Текст книги "«Летающий танк». 100 боевых вылетов на Ил-2"

Автор книги: Олег Лазарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

При возгорании ВАПа с фосфором он хотел выброситься из самолета, находившегося над территорией противника, и только мое вмешательство спасло его от плена. За две недели до последнего вылета у него произошла авария, в которой он со стрелком чудом остались в живых. Что явилось ее причиной, не буду разбирать. Их несколько. Было определенное стечение обстоятельств. Незадолго до полета выпал небольшой снег, накрывший полосу. Под воздействием мощных воздушных вихрей, создаваемых винтами взлетавших самолетов, снег образовал плотную мглу, в результате чего видимость снизилась до нескольких метров. Пробежав несколько метров, впереди идущие самолеты полностью скрывались от взоров летчиков, находившихся на старте в готовности к взлету.

Иван Иванович понимал, что если группу из шести машин выпускать как обычно, то из-за штиля, стоявшего на аэродроме, придется долго ждать, пока осядет поднятый снег и улучшится видимость. Поэтому на взлет и сбор группы уйдет много времени. И он решил сократить интервалы. Как только впереди идущий самолет уверенно шел на взлет, давался старт следующему. Из-за своей медлительности Женя на взлет пошел не сразу и потерял из вида впереди идущего. В результате он попал в струю от винта моего самолета. Что это означает, летчики хорошо знают. Машину в этот момент начинает сильно бросать. Для восстановления нормального положения приходится очень энергично действовать рулями. Медведев выправить самолет не смог. Он или растерялся, или отреагировал с запозданием. Иван Иванович, будучи уверен, что все в порядке, продолжал один за другим выпускать самолеты. Собираю группу и одного не досчитываюсь.

Спрашиваю у стрелка: «Где Медведев?» В ответ слышу: «Пока не видно». Значит, вернулся назад. Наверное, что-то случилось, подумал я. Бог с ним, пойдем пятеркой. Выполнив задание, возвратились домой. На стоянке его машины не оказалось. Видимо, что-то случилось. Вижу, как к стоянке подходит его стрелок Чернышев. Сразу успокаиваюсь. На командном пункте встречаю парторга полка Секача. «Ты знаешь, какой у нас сегодня был цирк на взлете, когда вы уходили на задание?» И рассказал, что произошло. Как только после нас рассеялся снег, мы увидели в конце полосы каких-то людей. Командир полка с инженером поехали на «полуторке» выяснять, кто это.

Взяли и меня. Вскоре мы увидели валявшееся хвостовое оперение и сразу поняли – случилась беда. В конце полосы на протяжении 150 метров были разбросаны обломки. Мотор улетел на 400 метров. Самолет был полностью разрушен. Из снега, залитого маслом, антифризом и бензином, торчали его остатки вперемешку с разбросанными бомбами, пушками и боеприпасами. Больше всего нас удивил сам Медведев и его стрелок. Не обращая на нас внимания, они с каким-то деловито сосредоточенным видом бродили среди обломков и что-то искали. Остановив машину, Пстыго сердито крикнул: «Что вы там делаете? Ведь кругом бомбы, а вы шуруете ногами по обломкам. Вам что, жить надоело? Медведев, немедленно прекратите!» Медведев остановился и, как бы раздумывая, идти дальше или нет, медленно произнес: «Товарищ командир, шесть плиток шоколада». «Какие еще плитки? – перебил его Пстыго. – Вы что, безумцы? Выходите оттуда, говорить потом будем!» – «Товарищ командир, – снова уже более решительно и громче произносит Медведев, не обращая внимания на сердитый голос Пстыго, – здесь в обломках валяется бортпаек. В нем шесть плиток шоколада, банки со сгущенкой, копченая колбаса. Не оставлять же все это здесь – пропадет. Найдем и пойдем отсюда». Еле убедили его и такого же упрямца-стрелка. Ходить, конечно, там было можно, но только нормальным людям, а эти-то наверняка находились в стрессовом состоянии, а это опасно. Я и не представлял, что на взлете такое может случиться. Главное, что оба остались живы». Случилось это 6 февраля 1944 года.

Вечером на ужине после законных 100 граммов, хотя задания он фактически не выполнял, Женя наконец пришел в себя и рассказал, что произошло: «Струей машину резко бросило на левое крыло. Выправить положение не сумел. Вижу, как оно ударяется о землю. Машину бросило на нос, и больше ничего не помню. Очнувшись, вижу, лежит мой «цыганенок» (так он называл своего стрелка), потом поднялся. Ощупываю себя, вроде бы все нормально, но во всем теле сильные боли от ушибов. Попробовал подняться – получилось. Ну, а потом приехал Пстыго и подобрал нас». Ему часто везло, и судьба берегла, но в последний раз обманула, вернее, он сам себя обманул. Не войди он в облака, как знать, может быть, остался бы жив. Теперь из старого летного состава в эскадрилье, кроме меня да все еще не дотягивавшего до среднего уровня и постоянно числившегося в молодых Бори Портненко, никого не осталось.

Большие надежды я возлагал на четырех стажеров-инструкторов, прибывших к нам из летных школ и ЗАПов для приобретения боевого опыта. Летали они хорошо. Имели большое желание сходить на боевое задание – посмотреть, что такое настоящая война. Такая возможность им вскоре представилась. Погода в тот день впервые за зиму была благоприятной для полетов. Светило солнце, штиль, отличная горизонтальная видимость. Настроение соответствовало погоде. Иван Иванович решил, что это благоприятный момент для ввода в строй молодых летчиков. Желание быстрее обстрелять молодняк было естественным стремлением командира. Но вводить их в строй надо было не всех сразу, а постепенно, чтобы избежать напрасных потерь. На это-то Иван Иванович и не обратил внимания, как и не учел допущенной им ошибки, когда Медведев на взлете разбил машину. В состав группы командира 1-й аэ капитана Байматова включили сразу всех четырех стажеров, приписанных к нашей эскадрилье. Байматов водил группы очень своеобразно. При появлении истребителей противника проявлял большую нервозность. За это летчики не любили с ним ходить, знали: наверняка опять их вымотает.

В районе цели группу атаковали истребители. В результате из четырех стажеров троих мы недосчитались. Необдуманность с вводом в строй отличных летчиков обошлась полку ненужными потерями. Правда, такие ошибки Пстыго допускал только в период становления командиром. С приобретением им опыта их количество значительно уменьшилось. Но иногда за них приходилось платить кровью. Я в том вылете не участвовал и, как проходил бой, не знаю. Гибель товарищей несколько охладила боевой порыв у тех, кто еще не успел слетать. Для двоих из них фронтовая судьба сложилась удачнее. Николай Коган и Леонид Пунтус изъявили желание в летную школу, откуда прибыли на фронт, не возвращаться, а остаться в полку и продолжать воевать. В эскадрилье они прошли хорошую школу. Войну оба закончили заместителями командиров эскадрилий, были уважаемыми летчиками полка. Один из них, Пунтус, стал любимцем командира полка.

Молодые летчики, прибывшие на пополнение из школ и прошедшие дополнительную подготовку в ЗАПах, имели слабую технику пилотирования. Сказывался небольшой налет и перерыв в полетах. Спарок, самолетов с двойным управлением, в полку не было, поэтому вводить их в строй было нелегко. Особенно не ладилось у них с основными элементами полета – взлетом и посадкой. Ошибки в выполнении этих элементов создавали предпосылки к летным происшествиям, а иногда и к авариям с тяжелым исходом. У нас в эскадрилье особенно часто их допускал Цыганков, за что однажды поплатился жизнью непричастный к летному делу человек.

А в 1-й эскадрилье это стоило жизни самому летчику. В начале разбега он не сумел выдержать направление, и машину повело вправо. Вместо того чтобы немедленно прекратить взлет, он продолжил разбег, приближаясь к лесу, стоявшему сплошной стеной вдоль всего летного поля. Опасаясь столкновения с соснами, он, не набрав необходимой скорости, обеспечивавшей нормальную управляемость, преждевременно подорвал самолет и сразу перевел его в набор. Загруженная машина, зависнув на доли секунды над кронами деревьев, свалилась в штопор и под небольшим углом ударилась о землю в районе стоянок соседнего 211-го штурмового полка. Летчик ударился головой о бронированный козырек кабины и погиб.

Воздушный стрелок в горячке бросился к кабине командира и увидел в ней сорванный с головы шлемофон вместе с черепной коробкой и мозгами летчика. Схватив его в руки, он побежал на КП полка, находившийся с другой стороны полосы. Там в это время находился начальник оперативного отделения майор Юстратов. Стрелок молча подошел к столу с оперативной картой, положил на нее окровавленный шлемофон и, грубо обратившись к нему на «ты», попросил закурить.

Начопер, будучи занят своим делом, поначалу не обратил на него внимания, но потом вспылил и решил отчитать за неумение вежливо разговаривать со старшим по званию. Однако, увидев содержимое шлемофона, тут же изменился в лице и, не докончив мысли, бледнея, опустился на скамейку и впал в обморочное состояние. Позже стрелок не смог объяснить, что его привело на КП. Видимо, он был в состоянии аффекта и не контролировал свои действия.

Недоученность и несоблюдение инструкции по технике пилотирования Ил-2 стоили жизни Ларину, а другим послужили наглядным примером того, чем заканчиваются ошибки летчика на взлете. На аэродроме Зайцево мы похоронили больше всего летчиков. В большинстве случаев они гибли над территорией противника. Их редко когда находили, да и заниматься этим было некому. Забирали, только когда было точно известно, что погибший экипаж наш.

Как-то раз наша группа возвращалась домой. На окраине деревни севернее станции Бычиха я увидел горевший дом, в который врезался самолет Ил-2. Подойдя ближе, обратил внимание на опознавательный знак нашего полка, наносившийся на фюзеляж. Номера рассмотреть не сумел – он уже обгорел. По прилете доложил командиру. Через несколько минут выяснилось, что самолет этот из 2-й эскадрильи. Летал на нем летчик Смоленцев. Он погиб вместе со стрелком. В Брянске цыганка нагадала ему прожить до девяноста лет. Не знаю, насколько он верил ее предсказанию, но судьба решила по-своему. Не вернулся с задания и его напарник. Видимо, он погиб еще в районе цели.

Гибель товарищей тяжело переносилась нами. Но жизнь есть жизнь. Известно, что человек ко всему привыкает. Так было и у нас: днем похоронят человека, скорбим по нему, а вечером, смотришь, в какой-то землянке заиграл баян. Играли обычно Барчан и Назаренко. Сначала исполнят что-то грустное, а потом непременно «Землянку» с «Огоньком», а затем и что-то более веселое. Танцев заранее не планировали. Возникали они стихийно. Молодость брала свое. Скорбь на фронте проходила быстро. Отдых и нервная разгрузка для людей были необходимостью. Не будь этого, было бы крайне трудно завтра начинать боевую работу.

Несмотря на потери, боевой дух в полку был высоким. Нередки были шутки и подтрунивания друг над другом. Однажды досталось и мне. В авиашколе нас приучили спать голыми. Я к этому привык и считал, что только так можно нормально выспаться. Не расставался с этой привычкой на фронте и даже после войны. Зная, в каком виде я сплю, летчики эскадрильи решили надо мной подшутить.

В одну из темных февральских ночей, когда я крепко спал, потихоньку подняли меня вместе с койкой и вынесли наружу. Койку поставили на снег метрах в тридцати от дома. Проснулся я от сильного холода. Открываю глаза и вижу снег. Понял, что это проделка ребят, но никого из них не видно. Окликнул – тишина. Поднимаюсь с постели, набросив на плечи одеяло, и иду к дому. Барабаню в дверь – никто не реагирует. Слышу чей-то шепелявый голос: «Спой арию цыганского барона – тогда откроем». Петь я не умел и не пел никогда, поэтому пригрозил им: «Если не откроете, начну палить из пистолета». Только после этого меня впустили. В свое оправдание они сказали, что сделали это, чтобы отучить меня спать голым.

Как-то в Зайцеве мне приснился сон: на Красной площади парад войск в ознаменование победы над Германией. Я стою в колонне летчиков. Они в парадной довоенной синей форме без погон. Народ ликует, на лицах улыбки, крики «Ура!», «Победа!». От сильного возбуждения я проснулся. Утром рассказал о нем товарищам. Они восприняли его как плохое предзнаменование и сказали: «Тебе до конца войны не дожить, как и большинству из нас. Обычно сны не сбываются». Все это слышал техник звена Тухтаров. Подойдя ко мне поближе, он тихо вполне серьезно сказал: «Поверь мне – на параде ты будешь. Я это чувствую. Вот когда вернешься с него, я тебе об этом напомню». Его слова подбодрили меня. Появилась особая уверенность и какое-то необъяснимое чувство, что я обязательно доживу до Победы.

На аэродроме Зайцево мне довелось столкнуться с одним необычным явлением. Однажды на взлете я почувствовал, что глазам мешает откуда-то взявшаяся небольшая тряпочка. Когда перешел в набор и можно было снять руку с сектора газа, решил убрать ее, непонятно как оказавшуюся на голове. Взял ее и глазам своим не поверил – ею оказалась мышь. Повертев зверька в руках, выбросил ее в форточку. Через несколько дней произошел второй подобный случай. Только теперь мышка сидела на правой руке, державшей ручку управления. Избавился от нее таким же путем.

Рассказал об этом ребятам. Они сказали, что выбрасывать за борт не надо было – плохая примета. Пусть бы себе жили, а теперь жди – собьют. Я возразил, что если реагировать на все приметы, то тогда вообще летать не придется. А вообще-то факт появления мышей в самолете был небезопасен для полетов. Они грызли обмотку радиоаппаратуры, и в случае пробития бензосистемы мог произойти пожар.

Февраль – особый месяц для Красной Армии. Как известно, 23-е число является днем ее рождения. Погода в этот день стояла нелетная. В полку его отметили праздничным обедом, на котором по распоряжению командира выдали по 100 граммов водки. Иван Иванович, как обычно, сидел за столом вместе со своими заместителями, шутил, рассказывал всякие истории. Увидев висевший на стене цветной портрет Сталина в маршальском мундире, произнес, головой в сторону: «Скоро ли я буду таким, как он? Но сначала я должен стать Героем Советского Союза. Считаю, что в полку первым это звание должен получить я». Услышав его слова, присутствующие переглянулись.

За полторы недели до праздника я водил шестерку самолетов. Полет выполнялся при сплошной облачности с высотой нижней кромки 250 метров без прикрытия истребителей. Они за линию фронта не ходили. В районе цели нас атаковали Ме-109. В целях самообороны я, не выводя машины из круга, стал вытягивать его, смещаясь в сторону нашей территории. Одного из «мессеров» Федя подбил. С черным дымом он отвалил в сторону. Его напарник, не рассчитав маневра, вскочил внутрь нашего круга. Спасаясь от лобового огня «илов», он стал делать крутой вираж внутри круга. Однако при этом перетянул ручку и сорвался в штопор, из которого выйти не смог. Прямо перед носом моей машины он врезался в лес.

Потеряв две машины, «мессеры» прекратили атаки и ушли. Во время боя наших истребителей и близко не было. С момента, как они оставили нас, не доходя до линии фронта, мы их больше не видели. При появлении противника на выручку, как обещали, не пришли. Сообщить им по радио из-за сильных помех я не мог. Домой мы вернулись без потерь. В боевом донесении о выполнении задания я написал о воздушном бое и о том, что один из истребителей, сорвавшись в штопор внутри нашего круга, упал.

Через день к нам в эскадрилью прибыл представитель истребительного полка, летчики которого оставили нас в том вылете. Бородатый капитан, начальник воздушно-стрелковой службы, дает мне в руки бумагу. Читаю. В ней написано, что такой-то летчик (фамилии его не помню) атаковал Ме-109 под ракурсом 3/4 с левой задней полусферы и двумя очередями с дистанции 70 метров сбил его. Самолет упал в таком-то месте. От меня требовалось подтверждение. Прочитав бумагу, я улыбнулся и спросил, откуда взялся этот летчик, когда мы там ни одного нашего истребителя не видели.

Для убедительности я опросил летчиков и воздушных стрелков, принимавших участие в том вылете, и рассказал капитану, как все было на самом деле. Поинтересовался, откуда у них в полку стало об этом известно. Капитан, понимая, что я не собираюсь подписывать подтверждение, стал упрашивать меня. Он сказал, что у этого летчика много вылетов на сопровождение «илов», но сбитых нет или почти нет (не помню точно). Надо бы писать наградной на орден, а как писать, если сбитых маловато. Тем более что одним фрицем все равно стало меньше. И хотя ни один из опрошенных мною не видел, как был сбит тот «мессер», капитану все же удалось уговорить меня. Подтверждение я ему подписал, но на душе остался неприятный осадок. С довольным видом он отбыл в свой полк. Не знаю, получил ли тот летчик награду, ради которой приезжал капитан, но мне было неприятно слушать, как он выпрашивал у нас подтверждение.

У меня сложилось впечатление, что так нагло и бессовестно «сбивали» и некоторые другие летчики, на счету которых было большое количество сбитых самолетов. Конечно, это касается не всех, но думаю, что отдельные факты липы все же были. Позже мне стало известно, откуда тот капитан мог знать о Ме-109. Мой доклад о сорвавшемся в штопор самолете наши штабники отправили в вышестоящий штаб. Там, не особо вникая в детали, стали выяснять, почему не указана фамилия летчика, сбившего самолет. Им и в голову не могло прийти, что истребитель мог упасть сам по себе. Конечно же, он сбит нашими истребителями. Запросили полк, который нас прикрывал. Те ничего вразумительного сказать не могли, но быстро «скумекали» и сфабриковали ту самую бумажку, с которой приехал капитан.

Зима 1943/44 года подходила к концу. Активность войск 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов заметно снизилась. Им был необходим отдых для подготовки к летним боям. Немцы также не проявляли активности, занимались укреплением обороны, производили перегруппировку войск. Зачастили оттепели. Нередко мокрый снег усложнял нам полеты.

Летное поле подтаяло, укатанный снег ослаб. На полосе образовались колдобины, заполненные водой. Эксплуатировать ее стало небезопасно. В связи с этим групповые полеты прекратились. Летать стали парами, а в иной день полетов и вовсе не было. Большую часть времени полк работал на матчасти. Летный состав в эти дни занимался наземной подготовкой, обобщал опыт боевой работы, изучал район боевых действий. Я продолжал временно исполнять обязанности командира эскадрильи. Из руководящего состава в АЭ больше никого не осталось.

Шла вторая половина марта. Наступил день Парижской коммуны. Одно время в довоенные годы он был нерабочим. За весь месяц мне удалось сделать всего пять боевых вылетов. Последний раз я летал 10 марта. Погода, как и в предыдущие дни, стояла нелетная. Во второй половине дня я проводил занятия по изучению района полетов. Закончив их, решил почитать книгу о Брусилове. Тут меня вызвали на КП полка. Вначале я подумал, что кто-то из нашей АЭ совершил какой-нибудь проступок или, как у нас говорили, «отмочил номер». Пока полк не летал, было уже несколько происшествий. Пользуясь свободным временем и понимая, что за всеми не уследить, кое-кто стал ходить в самоволки, выпивать и т. д. Такие нарушения чаще совершали воздушные стрелки и младшие авиаспециалисты.

Прихватив с собой летный планшет, с которым никогда не расставался, я направился к командиру полка. Рядом с тропинкой, по которой шел, находилась стоянка самолетов нашей эскадрильи. Там вроде все в порядке. На моторы самолетов наброшены чехлы. Они сохраняют тепло прогретых двигателей и защищают их от снега, идущего с самого утра. На некоторых машинах техсостав проводит какие-то неоконченные работы. В сторонке с карабином через плечо и красной повязкой на рукаве стоит маленькая Кнопка – симпатичная мотористка Нина Харламова, прозванная так за курносый нос. Некоторое время она была мотористкой в моем экипаже.

Потом ее сменила моя землячка Аня Шмелева. Нина, заметив меня, быстро направилась в мою сторону. Очевидно, собиралась, как и положено, отрапортовать. Взмахом руки дал понять ей, не нужно – иду мимо. На стоянке порядок – значит, за нее ругать не будет. Так зачем же меня все-таки вызвали? С этими мыслями дошел до КП. У часового, находившегося у входа в землянку, спросил: «До меня кто-нибудь из командиров эскадрилий приходил или нет?» – «Никого не было», – ответил он. Значит, вызвали меня одного и наверняка сейчас за что-то достанется.

Вхожу в помещение и вижу у длинного стола склонившегося над оперативной картой Пстыго. Рядом с ним его заместитель, он же штурман полка Сухих. Докладываю о прибытии. Бросив на меня взгляд, Пстыго спросил: «Можешь полететь сейчас на задание или нет?» Он отлично видел, что стоит явно нелетная погода, да и летное поле практически непригодно. Но коль вопрос задан, надо отвечать. Не мешкая, произнес: «Полечу». Иван Иванович, предвидя мой утвердительный ответ, добавил: «Справишься в такую погоду?» Я понимал – раз командир повторяет вопрос, значит, дело серьезное. Стоявший рядом Сухих прервал работу с картой и тоже ждал ответа. «Думаю, что справлюсь».

Сухих был намного старше Пстыго. Ему было под сорок. Он имел большой опыт полетов и хорошо понимал, какую ответственность я беру на себя. Глянул на меня пристальным взглядом и сказал: «Смотри, Лазарев, подумай серьезно. Полет будет сложный. Сейчас никто не летает. Из-за погоды вся воздушная армия сидит на земле». Перебив его, Пстыго уточняет: «Задание очень ответственное. Ты один будешь в воздухе. Его надо обязательно выполнить. Задачу поставили только нам. Там считают, что если не упустим время, то хотя и с трудом, но можем ее выполнить. Из всех летчиков я выбрал тебя. Думаю, не подведешь полк и меня с Михаилом Васильевичем». – «На какой машине полетишь?» – спрашивает Иван Иванович. «На своей, товарищ командир». – «Ладно тебе, на своей, – знаю, что у тебя за драндулет. Полетишь на моей – она лучшая в полку. Видишь, для такого полета отдаю свою, значит, надо». Инженеру полка Перепелице, только что пришедшему на КП, дает команду: «Андрей Григорьевич, немедленно подготовьте мою машину к вылету. Люки загрузите осколочными бомбами, взрыватели – ВМШ-2». – «Кого возьмешь ведомым? Выбирай любого». – «Своего постоянного – Пятикопа, он отлично держится в строю». – «Посыльный, – громко позвал он солдата, стоявшего у самых дверей, – немедленно вызовите ко мне младшего лейтенанта Пятикопа с планшетом и шлемофоном. Ну, а теперь, – обращаясь ко мне, – давай поговорим о задании».

Обрисовав общую обстановку, он объяснил, что нам делать. «Пятикопу задачу доведешь сам. Маршрут прокладывать не надо. Мы дадим готовую карту с проложенным маршрутом. Пятикоп получит такую же. Думали сами лететь, но командование не разрешило, поэтому даем вам свои карты». Возвращается назад Перепелица и докладывает, что все необходимые распоряжения отданы. Через несколько минут самолеты будут готовы к вылету. В дверях показался Саша Пятикоп. Не слушая доклада о прибытии, Иван Иванович сразу задал ему вопрос: «Полетишь сейчас в паре с Лазаревым?». – «Так точно. Он мой командир. Я только с ним и летаю, – улыбаясь, ответил Саша. – Правильно я говорю?» – «Полетишь на самолете Сухих, на моем летит Лазарев. Машины уже готовы, – бросив утвердительный взгляд на Перепелицу, мягким голосом проговорил Пстыго, – задание вам, Пятикоп, доведет командир, когда будете идти к машинам. Зайдите на всякий случай к истребителям – может, пойдут сопровождать. Если наш аэродром будет закрыт сильным снегопадом, постарайтесь сесть на любом. Желаю удачи. Если вопросов нет – по машинам. Назад без выполнения задания не возвращайтесь» И, как бы спохватившись, сделав улыбку, сказал: «Не подумайте, что это всерьез. Я пошутил, но поймите меня правильно – задание надо выполнить обязательно, но и на рожон не лезьте, действуйте разумно».

По дороге к самолетам объяснил Саше задание. Договорились, как будем действовать. Для большей скрытности решили соблюдать радиомолчание. Отличная слетанность пары позволяла так лететь. Несмотря на разбитое летное поле, взлетели парой, чтобы не терять время на сбор. На аэродром истребителей пошли на высоте 30–50 метров. Подняться выше мешала облачность. Видимость не более 150 метров. На аэродроме истребителей погода была получше. Взлетела четверка «яков» и сделала круг над своим аэродромом. Ведущий передал, что на задание с нами пойти не может – погода не позволяет. Решили идти одни. Заданием предусматривалось выйти на Полоцк, а затем вдоль шоссейной и железной дорог идти на Витебск и посмотреть, что на них делается. Если встретится подходящая цель – атаковать. При перелете линии фронта и обратно сфотографировать оборону противника.

По мере того как мы продвигались на запад, погода становилась все хуже. Пришлось снизить высоту полета. Вскоре мы уже шли на уровне вершин сосен. Пролетели контрольный ориентир – станцию Бычиха. Примерно через две минуты попали в сильнейший снегопад. Видимость не превышала нескольких метров. Конца снегопада не видно. Саша подошел ко мне так близко, что его крыло находилось буквально между крылом и стабилизатором моего самолета. И, несмотря на это, я его с трудом различал. В любой момент могло произойти столкновение. До Полоцка еще далеко.

Лететь в таких условиях бесполезно и опасно. Все равно ничего не видно. Сам Саша в кабине практически не виден. Вижу только консольную часть его крыла. Конечно, в таких условиях он следит только за мной. В данной ситуации смотреть на приборы нельзя – это гибель. От меня требуется безукоризненная работа рулями управления. Я это отлично понимаю и делаю все, чтобы избежать неприятности. С нетерпением жду, скоро ли кончится этот снегопад.

Принимаю решение: пока еще не поздно, вернуться назад. Но как развернуться? Надо сделать крен, но в таких условиях сделать это непросто. Сразу зацепишь землю или сосны. Решаю сделать это «блинчиком» – без крена, за счет одного руля поворота. Делаю попытку. Вроде получается. При этом не спускаю глаз с ведомого. Он молодец, держится отлично, словно прилип к моей машине. Наконец развернулись. Пытаюсь выйти на Бычиху. Это удалось легко. Район полета я знал отлично. Бычиха! Что делать дальше? Возвращаться назад, не выполнив задания? Нам доверили такое дело, дали лучшие самолеты, командование ждет и надеется. О нашем полете, вероятно, уже доложили в штаб армии, а может, и фронта. А мы вернемся с пустыми руками. Как смотреть в глаза командиру и товарищам? Нет, назад не полетим. Надо искать другой путь, но такой, чтобы хватило горючего.

Мелькнула мысль: Витебск! А что, если по железной дороге выйти на него, а дальше по тому же маршруту, только в обратном направлении? Все, решено. Других вариантов нет! Саше об этом ни слова. Сейчас не время для разговоров. Нельзя выдавать себя. К Витебску подошли на бреющем. Видимость – около 400 метров. Ничего интересного для нас нет, подходящих объектов тоже. Город во мраке сильной дымки. Улицы города пусты. На одной из них увидел женщину, несшую воду, да в районе железнодорожного вокзала нескольких немецких офицеров, которые, подняв головы, смотрели в нашу сторону. Трогать их не стал – для нас это мелкая цель. Проскакиваем город. Выходим на дороги, идущие в сторону Полоцка. Идет небольшой снежок. Видимость не улучшается, но позволяет продолжать полет в направлении заданного маршрута. Это уже хорошо. Задание будет выполнено хотя бы частично.

Чтобы не выдавать противнику направления полета, решил лететь не строго вдоль дорог, а делать отвороты в стороны, выскакивая то с одной, то с другой стороны и удерживая их в поле просмотра. Пока движения нет. На рельсах лежит снег. В нескольких километрах от города в сторону Витебска прошли три крытые грузовые машины. По мере удаления от города видимость стала ухудшаться. Снег стал более крупным. Впереди стало просматриваться что-то темное.

Внимательно всматриваюсь. Это станция Оболь. На всех путях стоят составы, а вокруг них – солдаты. Их так много, что от неожиданности буквально дух перехватило. Сразу же, не успев дать команду Саше, опускаю нос самолета и один за другим выпускаю все РСы. Бросаю взгляд на Пятикопа – он тоже пускает. Теперь очередь за бомбами. Прицеливаюсь и серийно опустошаю весь запас. Вижу, как, спасаясь, немцы носятся по путям. Часть из них выскакивает из вагонов. Освободившись от бомб, с правым разворотом иду на второй заход. В развороте вижу, как на путях, где стоят эшелоны, рвутся бомбы.

Подхожу ближе. Все лежат. Кто прячется, а кто уже отвоевался. В пологом планировании открываю огонь из пушек и пулеметов. У Саши пушки крупного калибра – 37 мм. Вижу, как его огненные головешки летят туда же, неся фашистам смерть. Решив, что дело сделано, разворачиваемся в сторону Полоцка. Выскакиваем на проселочные дороги. Они сплошь забиты подводами. На каждой до десятка немецких солдат. Обозы движутся к станции. Не мешкая, веду по ним огонь из всех стволов. Как назло, кончается боекомплект. Даю Феде команду бить из пулемета и патронов не жалеть – истребителей противника, пожалуй, не будет.

Слышу, как он длинными очередями накрывает повозки. Стреляет из своего крупнокалиберного УБ и Коля Ипанов, Сашин стрелок. Обозам нет конца, а боекомплект кончился и у стрелков. Тогда, решив еще больше насолить фашистам, переходим на бреющий и чуть не по головам проносимся над ними, пугая лошадей и людей. Воздушные стрелки потом говорили, что за нами поднималась снежная пыль, летели какие-то предметы, лошади переворачивали повозки, ломали оглобли. Солдаты метались и разбегались в разные стороны.

Проходит еще несколько минут, и мы снова попадаем в тот самый снегопад, из которого с большим трудом вышли. До Полоцка осталось не более 10–12 километров. Задание в основном выполнено. На душе отлегло, слетал не впустую, есть о чем доложить командиру. Теперь главное – дойти до дома. Обратный путь показался легче, хотя погода была такой же. Посадку произвели благополучно. Самолеты не получили повреждений, значит, фашисты не вели огонь или он был неэффективен. Наш налет был для них неожиданным.

Стрелки потом смеялись: «У них и пушки в такую погоду были в чехлах, да и стрелять особо было некогда – только появимся и тут же скрываемся во мгле, куда бить-то?» Возвращения нашей пары ждал весь полк, и не только он. Вышестоящие штабы ждали результата вылета. Не успел я вылезти из кабины, как ко мне подошел начопер майор Юстратов: «Чутьем чувствовал, что вы вернетесь. Давно вас жду с готовыми бланками боевых донесений, в которые надо занести результаты полета. Говори, что видели и что сделали. Начальство из дивизии уже несколько раз звонило, интересовалось, вернулись вы или нет».