели рассмотреть номера самолетов. У вас был 72-й, а у Пятикопа 71-й. По данным партизан, на станции было уничтожено более 300 солдат и офицеров, сожжено, разбито и сильно повреждено более двадцати вагонов и цистерн, вокзал, два склада с имуществом и продовольствием. Отправка дивизии, перебрасывавшейся на Нарвский участок Ленинградского фронта, задержалась почти на сутки. А Пятикоп сказал, что вы еще по обозам били. Расскажите сами обо всем».

После утомительного пути разговаривать особой охоты не было. О полете рассказал кратко, тем более что подробности он уже знал от Пятикопа. Только добавил: «К тем потерям на Оболи надо добавить и те, что немцы понесли при штурмовке обозов. Там их тоже немало полегло». После встречи с корреспондентом перед глазами всплыли отдельные эпизоды того полета. Они были еще свежи в памяти. Да, подумал я, попадись мы тогда фашистам в руки, сразу бы нас расстреляли. Если партизаны только на станции насчитали столько погибших, сколько же мы уничтожили их фактически? Если к этому добавить погибших в обозе и умерших от ран, то это еще не менее 100–150, а может, больше. Общее число возрастет примерно до полутысячи. Если бы каждый наш боевой вылет был таким эффективным! Насколько бы мы облегчили жизнь наземным войскам.

Досадно, что зачастую мы делали гораздо меньше, чем могли бы. Причин тому много. Редко, когда удавалось накрыть большое скопление живой силы на небольшом участке местности. Не всегда эффективно использовалось оружие, имевшееся на самолете. Много бомб бросаем впустую по полям. Реактивные снаряды часто летят мимо. Об этом знает командование и сами летчики. Проводились работы по увеличению эффективности штурмовых ударов, но заметных изменений не произошло. Большие потери среди летного состава не давали возможности хорошо научиться использовать оружие. Только летчик начнет овладевать искусством самолетовождения и использования оружия, а его уже нет. Прибывающее пополнение для полного ввода в строй требовало времени, хорошей практики и учебы, да и соответствующей психологической подготовки, умения владеть собой. Как известно, не у всех с этим все было гладко.

В нашей армейской газете была опубликована статья, посвященная вопросам эффективного использования стрелкового и бомбардировочного вооружения самолетов. Ее автором был тот самый корреспондент, с которым нам довелось беседовать. В ней отмечались высокие результаты, достигнутые известным летчиком-истребителем Покрышкиным, но большую ее часть он в ней отвел нашему полету на разведку. О результатах этого полета писала и фронтовая газета. Из всех моих боевых вылетов с известным результатом этот был наиболее удачным. Выступая на одном из полковых собраний, Пстыго высказался так: «О том, что сделала эта пара, могла мечтать, по крайней мере, шестерка, а то и полк».

После этих слов мне подумалось: да, не в каждом вылете полка можно ухлопать столько фашистов. Сколько я помню полковых вылетов, когда бомбы бросались куда попало, лишь бы назад не везти. Били по отдельным машинам, жгли пустые деревни, такие, как Журавка на Брянском фронте. Как-то в присутствии летчиков он высказался: «И чего я тогда сам не полетел? Я бы там и не такого натворил». Вряд ли, подумал я. Мы тогда отработали сполна. Большего при наших возможностях вряд ли могли достичь. Выполнили два захода. Погода была отвратительная, а нам еще предстояло лететь в сторону Полоцка.

Неизвестно, что нас там ожидало и сколько еще придется быть в воздухе. Запас топлива позволял летать не более одного часа двадцати минут. Значит, в запасе у нас было около 30 минут, и не было известно, где придется садиться. Когда я услышал его слова, то подумал: «Иван Иванович, не забывайте о том, в каких условиях мы шли к цели и какое бы вы приняли решение, попав в сплошной снегопад». А как трудно мгновенно решить вопрос, как атаковать цель и как сделать это внезапно. Хотелось спросить, как бы он сам атаковал и что мы не так сделали? Но, по понятным причинам, я, конечно, промолчал. О том полете знала вся дивизия и корпус.

Не проходило партийного или комсомольского собрания, чтобы меня не избирали в президиум. Долго помнили полет и в полку. Были и завистники. Поговаривали о возможном нашем награждении. Но, как это часто бывает, со временем все стирается и забывается. Так случилось и с нами. Не забылся он только у непосредственных участников.

Наступившая оперативная пауза была для нас первой большой передышкой после почти девятимесячной боевой работы. Личный состав заметно устал. Наступившее затишье дало нам некоторую передышку. Мы стали готовиться к предстоящим боевым действиям. Весенняя распутица приковала всю фронтовую авиацию к земле. Аэродромы полностью вышли из строя. В воздухе появлялись только разведчики, работавшие с бетонных полос. Таких аэродромов были единицы, но с них могли летать и бомбардировщики. Поэтому, чтобы избежать лишних потерь, мы рассредоточили все самолеты и хорошо замаскировали их.

Зенитчикам в этот период пришлось зорко следить за небом. В случае налетов наши истребители отогнать их не смогли бы. И хотя их в этот период не было, разведчики появлялись довольно часто, причем не на больших и средних высотах, как обычно, а почти в сумерках и на бреющем. При каждом пролете над аэродромом их воздушные стрелки обстреливали все, что попадалось на глаза. Лес, примыкавший вплотную к летному полю, не позволял зенитчикам вести эффективный огонь – не успеет он показаться, как тут же скрывается за макушками деревьев.

Наступивший апрель внес изменения в мое положение. В эскадрилью пришел новый замкомэск. Им оказался мой бывший командир-инструктор из 12-го зап, где формировался наш полк. Там он был заместителем командира 4-й аэ. Он выпускал меня в первый самостоятельный полет на Ил-2. До сего времени у меня хранится летная книжка, в которой есть его запись о том контрольном полете. Это было почти год назад – 13 марта 1943 года. Фамилия его была Цугуй.

Он был старше меня лет на пять. Перед приходом в нашу АЭ кто-то из командиров дал ему информацию обо мне. Об этом он мне сам сказал. Несмотря на возраст, служебное положение и большой опыт в летной работе, бросались в глаза его скованность и напряженность. Не таким я помнил его по Чапаевску. В разговоре со мной он дал понять, что ему будет неудобно работать со мной. «Чему я буду учить тебя? – говорил он, смотря мне в глаза. – Летать ты умеешь, воевать тоже. Здесь ты должен учить меня. На фронте я не был, и командовать тобой мне будет просто неудобно. К вам в эскадрилью я не просился. Командир полка сказал: «Пойдешь в 3-ю эскадрилью. Там одному Лазареву трудно. Он быстро введет тебя в строй. Так что не обижайся на мой приход».

Получилось так: он стеснялся меня, как летчик-командир, не имеющий боевого опыта, а я его – как старшего по отношению ко мне. Оба мы понимали это. Улыбаясь, Цугуй сказал: «Нам можно сделать так: я буду командовать на земле, а ты в воздухе, и дела у нас пойдут нормально». С его приходом я снова стал командиром звена и стал ему помогать. Много раз вечерами Цугуй обращался ко мне по вопросам боевой работы. Ему хотелось знать, как у нас в полку летают на задания – весь полет от взлета до посадки.

Его интерес я вполне понимал. Его, школьного работника, привыкшего к полетам в районе аэродрома, не могло не интересовать, с чем ему придется столкнуться, приступив к полетам. Его мысли и переживания я понимал и считал это вполне естественным для любого, оказавшегося на его месте. Приход Цугуя дал мне облегчение. Я освободился сразу от двух из трех своих обязанностей. Но больше всего радовало то, что теперь буду получать меньше стружки от Пстыго за подчиненных, которые нет-нет да что-нибудь и выкинут.

Скидок за нарушения дисциплины и порядка он мне не давал и требовал, как с остальных командиров эскадрилий. Во время моего руководства наша АЭ ни в чем не уступала остальным. Не было у нас ни ЧП, ни грубых нарушений. Не было ко мне претензий и у командира полка. Вслед за Цугуем в полк и эскадрилью стало прибывать пополнение. Эскадрилья укомплектовалась почти полностью. Постепенно Цугуй стал привыкать к обстановке.

Большую часть дневного времени я уделял прибывшему летному составу. По вечерам ребята после ужина уходили в большую землянку на танцульки. Я же по просьбе нового, необстрелянного в боях командира проводил с ним беседы, в основном о боевой работе. По его вопросам мне стало понятно, что больше всего его интересовало качество выполнения полетов, стремление приобрести боевой опыт. С момента прибытия Цугуя прошло около месяца. За это время он успел попривыкнуть к нам. Однако конец месяца принес ему неприятность – с Липецких курсов пришел новый командир эскадрильи капитан А.И. Быков. В связи с этим во всем полку произошла перестановка кадров. Командир 1-й АЭ капитан Байматов стал майором и штурманом полка. На его место назначили ст. лейтенанта Васильева, а заместителем – Цугуя. Во 2-й командиром стал Четвериков, заместителем – Шутенко. В нашей 3-й им стал Быков и заместителем я.

В первой половине апреля прошли конференции по обмену боевым опытом и партийные в дивизии и корпусе. Я побывал на всех и даже сидел за столом президиума. На партийной чувствовал себя неловко. Ведь партийный билет начальник политотдела дивизии подполковник Колесников вручил мне всего за несколько дней до ее начала. Ничего нового на конференциях по обмену опытом я не почерпнул. Фактически пересказывалось все старое, давно мне известное. Конференции носили формальный характер и нужны были больше для галочки.

Такого же мнения о ней были и другие опытные летчики. Гораздо интереснее было побывать на другом мероприятии – спектакле. Он ставился для всего корпуса в полку, которым командовал И.М. Кухарев. С несколькими однополчанами мне посчастливилось посмотреть на игру артистов, среди которых были тогда еще молодые и совсем не популярные Хабаров и Быков. Приезд артистов в корпус был единственным за весь период пребывания на 1-м и 2-м Прибалтийских фронтах. На сей раз он прошел удачнее, чем тогда, на Брянском фронте.

По вечерам личный состав, свободный от несения службы, отдыхал: играли в шахматы, шашки, читали раздобытые неизвестно где книги. Иногда пели полюбившиеся фронтовые песни. Но большая часть личного состава проводила время на танцах под баян в летной столовой. Заглядывал на них и я. Не умея танцевать, стоял обычно в сторонке у стены, посматривая на кружащиеся пары. Потом решил попробовать и постепенно вошел во вкус. На танцах более близко познакомился с мотористкой 2-й эскадрильи Полиной Ширяевой. Постепенно знакомство перешло в дружбу, а после войны – в супружество, продолжающееся по сей день.

Наконец после весенней распутицы летное поле подсохло и стало пригодным для полетов. После более чем месячного перерыва Пстыго дал разрешение на полеты. Тренировались в основном в районе аэродрома, летали по кругу, отрабатывали основные элементы полета – взлет и посадку. Некоторым удалось слетать на небольшой полигон, пострелять из пушек и пулеметов. В одном из таких полетов летчик 1-й эскадрильи Сукосьян вошел в азарт и стал палить не только по щитам, но и по всему, что ему приглянулось. Это здорово потрепало нервы находившемуся там представителю полка Когану, контролировавшему работу летчиков. Только благодаря счастливой случайности контролер остался цел. Случай разбирался с летным составом. Степану Сукосьяну здорово досталось за хулиганство от Ивана Ивановича. Конечно, прямого умысла попугать Когана у Степана не было. Просто он не знал, где сидел контролирующий.

Небольшими группами к нам продолжало прибывать пополнение, в основном молодые летчики. В их числе оказались и летчики из числа бывших технарей, которые изъявили желание стать пилотами и прошли обучение в летных школах. По возрасту, да и по званию они были старше нас. Почти все имели семьи. Мы сделали все возможное, чтобы лучше подготовить их к боевой работе. Однако волею судьбы никто из них не дожил до Победы. Все они погибли в боях за освобождение Белоруссии. Пополнился полк и материальной частью, прибываемой из полков корпуса, которые получили для себя с заводов новые. Часть потрепанных машин, которые мы не могли отремонтировать своими силами, отправили в Смоленск на армейскую ремонтную базу. Туда же я отогнал и ту старушку, на которой инженерно-технический состав в течение всей зимы безуспешно пытался найти причину ненормальной работы манометра давления масла. Помимо этого, на ней необходимо было выполнить еще ряд работ. Наконец-то удалось отделаться от нее.

Оказавшись на Смоленском аэродроме, решил заглянуть в сам город. Раньше я в Смоленске не был и хотел осмотреть его. Из-за недостатка времени успел побывать только в районе вокзала. Война и здесь оставила свои следы. Повсюду виднелись сожженные и разрушенные дома. На небольшом привокзальном рынке несколько человек торговали картошкой и свиным салом. Я давно не ел такого. Соблазнившись, купил небольшой кусочек. На обратном пути мы с моим спутником, летчиком 621-го шап Алексухиным, который также перегонял самолет, с аппетитом съели его. Хотелось посмотреть на крепостные стены города, которые много раз противостояли захватчикам, но, к сожалению, видел их только издалека.

Новый командир эскадрильи капитан Быков интересовал меня как командир и как летчик. В нашей эскадрилье он был уже пятым. По солидности он не уступал Сухих, был с ним примерно одного возраста. Высокого роста, тучный. В разговорах он держал себя рассудительно и спокойно, но, как потом выяснилось, это было рассчитано на внешний эффект. В полк он прибыл с курсов командиров эскадрилий. Имел боевой опыт. За участие в боевых действиях на Халхин-Голе был награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды. Летал он на тяжелом бомбардировщике ТБ-3, имел на нем большой налет. Бросалась в глаза его неряшливость, неуставные обращения, простоватость. Обращаясь к подчиненным и особенно летчикам, называл всех «мальчиками». Не являлся исключением и я. Родом он был из Нижнего Новгорода и, как большинство волжан, окал. На «илах» не воевал.

На командира полка Быков произвел хорошее впечатление. Он был рад, что наконец-то у него появился настоящий комэск. На всех собраниях и совещаниях сажал его рядом с собой. Поначалу мы гордились им. Но первое впечатление не всегда бывает верным. Так случилось и с Александром Ивановичем. Впервые за ним заметили грешок в день 1-го Мая. В этот день он где-то раздобыл спиртного и напился так, что не мог держаться на ногах. Правда, на следующий день стал каяться перед командиром и дал обещание, что это больше не повторится. Приход в эскадрилью Быкова, как ранее и Цугуя, почти не снял с меня прежней нагрузки. Как раньше тянул лямку за всех, так и продолжал тянуть ее до конца войны.

После своего проступка Быков изменил свое отношение ко мне и перестал называть мальчиком. В общении перешел на «вы». Чувствовалось, что ему передо мной неловко. Чаще стал советоваться, чего ранее с ним не случалось. В первое время мне казалось, что он переживает за свой поступок, но потом понял причину. Зная о своем пристрастии к спиртному и видя, что я не могу спокойно смотреть на пьяниц, он как бы заранее ставил себя в положение провинившегося. Не сдержав обещания бросить пить, данное командиру полка, он стал выпивать втихаря. Вскоре об этом стало известно не только в эскадрилье, но и Ивану Ивановичу. Несколько раз я видел, как руководство в узком кругу делало ему соответствующее внушение.

Кончился май. Аэродром полностью просох. Летчики восстановили навыки в управлении самолетом. У пополнения была проверена техника пилотирования. Полк почти полностью был доукомплектован всем необходимым для ведения боевых действий. Ждали команды. Вскоре пришло сообщение о переводе корпуса из 3-й в 1-ю воздушную армию, входившую в состав 3-го Белорусского фронта. Командовал ею генерал Т.Т. Хрюкин. За два дня до начала наступательных операций фронта полк перебазировался на аэродром Лешня, находившийся в нескольких десятках километров от Рудни Смоленской области. На этот же аэродром сел и истребительный полк, которому предстояло прикрывать нас. Перед наступлением командование провело совместное тактическое учение танкистов и авиаторов. Оно проходило на полигоне западнее Смоленска. На учениях были задействованы танки из корпуса генерала Бурдейного. Их нам предстояло поддерживать в предстоящих боях. Большое внимание уделялось огневому взаимодействию войск. Помимо этого, на полигоне проводилась рекогносцировка местности, на которой предстояло действовать танкистам.

Тщательно изучались полоса обороны, ориентиры, объекты, расположение огневых точек, сил и средств. Рекогносцировка закончилась военной игрой. Проводил ее командующий 11-й армией генерал Галицкий, в состав которой входил корпус Бурдейного. Пстыго с интересом рассказывал о том, какое впечатление произвела на него эта игра. Она проводилась у огромного ящика с песком, на котором была воспроизведена обстановка на участке 11-й армии. Командующий армией, показывая указкой цель, задавал вопрос, на который отвечал тот, кто должен поражать эту цель или наступать в том районе. На игре присутствовал командующий фронтом генерал Черняховский.

Подготовка к началу летней кампании подходила к своему завершению. Это понимали все. В общих чертах нам были известны задачи, которые предстояло решать в первый день при прорыве обороны. Были подобраны составы групп по вариантам погоды, назначены ведущие. Выбраны средства поражения. Разработаны маршруты и высоты полета, способы выхода на цель и ее атаки. В оставшееся до начала боевых действий время летчики поэскадрильно изучали новый район базирования. Инженерно-технический состав полностью подготовил к боевой работе материальную часть. Он приобрел большой практический опыт в обслуживании, подготовке, ремонте и эвакуации боевой техники. В каждой эскадрилье были свои отличившиеся в этой напряженной, тяжелой и однообразной по своему характеру работе. Вспоминаю девушек мотористок, оружейниц, прибористок, парашютоукладчиц. Без всяких скидок на по`л они наравне с мужчинами выполняли одну работу, деля с ними все трудности фронтовой жизни.

К ночи дневное движение стихало, но не для наземных войск. В этом я убедился, когда на второй день пребывания в Лешне вечерком прогуливался невдалеке от стоянки. Подойдя к грунтовой дороге, проходившей между аэродромом и лесом, увидел сплошной поток пехоты и ближе к лесу – конницы. Обе колонны двигались в сторону фронта. Наблюдая за ними, обратил внимание, что они движутся в полном молчании – не слышно ни разговоров, ни бряцания оружием и даже цоканья копыт. Присмотревшись к ним, разглядел на ногах лошадей специальные тряпки. Вот почему не слышно цоканья.

Отрадно было видеть, что такая масса войск передвигается, соблюдая скрытность и маскировку. В историю Отечественной войны Белорусская операция вошла как одна из крупнейших и удачно проведенных нашим командованием. Выбор направления наступательных действий нашей армии обосновался тем, что здесь было кратчайшее расстояние до государственной границы с Германией. Выход на нее наших войск мог оказать деморализующее действие на моральное состояние немцев.

Наш почти трехмесячный отдых закончился. Утром полк был поднят по тревоге. Шел мелкий обложной дождь, низко стлались облака. Поступила команда: всему полку построиться у стоянки управления полка. Вынесли полковое знамя. Начался митинг, посвященный началу операции. Его открыл замполит полка майор Лагутин. С подъемом на нем выступили летчики Лобанов, Жучков, техники Калинин, Ющенко, комсорг полка бывший воздушный стрелок Иванов и в заключение, как всегда красноречиво, с подъемом, сам командир полка. После митинга разошлись по самолетам. Однако погода не считалась с планами нашего командования. Намеченный вылет по заранее разработанному плану задерживался на неопределенное время. Летчики находились в кабинах в ожидании команды на вылет. До нас доносились звуки артиллерийской канонады. С надеждой на улучшение погоды посматривали на небо. Вскоре стало светлее. Появились разрывы в облачности, стала улучшаться видимость. Изменение погоды вынудило командира менять составы групп.

К десяти часам стали проглядывать лучи солнца. В этот момент из вышестоящего штаба поступила команда на вылет. Всем составом полк, как планировалось, подняться не мог. Пошли четверками. Первую повел сам командир. В ней шел и новый начальник воздушно-стрелковой службы Николай Жучков. В этом вылете он был сбит зенитным огнем. Близким другом он мне не был, но до его назначения на эту должность отношения у нас были товарищеские. Потом они изменились. По отношению ко мне он стал держаться высокомерно, да и к другим своим товарищам проявлял зазнайство и высокомерие, появился начальствующий тон.

Почему Иван Иванович называл Жучкова любимцем полка – не знаю. Он любил грамотных, образованных людей. Как летчик, тот ничем себя не проявил, а понравился ему, видимо, тем, что Николай был единственным летчиком в полку, имевшим высшее образование. До того как стать летчиком, он преподавал математику и владел ею куда лучше, чем управлял самолетом. Пстыго переоценил его летные возможности. Конечно, зенитным огнем могло поразить и опытного летчика, но, учитывая погодные условия, его можно было бы попридержать. Когда я узнал, что Жучков полетит в такую погоду, то хотел подсказать командиру, что ему будет трудно, но посчитал – командиру виднее, да и для подсказок я еще не дорос.

Полет в условиях интенсивных боевых действий, когда летает много самолетов, все зенитные средства противника находятся в готовности и ведут огонь, сложен. Летчику надо быть предельно собранным, хорошо видеть обстановку, грамотно маневрировать, а Жучков в этот момент наверняка думал только о том, как бы не оторваться от ведущего. Мне в этот день пришлось выполнить два полета, но не по тем целям, которые планировались заранее. Они были уже поражены и частично заняты нашими войсками. Бить пришлось по контратаковавшим гитлеровцам, пытавшимся задержать наступление наших войск, устремившихся в прорыв.

Преодолевая сопротивление противника, наши войска успешно продвигались вперед. Полк выполнял самые разнообразные задачи: вел разведку дорог, объектов, сопровождал пехоту и танки, поражал огневые средства и живую силу противника. Были вылеты с задачей воспрепятствовать разрушению фашистами железнодорожного полотна на участке Орша – Толочин. Отступая, они стремились сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать быстрому темпу продвижения наших войск.

Хорошо понимая роль единственной в том направлении железной дороги, которая снабжала фронт всем необходимым, фашистское командование предприняло все возможное, чтобы не дать нам воспользоваться ею. Поставленную задачу мы выполнили, за что получили благодарность от наших железнодорожников. После прорыва обороны противника на большинстве направлений наши войска быстро продвигались вперед. Обстановка на фронте менялась буквально ежечасно, и нам по нескольку раз в день давали новые данные. По одному этому можно было судить, насколько быстро идут войска. На нашем направлении в течение двух-трех дней было освобождено несколько городов. В районе Витебска оказались в окружении пять дивизий противника. На их уничтожение летал и наш полк.

Первое время окруженные отчаянно сопротивлялись, но затем напряжение спало. Пользуясь этим, в вылетах стали принимать участие и те, кто на другие, более серьезные, задания предпочитал не летать. В большинстве своем это было начальство, стремившееся увеличить количество боевых вылетов. Я не слетал ни разу – очередь не дошла. Однако, несмотря на относительную слабость зенитного огня, все же он велся. В одном из таких вылетов не повезло Цугую.

Зенитным снарядом у него оторвало руку по локоть. Истекая кровью и управляя самолетом одной рукой, он все же сумел его посадить в расположении наших войск. Говорят, что в лазарете врач спросил у него, где оторванная часть руки, на что Цугуй ответил: «Я ее в форточку выбросил, чтобы не мешала». Не знаю, насколько это верно, но оказывается, человек в борьбе за жизнь может многое сделать, даже в таком отчаянном положении. За проявленное мужество в этом вылете Цугуй был награжден орденом Красного Знамени.