355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олег Метелин » Высоко над уровнем моря » Текст книги (страница 4)
Высоко над уровнем моря
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 00:03

Текст книги "Высоко над уровнем моря"


Автор книги: Олег Метелин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

… – Я – командир первой роты капитан Булгаков, – донеслись до Варегова слова запыленного человека, – Сегодня утром на нашу колонну было совершено нападение, противник одновременно атакует несколько блок – постов. Второй час там идет бой. Для усиления застав, прикрывающих расположение части, требуется взять десять человек из вашей роты молодого пополнения. У нас нет правил посылать в самое пекло необстрелянных и необученных для ведения горной войны солдат. Поэтому мне сейчас нужны добровольцы, только добровольцы! Ну, что, хлопцы…

Варегов шагнул первым. За ним, преодолев секундное колебание – все остальные.

БМП, надсадно урча и переваливаясь на камнях, словно лодка во время бури, шла по дну ущелья.

На поворотах, в которых это ущелье не испытывало недостатка, гусеницы боевой машины пехоты разбрызгивали в разные стороны воду горной речушки. Очередной вираж подбрасывал сидящих на броне пехотинцев. Ветер забирался под куртку «казээса», придавленную бронежилетом, щекотал горевшую под солнцем шею.

Вадим сидел на ребристой броне, изо всех сил уцепившись за ствол мелкокалиберной автоматической пушки. АК-74 повесил на грудь. Автомат, казавшийся благодаря «бронику» чуть не под подбородком, тыкал под ложечку.

Варегов героически терпел: чтобы передвинуть его на бок, нужно было отцепиться от спасительного ствола. Но он не мог решиться на этот подвиг, боясь при очередном толчке свалиться с брони.

Терпел, рассматривая громоздящиеся со всех сторон красные скалы ущелья. Заодно он следил за маневрами «бээмпешки», шедшей перед их машиной – чтобы вовремя крепче обхватить пушку при очередном зигзаге.

– Эй, молодой! – кто-то дернул Вадима за капюшон.

Он обернулся и увидел сморщившуюся от ветра физиономию солдата, устроившегося на башне. «Мухин», – вспомнил его фамилию.

Это был тот самый Мухин, который вчера намеревался снять с Вадима новую «афганку». Пути Господни неисповедимы: Варегову и во сне не могло присниться, что, отправляясь в бой ради отсрочки неприятной встречи со «стариками», он окажется в одном отделении со своим главным обидчиком.

Когда капитан Булгаков определил новичка во взвод, отправляющийся на «точку» в Красном ущелье, глаза Мухина при виде Вадима стали похожи на два пятака. Впрочем, у Варегова они были не меньше.

… – Вот вам доброволец, – подтолкнул ротный Вадима к чернявому лейтенанту, распоряжавшемуся среди бойцов раздачей дополнительных боекомплектов.

Лейтенант невозмутимо посмотрел на Варегова, словно всю жизнь в Афганистане занимался оприходыванием добровольцев, и кивнул: «Лады».

Худощавый солдат, стоявший поодаль с раскрытой «эрдэшкой», из которой выглядывали пачки патронов, оказался менее выдержанным:

– Доброволец? Ну-ка покажите мне этого диковинного зверя…

Он отпихнул солдата, мешавшего разглядеть как следует редкий по афганским меркам экземпляр, и застыл с раскрытым ртом.

– Ба… – только и сумел вымолвить Худощавый.

Клоунаду Мухи, как звали шустрого остряка во взводе все, не исключая лейтенанта, прервал взводный:

– Кончай паясничать, ефрейтор! Лучше помоги молодому получить необходимое!

Муха схватил Варегова за руку и потащил к каптерке. По дороге он прошептал:

– Ох, и «повезло» тебе, салага… Ты у меня службы отведаешь…"

Вадим в этом нисколько не сомневался. Приготовившись к отпору, он молча вырвал рукав из цепкой пятерни Мухина. В ответ тот только недобро усмехнулся.

… – Сними автомат, зубы себе выбьешь! – кричал сейчас Вадиму Мухин.

Варегова удивила такая заботливость «черпака», но он решил последовать его совету. Под испытывающим взглядом Мухи, Вадим с внутренним трепетом отпустил ствол орудия, снял автомат и упер АК прикладом в торчащее под правой ногой звено трака.

– Молодой! – не унимался Муха, – Видишь расщелину? Из нее нас на прошлой неделе из ДШК «духи» обстреляли. А это видишь?

Вадим посмотрел по направлению мухинской руки. Успел заметить какие-то блестящие осколки.

– Это наши вертолетчики потом по ущелью нурсами лупили! – прокричал Муха, стараясь перебороть рев мотора и шум ветра, – «Духи» тогда уже смылись, зато «крылышки» по нашей заставе чуть не попали! Вот уроды, а?!

Вадим смотрел туда скорее, чтобы не обидеть невниманием Мухина (который на поверку оказывался не такой сволочью, как показалось сначала), чем из любопытства.

Уже гораздо позже слова и понятия, которые «потерянное поколение» вынесет из своего пребывания на Афганской войне, намертво свяжутся в сознании в безобидными и неуловимыми, на первый взгляд, предметами, запахами и звуками. Свяжутся с потом войны и ее кровью. Они вопьются в основу жизни этого поколения, станут неотъемлемой частью. И тогда на всю оставшуюся жизнь этих людей – длинную ли, короткую ли – обыкновенное слово из трех букв – «дух», станет сероватой чалмой и черной бородой лопатой, зеленой солдатской курткой, надетой на длинную рубаху до колен, китайским АК в руках и жестким прищуром голубых глаз…

Сейчас «духом» для Вадима был всего лишь солдат первого полугодия службы. Каким недавно он был сам.

Афганистан в его жизни оказался связан не с запахом крови, пороха и раскаленного металла, изматывающим желанием пить и страхом накануне неизбежной атаки, угнездившимся где-то внизу живота.

Вместо всего этого – духота кабульского аэропорта, слегка проветриваемого сквозной струйкой ветерка с гор. Сухая щетина травы и прилипчивость шариков верблюжьей колючки. Волнующие запахи старого ханского сада…

«Вот он – настоящий Афган».

Сидя на броне боевой машины пехоты, шедшей в неизвестность по узкому горному ущелью, Вадим уже не чувствовал промозглого, неприятного ощущения, выросшего в душе и захватившего его на подмосковном аэропорте перед вылетом в эту страну. Он до сих пор не мог понять, что это было: всего лишь сырость холодного утра или страх. Появившийся, когда Варегов увидел медленно и неумолимо, как подъемный мост в преисподнюю, опускающуюся рампу грузового отсека Ил-76-го.

Афганистан.

Белесое небо над головой, изломы гор, зеленый жук – БМП, солдаты на броне, ощетинившиеся пулеметными и автоматными стволами. Это Афган, про который в течение первых пяти лет войны говорили шепотом, а сначала горбачевской перестройки – громко и с пафосом, по телевидению в и газетах.

Из которого уже собирались выводить часть войск, разглагольствуя про непонятный «процесс национального примирения». Страна, в которую боялись и мечтали попасть – вдруг на их век не хватит военной славы, не подвернется больше случай проверить себя в настоящем деле…

Вадим не боялся и не мечтал. Он просто не верил, что эта далекая международная бодяга коснется его непосредственно. Даже сейчас Варегов не мог до конца осознать, что он здесь. Реальность окружающего мира разбивалась о ту жизнь, которую он оставил в Союзе. Эта жизнь еще была в нем.

"Ты должен меня понять Вадим…

Иногда на человека накатывает странная волна отчужденности от всего мира. И кажется, что тебя никто не понимает. Взрослый мир, в который я должна войти очень скоро, чужд и незнаком. Все то, что было ценно раньше, рушится перед его жестокими и неумолимыми законами. Зачем нас в школе заставляют читать книги, верить им?! Наверное, я была слишком примерной ученицей…"

С каких пор он начал вспоминать строчки ее писем? Не с тех ли, когда белая бумага фотокарточки вспыхнула, стала чернеть в медленных струях огня? А может, когда прошло первое ожесточение, но уже ничего нельзя было изменить?

… – Эй, молодой, чего скис? – весело орал над ухом Вадима Мухин. Он уселся на башне как раз за спиной Варегова, и Вадим чувствовал, как сапоги «черпака» бьют ему между лопаток, – Ничего, боец, я сделаю из тебя настоящего солдата!

«Вот сука…» – зло подумал Варегов.

Горькое и одновременно радостное ощущение полноты жизни, с которым он думал об Алле, исчезло.

Он вспомнил события двухмесячной давности.

– На, – ротный художник Камнев протянул Вадиму вскрытый конверт с фотографией, предварительно отстучав положенное количество раз по носу, – Мог бы себе оставить, для коллекции, ну да ладно – пользуйся.

Вадим молча сунул конверт в карман солдатского бушлата. Он старался не обращать внимания на манеру своего «пистолета» выдавать за добродетельный поступок несотворение подлости. С Камневым с самого начала прибытия в роту молодого пополнения у него сложились странные отношения.

Сашка Камнев, рабочий парень с Сахалина, с приблатненными замашками, как и полагается выходцу из традиционно каторжных мест, научился в свое время неплохо писать тушью и довольно ловко срисовывать с плакатов доблестных солдат и гвардейцев пятилеток. Он расписал достаточно красочно (и с огромным количеством грамматических ошибок) Ленинскую комнату роты, за что получил отпуск и расположение замполита: последний не особенно вчитывался в написанную каллиграфическим почерком на красном сукне пропагандистскую галиматью.

Собравшийся на дембель художник приметил в запуганном десятке молодых солдат независимо задранный подбородок Вадима. Околотворческим чутьем уловил в Варегове человека образованного и решил сделать из него своего помощника, а потом и сменщика.

Варегов не особенно возражал.

Уже на курсе молодого бойца до него (как, впрочем, и до остальных) дошло, что армия, какую видел в кино, здесь не только началась, но здесь же и закончится. Ровные отношения между солдатами одного призыва, авторитет сержантов, которых уважали за скрытое, непознанное салагами знание тонкостей службы, нехамское поведение офицеров, марш – броски по склону заснеженной сопки, стрельбы в три патрона из новенького Ак-74 перед принятием присяги и полная тарелка гречки с тушенкой в столовой – все это должно было закончится после распределения по ротам.

В ротах ждали хозработы. Свои и старослужащих, которые свое уже отпахали. Так что пусть «духи» вкалывают за себя и за «дедушек».

– «Духи», вешайтесь! – крикнули их колонне из проходившего мимо строя третьей роты.

– Сами вешайтесь! – в ответ задорно крикнул кто-то из молодых, еще не успевших забыть вкус маминых пирожков и поэтому искренне верящих, что мир устроен справедливо и разумно.

…Поэтому следовало устраиваться по возможности комфортно и независимо от блажи облопавшегося чифирем «черпака». Статус ротного художника, а по – совместительству – писаря, давал в этом плане неоспоримые преимущества и автоматически причислял к ротным «блатным». На такой должности всегда можно отмазаться от наряда на службу, кухню или заготовку дров ради «самого срочного на свете» приказа командира составить ведомость на получение партии зимних портянок.

Это неторопливо и доходчиво объяснил Камнев Вадиму.

Так Камнев стал «пистолетом», а Варегов – «патроном». То есть человеком, который должен, как пуля из ствола, лететь и исполнять все, что ни прикажет его «дед». В обмен за «науку», пристойное положение в роте, а также независимость от других старослужащих.

Кто-то из армейских остроумцев вывел старое феодальное правило на новый лад: «патрон моего патрона – не мой патрон». В переводе на обычный русский это означало: «Я не имею права приказывать напрямую не мне подчиненному „молодому“, а также подчиненному моего подчиненного». Что ж… На самом деле это была оригинальная трактовка воинского устава, не более.

Камнев не слишком дергал Вадима. Следовало лишь по ночам, после изматывающего лесоповала в тайге (на заготовку дров сразу загнали всех молодых без исключения) до отупения чертить идиотские графики и заполнять нескончаемые ведомости.

Взамен этого художник, он же писарь, проявлял отеческую заботу: сам брал у почтальона письма, адресованные своему «патрону», и отбивал по носу количество раз, соответствующее тому или иному дню недели. Если же в конверте было что-то твердое ("Фото? – У "патрона не должно быть секретов от своего «пистолета») Камнев вскрывал его, не читая, и убеждался в этом.

… – На, – художник протянул Варегову вскрытый конверт с фотографией, предварительно отстучав пять раз по носу (была пятница), – Мог бы себе оставить, для коллекции. Ну да ладно, пользуйся…

Накануне они поцапались из-за отказа Варегова после очередного наряда полночи расчерчивать тетрадь для политзанятий командира третьей «непромокаемо – непотопляемой имени Патриса Лумумбы, чтоб ее черти съели» мотострелковой роты, как часто именовал их подразделение замполит батальона майор Тупиков. На носу было 23 февраля. Полк должен был его встретить в полной боевой и политической готовности. Вот Вадим сидел и строчил конспекты для офицерского состава.

К двум часам ночи, при виде зашедшего в Ленинскую комнату гладкого от чифиря Камнева, он взбунтовался. За что и заработал «пробитие фанеры» – удар в грудь по пуговице, чтобы больнее было. Пуговица, как вечное напоминание об уроке, вогнулась внутрь.

После этого Камнев мирно и совершенно недоуменно развел руками и уже на словах попытался объяснить бунтарю, что тот не прав. Что точно так же гоняли его самого, и что потом и Вадим будет с чистой совестью дрючить других, поскольку с честью выдержал «духовщину». На этом стоит вся система субординации, а не только то, что называют глупым словом «дедовщина». Пусть это жестоко, но совершенно необходимо, чтобы не развалилась система беспрекословной подчиненности. Без нее армии – каюк.

Камнев не был злым. Просто с детства усвоил правила подчинения младших старшим, слабого – сильному. Подчинения слепого и порой абсурдного, ломающего личность. Единственное, что в этом порядке вещей помогало выдержать все это – вера, что рано или поздно ты сам окажешься наверху, и уже тогда починяться будут тебе.

Эти правила были в школе, на улице, в ПТУ, на заводе, а теперь нашли продолжение в солдатской жизни. Писарь искренне не понимал неприятие их Вадимом, считая это откровенной наглостью и бунтов против устоев.

Вадим с трудом вникал в философские размышления своего «пистолета». Он стоял перед писарем и качался с полузакрытыми глазами – сказывался хронический недосып. Камнев внимательно посмотрел на валящегося с ног «патрона», рассудил, что в таком состоянии тот наделает ошибок, а отвечать будет он, поэтому отправил Варегова спать.

С тех пор он в течение двух недель не грузил Вадима «личными боевыми заданиями»: присматривался со стороны, думал, с какого бока подъехать к строптивому «духу».

Протянутое Камневым письмо можно было считать попыткой к примирению.

«Ишь ты, студент, какую биксу подцепил», – читалось в его глазах.

Вадим понял только это, поэтому молча взял письмо и пошел в свой кубрик. Примирение не состоялось.

Уже потом, после отбоя, при синем свете аварийного освещения Вадим рассмотрел фотографию Аллы как следует: «Действительно красивая девушка».

Вадим боялся красивых женщин. Шарахался от смазливых девчонок в школе; в университете старался избегать фигуристых, со взглядом насмешливым и уверенным в своей неотразимости. Придерживался распространенного мнения, что все красавицы – либо стервы, либо – дуры. Несимпатичных же он просто жалел, стараясь относиться к ним по – товарищески.

Жизнь не успела изменить этих спорных взглядов на женскую красоту: вылетев со второго курса из-за запущенных старых «хвостов», Вадим пошел в армию, так и не обзаведясь подругой сердца, утешаясь опять – таки ходульной житейской мудростью: «Когда девчонке восемнадцать, а парню дембель через год, ему не стоит волноваться – она его уже не ждет». «Вернусь, – думал Варегов тогда, – наверстаю. Какие наши годы».

Он смотрел на фото незнакомой девушки, красивой какой-то кукольной красотой – пепельные локоны обрамляли матовый безукоризненный овал – и удивлялся: неужели это ему?

Удивлялся, в глубине души ощущая несоответствие всего, что происходило вокруг, того, что было внутри его сейчас, с этой беззаботной и одновременно одухотворенной белокурой головкой. Он даже устыдился своих темно-бурых обветренных и помороженных пальцев, которыми держал портрет этого ангела. Ангела, который поразил даже засмурневшую в жизненных бурях душу Камнева.

Вадим усмехнулся: "Вот какие сюрпризы преподносит иногда «Переписка» «Комсомольской правды».

Именно туда он еще до призыва в армию, с другом, смеха ради, наврав три короба, послали свои письма. И, выбрав из присланных редакцией конвертов ленинградские адреса, насочиняв еще больше, отправили свои послания в город на Неве. Они совершенно не надеялись на ответ, но все же получили по – девчоночьи чуть наивные, но серьезные письма. Их треп приняли за правду!

Вадим ответил «своей» перед самым призывом на службу. И уже из армии извинился за вранье и наугад, не надеясь ни на что, отправил свой маленький снимок. Где он, лопоухий, глупо пялится в объектив: новенькая солдатская шапка сидит по – уставному прямо, под ней бритая голова угадывается; ниже серая шинель с неровно пришитыми пуговицами – торопился к ужину, даже иголку сломал. Карантин, первые дни…

7.

БМП тряхнуло на очередном повороте. Вадим ухватил покрепче орудийный ствол.

Карточка и письма Аллы, тонкие губы и неприятный прищур Камнева – все это было совсем недавно. Было и закончилось. От этого прошлого осталось ощущение узости, серости прожитого полугодия среди заснеженных сопок и острая боль от надуманных, а потому несбывшихся надежд.

«…А тут еще этот… – Вадим покосился на Муху, решившего сделать себе авторитет за счет молодого. Все было знакомо по прежнему месту службы, – Неужели везде один и тот же сволочизм?!»

БМП обрулила очередную скалу с густыми зарослями незнакомого Вадиму кустарника. Еще раз забрызгала броню каплями воды из горной речки и остановилась.

– Приехали, – ткнул Вадима носком сапога Муха, – Слезай, молодой. Хватай мешки и топай за мной.

Вадим схватил зажатый между коленями РД, в котором лежали 82-мм минометные снаряды с вывернутыми взрывателями (их нес Мухин) и спрыгнул на гладкие катыши, устилавшие дно ущелья.

– Всем в «зеленку»! Командирам отделений обеспечить наблюдение! – с легким армянским акцентом раздался хрипловатый голос лейтенанта, командира взвода.

Солдаты, торопливо шурша галькой, один за другим скрывались в зарослях.

«Они чем-то похожи на нашу иву», – мелькнуло в голове у Вадима.

Мелькнуло и пропало. Мысли не фиксировались в мозгу – его внимание было сосредоточено на склонах гор, со всех сторон навалившихся на горстку людей. Если бы кто-нибудь спросил Варегова, о чем он сейчас думал, тот бы удивленно пожал плечами:

– Ни о чем…

Солдаты расползались по камням, настороженно всматриваясь в складки громоздящихся скал, темные полосы расщелин.

Вадим не был исключением. Чужой опыт выживания электрическим зарядом вошел в него, и он автоматически повторял движения товарищей.

БМП за спиной рявкнула, выпустила из стеки эжектора черную струю дыма, качнула на башне человечка в шлемофоне и прижалась кормой к «зеленке».

Вадим задрал голову: через заросли по огромным бурым камням, улегшимся наподобие ступеней, уходила вверх тропа.

– Две тыщи триста, – пробухтел Муха, – Если скинуть высоту ущелья над уровнем моря, то по прямой до вершины останется метров четыреста. Лазил когда-нибудь в горы, Варяг?

Вадим не удивился, услышав свое давнее прозвище из уст малознакомого человека. Солдатская привычка сокращать фамилии на удобоваримый манер одинакова везде.

… – Четыреста метров, – повторил он вслед за Мухиным.

Варегов внимательнее всмотрелся в тень расщелины, шрамом рассекшей склон горы, по которой им придется взбираться.

И снова, как на аэродроме под Москвой, он ощутил холодок озноба. Но опытом, вошедшим в него через кровь предков, воевавших из поколения в поколение, Вадим понял, что жизнь здесь тождественна победе. Победить в других он сможет после того, как победит в себе страх: в горах нет дороги назад – сзади ждет смерть.

И тогда Варегов усилием воли, помогающим прыгнуть в холодную воду, заставил себя вернуться в реальность. Туда, где предметы снова обретают четкие очертания, и цель всей жизни простирается не дальше ближайших десяти шагов. Просто нужно пройти их и дальше будет легче.

Вадим посмотрел вверх: там, за валунами, желтым выгоревшим склоном с коричневой тропой и корявыми деревцами вдоль нее, пряталась неведомая вершина.

«…Господи, когда она кончится…» Удобные валуны в виде ступеней остались далеко позади. Взвод, сопя, лезет вверх по голому крутому лбу горы, еще раз перемалывая в пыль давно уже перемолотую до них сухую глину и мелкие камешки.

«Эрдэшка» с минами неудержимо тянет вниз. «Длинные лямки оставил, скотина!» Поэтому приходится нагибаться к земле ниже, чем следует.

– Отдых! Одна минута! – докатилось до Вадима снизу, где цепочку солдат замыкал командир взвода.

Варегов тяжело опустился под тень валуна, удачно подвернувшегося на дороге. Прижался к нему плоским брезентовым рюкзачком РД с тремя минометными снарядами, десятком патронных пачек, запасной фляжкой воды и сухим пайком. «Эрдэшка» была набита под завязку, о чем напоминали хвосты стабилизаторов мин, нагло высовывающихся из-под верха рюкзака.

Вадим стал торопливо подтягивать лямки. Ему надо было успеть за стремительно бегущие секунды отдыха отрегулировать «лифчик», чтобы его тяжесть – тяжесть восьми автоматных магазинов и двух гранат в маленьких боковых кармашках, хоть как-то уравновешивала груз, который висел за спиной.

На нем было навьючено не менее двадцати килограммов. Другом несли больше: Варегову сделали поблажку как новичку.

«Хорошо еще, что снял бронежилет», – подумал он.

Бронежилет Вадим, который ему ради дешевой шутки выдал каптерщик, оставил внизу, у БМП.

Перед подъемом в гору удивленный взгляд лейтенанта остановился на неуклюжей фигуре Варегова, успел подловить смущенную ухмылку Мухина и насмешливый прищур сержанта, командира отделения.

– Хрены моржовые! – выругался взводный, – Молодого потренировать захотели? Для этого спортзал имеется! …Возьми у наводчика «лифчик», – обратился он к Варегову, – «Броник» оставь здесь, в нем на подъеме сдохнешь. Эти дураки сами же тебя на себе тащить будут.

«Лифчик» – брезентовый нагрудник с четырьмя большими продолговатыми карманами под автоматные магазины на груди и двумя маленькими сбоку – под гранаты. Наводчик умудрился воткнуть в свой разгрузочный жилет аж восемь акашных рожков.

– Два ряд подряд пуля не пробивает, лучше тебе всякий «броник», – популярно объяснил солдатское усовершенствование хозяин «лифчика»-узбек, – В «броник» в первый стенка пуля попадет, через второй не выходит. Обратно пойдет, будет тебе кишка рвать. … – Страшный дел… – поцокал он языком, – Потом запас патрон в зад не трахает. Надевать знаешь как, молодой?

Во взводе из молодых был только Вадим.

Он ощупал ребристые бока «лимонок». От этого прикосновения к тяжелому и страшному в своей увесистости металлу Вадим понял, что жизнь его перевернулась окончательно и бесповоротно. В голову залетели слова разухабистой песенки, слышанной когда-то в телевизионной передаче:

"Когда воротимся мы в Портленд,

Мы будем счастливы как дети,

Про зло забудем мы на свете.

Вот только в Портленд возвратиться

Нам не придется никогда…"

…Острый осколок камня режет ляжку. Варегов, наскоро подтянув лямки разгрузочного жилета, уселся прямо на него. Но сейчас ему не до перемены мест: нужно до команды лейтенанта успеть сделать глоток из фляжки. Не успел.

– Время! Пошли!

Тело горит, словно стоишь у большого костра. Струйки пота, сбегающие по спине, не приносят даже краткой прохлады. Может, их нет вовсе, и остались лишь воспоминания о том, что в твоем организме когда-то была влага? Галлюцинации… «В потолке открылся люк и оттуда вылез глюк… Глюк… Это же композитор…»

– Быстрей, быстрей!!! – подгоняет лейтенант.

– Шевелись, Варяг… – скрипит за спиной Мухин.

Вадим хочет что-то ответить, разлепляет сухие губы, но слова застревают в шершавом горле. Даже проглотить их обратно больно.

РД уже не тянет назад, он давит к земле вместе с «лифчиком». Прямо перед глазами – сухие былинки в бурой земле.

В голове – никаких мыслей. Ты – автомат, запрограммированный на ходьбу по горам. Ты чувствуешь, как ссыхается твое тело, твои мозги. Мысль, и та с трудом пробивает через них дорогу. Они напрягаются, но это лишь напрасный труд. Всего лишь ненужное движение, сродни спазматическому сглатыванию несуществующей слюны. Боль – и больше ничего.

Ты боишься этого движения, но все-таки делаешь его.

«Господи, когда же…»

– Отдых! Две минуты!

«Он что железный, этот лейтенант?»

Жесткая щеточка усов, жесткий черный взгляд из-под кепи – белков не видно. И – белые зубы среди потрескавшихся губ. Улыбка.

– Ну как, Варегов, нормально?

Вадим опрокидывает флягу и горячая влага течет струей сквозь сухую корку горла.

Течет, течет… И не будет этому конца…

Тонкие сильные пальцы с забившейся под ногти землей выдергивают из рук Вадима флягу.

– Обопьешься, – говорит лейтенант, – Надо маленькими глотками. Всего их нужно сделать два-три. Тогда вода впитается в организм, а не провалится в желудок и не испарится в виде пота за минуту…

Взводный закручивает пробку и протягивает фляжку обратно Вадиму:

– Взвод! Подъем!

Теперь легче. Спина взмокает и порыв ветра («откуда он взялся?») приятно холодит ее.

Легче…

Надолго ли? Еще один зигзаг по вихлястой тропке, задирающейся прямо в небо, и в горле опять застрял наждак.

Нога Вадима опирается на круглый камень. Тот, словно играясь, выскальзывает из-под ступни. Колено утыкается в склон. Обе руки – с автоматом и без, падают вперед, тонут в перемолотой чужими ногами пыли.

… – Сука… – скрипит Мухин, ему покатившийся камень стукнул по лодыжке. Тут же он оборачивается и кричит, – Камень! Осторожно, лейтенант!

Командир делает шаг в сторону и булыжник с обвальным шорохом и стуком скатывается вниз.

Всего это Вадим не видит, продолжая с упорством и обреченностью Сизифа карабкаться на гору. Чувствует потной спиной, что именно так все и происходит.

Голос лейтенанта:

– На камни не наступать!

Корявое деревце, опаленное огнем. Около него тропа делает свой очередной поворот.

– Раньше на этой горе «духи» сидели. «Летуны» их «нурсами» сбивали, – это опять Мухин.

Вадиму становится почему-то приятно слышать его осипший голос. Легче от него становится, что ли?

…Все. Неужели все? Подъем неожиданно оборвался.

Перед глазами и ногами Варегова оказалась вытоптанная площадка. По краям ее тянулись окопчики, соединенные между собой мелкими ходами сообщения. В углублении, словно угрожающий перст, торчит ствол миномета. С другой стороны склона хищно вытянул свой пулеметный нос крупнокалиберный «Утес».

Около землянки, больше похожей на нору, стоят два плоских армейских бачка, в которых обычно носят суп или кашу. Один из них открыт, на дне поблескивает прозрачная вода. На откинутой крышке стоит кружка.

Вадим застыл перед бачком в нерешительности. Он не может определить: хочется ему пить или нет? Изматывающее отупение тоже куда-то делось. Похоже, то, что он слышал про второе дыхание – не вранье…

– Чего встал, как столб? – толкнул Варегова высокий небритый солдат, – И вообще, кто ты такой?

– Молодое пополнение, – ввинтился Муха, – Доброволец. Решил пороху понюхать.

– Да ну? – небритый с любопытством уставился на Вадима.

Варегов нерешительно посмотрел на него, не зная, что ответить. Он не мог определить, что удивило этого высокого, из-за двухнедельной щетины казавшегося тридцатилетним, солдата: прибытие давно ожидаемого пополнения или наличие добровольца в этих краях.

Небритый не стал долго интриговать Вадима:

– Ну и дурак ты, доброволец! – и надвинул ему панаму на нос.

Вадим обиженно засопел и резким движением вернул панаму в исходное положение.

– С характером бача! – то ли удивленно, то ли насмешливо резюмировал длинный, – Но дурак…

– С характером! – поддакнул Мухин, – Тут вчера я хотел с него «эксперименталку» снять – не дался. Надо молодому профилактическую беседу организовать…

– Мухин! – обернулся длинный к «черпаку», – Ты знаешь, что муха – источник заразы? Что-то ты в последнее время больно борзый стал. Как мухи перед переменой погоды. Хиляй отсюда, не разводи эпидемию на солнцепеке. Видишь, с человеком разговариваю…

– А я чо? – дернул плечом Муха, – Я ничо. Я тебе не мешаю.

– Через плечо. Ты не слишком обижай молодого. Добровольцы, как и дураки, у нас всегда в цене. А этот, может, еще поумнеет. Если успеет…

Мухин перекинул автомат с одного плеча на другое и отошел.

… – Ты чем на «гражданке» занимался? – спросил неожиданный заступник Варегова.

– Учился.

– Где?

– В университете.

Он не любил затрагивать эту тему. В роте, еще там, на Дальнем Востоке, из его призыва студентов было трое. На первых порах они, имевшие несчастье поступить в вузы без военных кафедр или, как Вадим, вылетевшие за хвосты, сильно выделялись из остальной рабоче – крестьянской массы. Это, естественно, не способствовало обоюдному сближению.

– В каком университете учился? – вопрос был задан быстрее обычного и более заинтересованно.

Вадим, подчиняясь новому темпу, ответил так же быстро:

– В Московском.

– Москвич? – полупрезрительная гримаса скользнула по лицу небритого.

Вадим его прекрасно понял: москвичей в его роте тоже не любили. Чаще всего – за столичный снобизм. Правда, Варегов знал и исключения…

– Нет, я из Ярославля.

– Почти земляк… А почему в армию попал? В МГУ же военная кафедра есть.

– Вылетел…

Что-то неуловимое в этом высоком небритом парне при всех его манерах, одежде и взгляде, выдававших бывалого, знающего себе цену солдата, было от той жизни, которую оставил за спиной семь месяцев назад Вадим. Интонация их разговора напоминала обмен паролями среди кровожадных джунглей: «Мы с тобой одной крови – я и ты!»

Собеседник Варегова это понял раньше.

– Коллега, значит, – с кривой усмешкой сказал он.

Вадим сумел уловить в этих словах не насмешку, а странную горечь и самоиронию. Не насмехался ли небритый над собой?

Не видел ли он в этом, еще многого не знающем, затурканном воинской службой, молодом озлобившемся парне самого себя полтора года назад? Он-то успел понять, что потом придет легкость, станет проще жить. Здесь. А там, дома?

Да и существует ли теперь для него, для них всех, старое понятие дома? Смогут ли узнать тебя там, за речкой, с кем ты так ждешь встречи и так этой встречи боишься…

Или просто вздохнут от жалости: «Господи, кем ты стал…» Но жалость тебе будет не нужна. А поддержка… Они не смогут ее дать, просто не сумеют. И тогда ты останешься своим среди бывших чужих и чужим среди бывших своих. А близкие останутся в прошлом, к которому нет моста. Очередная насмешка жизни. Очередная плата за все.

… – Меня Андреем зовут, – негромко, словно извиняясь за одному ему известный грех, сказал небритый, – Ну, давай, дерзай парень. Ни пуха тебе…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю