Текст книги "Музыка страха"
Автор книги: Олег Бажанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)
– Знаю. Тебе помешали!
– Кто так говорит, хочет, чтобы остальные так думали.
– Значит, не собирался убивать? – Она не верила ему. – А зачем ты вместе с бандитами пришёл ко мне в гостиницу?
– Меня заставили. Поэтому я захотел увидеть тебя, чтобы объясниться глаза в глаза. Ведь я представляю, каково сейчас тебе, но поверь, я бы никогда не сделал тебе больно. Началась крупная игра против твоего мужа. А мне в ней уготовили роль разменной пешки.
Видимо, его аргументы и уверенное поведение подействовали на молодую женщину отрезвляюще. Её зелёные глаза откликнулись на его слова, в них он уже не видел злой ненависти.
– Это правда? – она искала в его взгляде подтверждения сказанному. – Ты не хотел убивать моего мужа?
– Твой муж не дурак, он скоро сам всё узнает. Скажу только, что если бы хотел, я бы сделал это. А он пусть подумает о своей безопасности. – Алексей спокойно смотрел на Лену.
– Лёша, ответь мне на вопрос… – она немного замялась. Потом решилась, и открыто посмотрела на него: – Ты меня хоть немного любил?
– Я тебе очень благодарен за всё… – Он не отвёл глаз.
Женщина выдержала взгляд, видимо ожидая ещё чего-то, потом моргнула, рассеяно посмотрела по сторонам, поднялась и направилась к выходу.
Перед ней уже отворилась дверь, когда он крикнул вполголоса:
– Лена, спасибо… что пришла!
Потом его оставили на несколько часов в покое. «Машина» сработала вхолостую, произошёл сбой в работе каких-то сцепляющих шестерёнок, и пока её настраивали и программировали заново, о виновнике сбоя на время забыли и допустили ошибку, дав возможность увидеться с матерью и Леной. Казалось, что и начальник УВД тоже на время забыл о нём.
Сидя в уютной камере, Алексей думал о жизни. Кто бы мог предположить ещё пару месяцев назад, что финансист Алексей Разанов попадёт в тюрьму по обвинению в покушении на убийство! Как всё бездарно и глупо получилось, будто он никогда не планировал свою успешную светскую жизнь, не шёл к поставленной цели, не строил карьеру!
Отыскать бы Ольгу, вымолить прощение, уехать с ней куда-нибудь подальше от всего этого творящегося безумия, туда, где никто не найдёт, начать новую тихую семейную жизнь. Сейчас он больше всего на свете хотел только этого. А получится ли? Отпустит ли теперь его этот мир, в котором он, сам не желая того, оказался одним из составляющих его механизмов? Да и сможет ли он теперь жить так, как раньше?
– Как вы себя чувствуете, Василий Борисович? – Алексей отвлёк своего соседа от чтения Библии. Ему захотелось поговорить.
– Да всё в порядке. А у тебя как? – посмотрел на него поверх очков Гаршенин.
– По всякому, – улыбнулся Алексей. – Сегодня, впервые за всё время не обыскивали по человечески, а шмонали как последнего зека.
– Это они умеют. – Гаршенин отложил книгу. – И знаете, почему они так поступают? Потому что одним из главных факторов искажения показаний или рычагов давления следственных органов на якобы виновного в следственном изоляторе, являются условия его содержания или, можно сказать, – существования. Первоначально человека определяют в распределитель СИЗО. И вот там, в переполненной камере без мест отдыха, без элементарных человеческих условий некурящий или слабый здоровьем начинает чувствовать себя очень плохо. Из-за того, что люди стоят по 7–8 часов, у них пропадает интерес к окружающему, к жизни. Появляется только одна мысль: как бы выстоять, не упасть.
– Мне повезло, – с интересом поддержал тему разговора Алексей. – Меня, видно, как особо опасного, поместили в одиночку. Поэтому всех перечисленных вами «прелестей» я был лишён.
– Трудно судить, повезло или нет, – Гаршенин посмотрел на Алексея умными глазами. – В жизни полезно увидеть многое для того, чтобы кое-что понять. Вас сразу обыскивали?
– Да. Забрали всё металлическое, ремень, телефон. Еле упросил прапорщика дать трубку, чтобы сделать один звонок родителям. Тот содрал с меня три с половиной тысячи за это.
– Сто долларов, – шевельнул плечом Гаршенин, – нормальная такса. Значит, вам известно, что перед тем, как поведут в камеру, попадаешь в подвал, где тебя подвергают шмону – обыскивают. Ну, а когда я оказался в камере, то убедился, что эти обыски строго индивидуальны и носят психологический характер. Тебя раздевают догола и говорят: стань спиной, нагнись, заглядывают в задницу и не только заглядывают… Это один из методов унижения. И делается это довольно часто. Выбрасываются таблетки, которые прописал врач. А вдруг это не те таблетки? Никто не будет проверять. Ты ведь ещё не осуждён, и подобные действия носят унизительный характер.
– Вы правы, Василий Борисович, это всё так унизительно.
– Но во всём нужно уметь видеть хорошее.
– Это здесь-то хорошее?! – изумился Алексей. – И что же вам показалось хорошим?
– Больше всего мне понравилась камера. Я, когда попал в СИЗО, понял, что это один из участков мира, не познанных мной. Это вызвало у меня огромный интерес. Я открытыми глазами смотрел на всё. Когда два конца провода оказывались в банке – так кипятили чай – я подумал – как здорово! Неужели охранники не видят этого? Когда я подошёл ближе, ко мне приблизился один из урок и сказал:
– Профессор, я вас знаю. Вы бы отошли подальше, банка с кипятком может оказаться у вас на лице, и вы будете на допросе очень покладистым.
Когда я посмотрел на людей, кипятящих воду, понял, что он не шутит. И отошёл.
Меня потрясло, что по понятиям, которые когда-то продиктовала церковь всем сословиям, – любой пришедший должен быть правильно встречен, – мне сразу в камере предложили чай, уступили место. И я смог проспать сутки.
У меня потекли слёзы от отношения этих, может быть, не очень приличных людей. Это ведь низы общества, но как они встретили! Это была поддержка. И когда подавали еду – пшённую кашу с килькой – я с удовольствием ел с верой, что я должен через все это пройти. Господь дал мне испытание во благо. Я удивлялся всему и настолько легко воспринимал окружающую картину, что все неудобства мне казались благом. Это как открытие, как адреналин, как путешествие в другой, очень интересный неизведанный мир. Мир тонкой психологии. И конечно меня сразило варварство отдельных озлобленных людей к слабым и униженным. Там мальчишка сельский был осуждён за то, что украл две курицы, а потом сдал в металлолом железные столбы от забора. И пацана осудили. А он просто хотел есть. Когда видишь подобное, сам собой напрашивается вопрос: а сколько таких по России? Основной состав находящихся в заключении от 18 до 30 лет. Только в нашей области их более 40 тысяч. Это легко всё считается. И вот тут понимаешь, что уничтожается будущее. Изъяты из общества, оторваны от жизни отцы, главы семей, активная часть народа. А незамужние, одинокие женщины – они уже заранее кем-то запланированы на одиночество – вынуждены коротать свой век с такими же подругами, не принеся обществу и миру нормальных детей. Активный мужской контингент, который способен создавать семьи, сидит по тюрьмам. Сколько их по стране? А кто в них сидит? В основном – коренное население. И в большинстве своём – попавшие на скамью подсудимых случайно. Мужчина стал безработным. Он отобрал сумку у женщины из-за того, что нужно кормить семью. Мужик, он не может приходить каждый день домой и говорить: «Я не нашёл работу». И смотреть в глаза своим голодным детям. А ещё нужно платить за квартиру. Нужно покупать одежду. И вот это унижение через взгляды детей, через взгляд жены – оно самое страшное. Оно толкает на всё что угодно. Согласен, ничто не может являться оправданием противоправных действий. Но где выход? Мы видим искусственно созданные причины. Ещё мы видим уничтожение того небольшого слоя управленцев, руководителей, который, если его мобилизовать, может восстановить страну. И этот потенциал уничтожается через тюрьмы, через проверки, через бюрократическую волокиту и поборы чиновников. А за что так поступают с прогрессивной частью общества? За желание работать. За их энтузиазм. За их активность. За смелое видение будущего страны без коррумпированных бюрократов во власти. Таким руководителям и предпринимателям бьют по рукам чиновники, создавшие и ревностно охраняющие систему поборов и делёжки заработанного чужим трудом. Это искажает все общественные отношения, ведёт к возвращению рабовладельческого строя. В России уже сформирован психологический портрет современного раба: человек беспрекословно подчиняется чиновнику и несёт тому всё, что тот ни пожелает. Потому что чиновник – власть! И внутри этой иерархии соблюдаются железные правила: нижние несут высшим. Страшное время для тех, кто оказался по другую сторону границы. Ну, позвольте вас спросить, как можно сажать людей за экономические преступления? Таких виновных можно обложить штрафами хоть до конца жизни и заставить работать на государство. Среди совершающих экономические преступления дураков нет. Они могли бы в бюджет ещё сколько вложить! А их изолируют, кидают в камеру к уголовникам, к бандитам, ко всякой мрази. Для чего? Чтобы сломать, чтобы уничтожить всё человеческое в человеке. Вот что у нас сейчас делает система наказания.
Алексей слушал не перебивая. Кое-что из сказанного Василием Борисовичем казалось спорным, но он уважал его за смелость высказываний и светлую голову.
– Очень тяжело в России верхнему слою управления страной понять чиновников регионального уровня, – продолжал говорить Гаршенин. – Они независимо друг от друга работают. Москва отделена от всей страны не только деньгами, расстоянием, но и ходом времени. И официальная Москва давно не контролирует и не управляет провинцией. Пытается столица через бюджет воздействовать на регионы. Но нет действенных механизмов контроля. В МВД, в прокуратуре и в ФСБ работают те же чиновники.
– Уверен, Василий Борисович, вы видите выход из этой тупиковой ситуации, – наконец, высказал свою мысль Алексей.
Гаршенин несколько секунд смотрел на него, словно взвешивая: нужно говорить или нет? Потом произнёс:
– Знаете, я понял, почему Сталина хотят причислить к лику святых. Не церковь, нет – историки и философы. Вспомним 90-е годы прошлого столетия. Совсем недавно всё это было. Тяжело экономически, но в стране накоплен потенциал технический, и люди с головой имеются. А после Гражданской войны в 22 – 24-х годах, когда даже хозяйствующий крестьянин уничтожен? Ничего нет. Разруха. И вдруг появляется новый Минин и Пожарский, и уже через 10 лет мы догоняем, а потом и побеждаем в своём развитии индустрию всей Европы: Франции, Италии, Англии, Германии. А сейчас мы такое выдержим? Не о чем даже говорить! Как наша область, так и вся страна во многих местах, просто уничтожены. Так вот я думаю, что сейчас без личности, подобной Сталину, России не подняться! И вот поэтому пытаются многие люди высокого интеллекта, истинно верующие, показать величие Сталина. Если бы после Гражданской не было Сталина, то не стало бы и России фактически. Не будем сейчас выяснять, кто виноват в Гражданской войне. Но после неё страну нужно было поднимать с самого пола. Как бы мы ни утрировали отдельные факты и не пытались всю вину за свои поступки – а народ, он не меняется – свалить на одного человека, а тогда Россию Сталин поднял…
После обеда Алексея вызвали на допрос. Всё тот же следователь, который провёл два первых допроса, встретил его не добрым взглядом.
– Что-то случилось, Сергей Иванович? – после дежурных слов приветствия поинтересовался Алексей.
– Кое-что случилось, – покачал головой следователь, глядя куда-то мимо него.
– Можно узнать – что?
– Сейчас приведут одного человека – узнаешь! – Следователь окинул взглядом крышку стола, за которым сидел, будто видел его впервые. – А тебя, Алексей Иванович, передают другому следователю.
– Почему? Вы меня устраиваете.
– Потому что правды не хочешь говорить! Потому что слов человеческих не понимаешь! Вот почему! – зло бросил следователь, не по– доброму глянув на задержанного.
– Я вам рассказал всё, что знал.
– А про Москву ты ничего не забыл?
– Да не знаю я никакого Стаса и фамилию его услышал впервые от вас!
– Ну, да. То-то его охранники с дачи опознали тебя по фотографии.
– Ошиблись охранники. Или их об этом настойчиво попросили, – продолжал стоять на своём Алексей.
– Ага. Так ошиблись, что одного из них «замочили» два дня назад в поезде, когда он ехал из Москвы к нам сюда, на очную ставку с тобой. А второго, что не смог уверенно опознать тебя по фотографии, – прямо в Москве вчера среди бела дня. Заметь, он погиб через сутки после своего товарища!
– Как?
– А так! – почти крикнул следователь. Затем произнёс уже спокойнее: – Был застрелен из проезжавшего автомобиля, недалеко от отделения милиции, куда шёл по повестке следователя. Всё! Свидетелей нет. Так на какую организацию работаете, Алексей Иванович? – Следователь специально перешёл на «вы», сделав ударение на этом слове. Алексей не ответил. Он думал об Ольге. Никто, кроме неё не сделал бы этого для него. Значит, она не в Амстердаме. Почему она так рискует? Неужели всё-таки простила?
Следователь поднялся, прошёлся по комнате и остановился у зарешеченного окна. Недолго постояв, глядя на улицу, он повернулся к молчавшему Алексею.
– И какие ещё дела числятся за вашей организацией? Советую отвечать. Где хозяева? Кто руководит организацией здесь? Цели? Откуда поступают средства?..
Открылась дверь, и в комнату для допросов вошёл незнакомый мужчина, одетый «по гражданке». Следователь стоял у окна, лицом к двери, облокотившись на подоконник. Увидев вошедшего, двинулся к нему навстречу. Они поприветствовали друг друга рукопожатием, как старые знакомые. Сергей Иванович вернулся к окну. А вошедший сел на место следователя за стол и открыл лежащую перед ним тонкую папку с документами и тут же закрыл, быстро пробежав глазами по содержимому.
– Я ознакомился с твоим рапортом, Сергей, – сказал он, повернувшись к следователю. – В связи с открывшимися новыми обстоятельствами у прокуратуры возникли некоторые вопросы к гражданину Разанову. – Вошедший посмотрел на Алексея. – Вопрос первый: почему вы ничего не рассказали о посещении вами дачи гражданина Емельянинского Станислава Михайловича под Москвой.
«Значит, подключилась и прокуратура. Этот мужик оттуда… – определил Алексей. – Впрочем, какая теперь разница!».
Представитель прокуратуры замолчал, давая задержанному время на обдумывание ответа. Но Алексей уже не раз прокручивал в голове всевозможные диалоги, поэтому долго размышлять не стал:
– Я не знаю гражданина Емельянинского. И на даче у него никогда не был. Здесь какая-то ошибка.
Сидящий за столом снова взглянул на следователя: – Нет, ты посмотри, его задержали с оружием, как исполнителя, а он с нами в игры играет.
Затем он повернулся к Алексею:
– Ты теперь отсюда вообще не выйдешь, родной! И тебе лучше начать работать со следствием. Понимаешь?
– Я же никого не убил, – искренне удивился Алексей. – Меня принудили, но я не стрелял. Вы же знаете – всё прописано в моих показаниях. И сопротивления при задержании не оказывал.
– Отвертеться хочешь? – прокурорский работник нехорошо посмотрел на Алексея. – Следствие разберётся, кто и зачем организовал покушение на мужа твоей любовницы? Мы этого уважаемого гражданина, конечно, предупредили. Теперь за тебя боимся – ты нам тут живой ещё нужен.
– Спасибо. Умеете порадовать! – скривился в улыбке Алексей.
– А как ты хотел? И твой армейский опыт говорит сам за себя. Ты же снайпер, Алексей Иванович! Значит, опасен для общества.
– Я так не думаю.
– А мне, по большому счёту, плевать на то, что и как ты думаешь! – повысил голос сидящий за столом следователя. – Или ты называешь нам имена тех, кто стоит во главе вашей организации, или гниёшь здесь до конца своих дней. Правда, можешь до суда и не дожить.
– Да не знаю я никаких имён и никакой организации! – Алексей тоже стал раздражаться. – Сколько можно об этом говорить? Я давно уже не снайпер, а преуспевающий финансист!
– Кличка что ли у тебя такая – «финансист»? – ухмыльнулся сидящий за столом. – Ладно. Тогда скажи нам, финансист, кто такая эта красивая бабёнка, с которой ты летал в Москву?
– В Москву перед праздниками я летал со своей девушкой.
– Как её зовут?
– Я уже говорил – Ольга.
– Полное имя и фамилия!
– Ольга Николаевна Леонова.
– Ага. Ольга Леонова. Интересная личность.
Ведущий допрос открыл папку и достал оттуда фотографию. Полюбовавшись девушкой, он повернул фотографию к Алексею.
– Красивая женщина. И где она теперь?
– Не знаю. Мы поссорились. Она уехала. Куда – не знаю.
– Из-за чего поссорились?
– Ей сказали, что я встречаюсь с другой. Вы же всё сами знаете – в протоколе написано…
– Алексей Иванович, а вы вначале производили впечатление умного человека. Зачем вам понадобилась другая? – искренне удивился ведущий допрос, пожав плечами. – Если бы у меня была такая подруга, я бы про всех баб сразу забыл! Значит, не знаете, где она сейчас?
Не дожидаясь ответа, ведущий допрос нажал на кнопку вызова под крышкой стола. Дверь отворилась, и в комнату под охраной ввели худого невысокого мужчину в поношенном трико и майке. Его руки и плечи были испещрены синими татуировками. Конвой усадил доставленного на свободный стул, сам остался стоять на месте.
– Познакомьтесь – Коля Свищ, – представил сидящий за столом доставленного.
Алексей промолчал. Он видел этого мужчину впервые.
– Расскажи нам, Свищ, как пассажир из соседнего купе оказался у тебя? – без предисловий адресовал представитель прокуратуры вопрос арестованному.
Мужчина в трико заговорил. Алексей удивился, заслышав густой бас собеседника: как такое хлипкое, тщедушное тело могло выдавливать такой низкий звук?
– Почём я знаю, гражданин начальник! Я ж «в отключке» был. Я же рассказывал – не на мне этот жмур…
– Давай повторим всё с того места, как ты сел в поезд.
– Я чё и говорю! – оживился татуированный Свищ. – Поездочка, слышь, удалась ещё до того, как тронулся вагон. Только я занял своё законное место, согласно купленному билету, как тут вплывает в купе шикарная тёлка с такими формами! У меня аж слюнки потекли. Прямо, топ-модель из журнала! В натуре! Улыбка у неё – в тридцать два белых, как снег на вершине горы Арарат, зуба! А глазища – как два семафора, и в них – сплошной «зелёный»! «Здрасьте! – так кокетливо говорит. – Мы с вами, значит, будем – попутчики?». А у меня челюсть отвисла – ничего сказать не могу. «Ага!», – только головой киваю. А глазами всю её фигуру шмонаю. А ножищи-то! Стройнющие! Длиннющие!.. Ну, думаю, если повезёт, завязываю с блатной жизнью и ни на какую бабу больше не посмотрю, с такой-то тёлкой!
Алексей сразу понял, о ком идёт речь, и слушал, еле сдерживая желание двинуть этому приблатнённому по его наглой роже. А тот продолжал:
– Для таких случаев у меня всегда заготовлена бутылочка коньяку прозапас. «Выпьем, – говорю, – за знакомство?». Эта шикарная тёлка только рассмеялась. Вдарили по рюмашечке. Начали базар: кто, откуда и куда? Как звать? Натали… Я тоже представился. Накатили ещё по одной. Я её так аккуратненько рукой за коленку… Гляжу – без эмоций. Хотел, было, дверь на защёлку закрыть. А она томным голосом попросила чаю принести. А у меня-то всё внутри горит! Тушить надо! Побежал я за чаем к проводнику. Принёс два стакана. Дверь – на замок. И к ней! А она так томно: давай, мол, Коля, третью – за любовь. Я только к рюмке приложился – больше ничего не помню.
А на утро меня будит проводник, а за ним – ваши в форме. Показывают на окровавленный труп мужика на соседней койке и спрашивают, за что я его?
Не я, говорю! Только в сердце мужика торчит моя финка, а на ней мои пальчики…
Вот такая вот история.
– Взгляни-ка на фотографию, Свищ, – сидящий за столом протянул фото. – Узнаёшь?
– Она – красавица! – расплылся в довольной улыбке мужичок в наколках. – Только причёска другая. А так – она самая. Я её теперь из мильёна узнаю…
Задержанного увели. Вместо него в комнату для допросов вошёл незнакомый Алексею человек – коренастый, невысокого роста, с приплюснутым лицом боксёра и с сильными волосатыми руками.
– Прошу любить и жаловать! – Изобразил на лице улыбку сидящий за столом представитель прокуратуры. – Это ваш новый следователь со смешной фамилией Молчанов. Но у него-то как раз не молчат. Правда, многие навсегда теряют здоровье. Но не молчат.
– Вот это я понимаю – система в действии! – тихо проговорил Алексей, измеряя нового следователя взглядом.
– Вопрос, – продолжил сидящий за столом, возвращая фотографию в папку с документами, – почему ты, гражданин Разанов, водишь за нос следствие? Ты ведь преступник. И мы это докажем!
Он снова нехорошо посмотрел на сидящего напротив Алексея.
– Не убивал я никого! – вызывающе сверкнул глазами тот.
– Нервы побереги, Разанов, – холодно посоветовал новый следователь. – Не ты один у нас такой невинный. Все раскалываются.
Крепыш с волосатыми руками попытался улыбнуться. Но улыбка вышла более похожей на оскал крокодила.
На лице сидящего за столом недовольство сменилось озабоченностью.
– Вот тут всё идёт бумажная волокита, – понизив тон, будто извиняясь, произнёс он, указывая глазами на папку с бумагами. – Заступаются. Просят за тебя. Но будь уверен, Разанов, – я сделаю всё, что в моих силах, чтобы добыть твои признания. И все твои связи не помогут.
Пообещал и стал складывать документы в свой портфель.
– Я сейчас в прокуратуру. А ты, Алексей, подумай насчёт своего здоровья. Доброго следователя у тебя больше не будет. Теперь считай это моим последним предложением. А в случае чего… сам понимаешь – не обижайся!..
Не договорив, мужчина поднялся из-за стола и вышел не попрощавшись. Следом за ним направились старый и новый следователи, оставив дверь не плотно прикрытой.
– Этот гад должен во всём признаться! – донеслось до Алексея из коридора. – За это ты мне ответишь головой, Роман Николаевич!
– Понял я. – Это был голос нового следователя.
– И не разводи сантиментов. Не миндальничай. Сегодня главный вопрос – времени. И он стоит ребром – кто кого! Он – враг. А мы должны быть беспощадны к врагам! Он должен рассказать тебе всё! Ты понял?
– Понял. Разрешите применить жёсткие методы допроса?
– Ну, не очень там… По лицу не бить.
– Понимаю.
Новый следователь был груб и прямолинеен, как движущийся на скорости локомотив.
– Вы – наёмники – действуете все по классической схеме заказного убийства, – говорил он, словно Алексея уже признали преступником. – Вы ограничиваете следствию пространство для маневра: оружие одноразовое, перчатки тоже, средство от собак и так далее. Некоторые, типа тебя, даже машины с трупами сжигают. Но на этот раз прокольчик вышел, Алексей Иванович! – Следователь некрасиво рассмеялся. Его глухой смех походил на клёкот индюка. – Взяли мы тебя! Тёпленького. Скрутили на месте преступления! А ты, поганец, хотел убить двух уважаемых людей! Может быть, я что-то путаю? Это не так? Что молчишь, сволочь? Мы всё про тебя знаем, урод!
– Иногда молчание – лучший ответ. – Видя, как следователь распаляет сам себя, Алексей хоть и решил не поддаваться на провокацию, но не сдержался.
Следователь, подойдя ближе, противно оскалился в улыбке, обнажив жёлтые и крупные, как у бобра, передние зубы. Неожиданно, без предупреждения он коротко двинул крепким кулаком Алексея в грудь в районе сердца. Сердце, соскочив с ритма, сбило дыхание. Не хватило воздуха. Голова закружилась. Острая ноющая боль прошла по всему телу до кончиков пальцев рук и ног и вернулась обратно к сердцу. Алексей, глубоко вдохнув и сделав медленный выдох, перетерпел эту боль.
– Ты у меня ещё орать будешь, так орать будешь, моля о пощаде, что в штаны наложишь от страха и боли! Всё расскажешь! – раздражённо кричал над ухом следователь. – А потом я отдам тебя в камеру, где сидят братки того, на кого ты руку поднял, сука! Представь, что они с тобой сделают?
Угрозы не произвели на Алексея ни малейшего впечатления. Он думал совсем о другом. Пиджак на следователе был расстёгнут, и Алексей заметил красно-коричневую ручку пистолета, торчащую из стандартной наплечной кобуры. Он прикинул вариант: бросок, захват, удар ладонью в горло, и пистолет в руках. Но дальше уже придётся стрелять…
Но следователь, словно опытная легавая, глядя в глаза жертве, будто почуял неладное – вызвал охрану и приказал надеть на Алексея наручники. Ему завели руки за спину и застегнули.
– Итак, гражданин Разанов Алексей Иванович, – произнёс довольный Молчанов, – предлагаю тебе только поставить подпись. Протокольчик мы уже за тебя накатали – не поленились. Там всё – правда. Хочешь почитать?
– Сам писал, сам и подписывай! – снова не сдержался Алексей. Желание прибить беснующегося хама брало верх.
– Что-о?! – Следователь вскочил из-за стола, подбежал к сидящему на стуле Алексею, замахнулся, примеряясь ударить ребром ладони по шее. Алексей легко уклонился, резко вскочил на ноги и врезал мучителю ногой в пах. Тот согнулся, как старая бабка, закряхтел. Алексей, не раздумывая, нанёс удар коленом в лицо, как это делала Ольга, с оттяжкой, будто по мячу. Следователь, крякнув, отлетел к дальней стене кабинета, глухо упал, ударившись затылком о шершавую поверхность, и затих, закатив глаза.
Алексей, приложив усилие до хруста в суставах, вывел сцепленные наручниками за спиной руки вперёд, подошёл к пребывающему без сознания блюстителю закона, обыскал карманы.
Достав мобильный телефон, по памяти стал набирать кодовый номер. «Джокер!», – мысленно подбадривал он себя, нажимая цифры в нужном порядке.
– Дежурный по управлению слушает! – после первого гудка отозвалась трубка низким мужским голосом.
– Говорит «Каракурт», – словно отдавал рапорт командиру, чётко и раздельно произнёс Алексей. – Личный номер: 27458…
Он кружился на спине, отчаянно работая ногами, и закрывая руками лицо и грудь, среди яростного, осатанелого мата, среди сыпавшихся ударов обутых в тяжёлые твёрдые берцы ног и резиновых дубинок. Отворачивая от ударов лицо, краем зрения он видел оскаленные то ли в азарте, то ли в дикой ненависти лица охранников. Боли он почти не чувствовал. Но вот кто-то схватил его за руки, и он получил сильный удар в пах, от которого сжался в комок. Терпеть такую боль не было силы. Он закричал, вложив в срывающийся остервенелый крик всю боль и безысходность своего положения…
Не кровь изо рта и носа, а боль в паху не давала Алексею дышать, зажимая сердце и мозг тисками, заставляя кататься по полу под ударами жёстких ботинок и милицейских дубинок. Сознание стало мутиться. Алексей на мгновение успел перехватить глоток воздуха окровавленным ртом прежде, чем закрылись глаза…
Он перестал чувствовать своё тело, впал в состояние, где нет ни желаний, ни страхов – ничего, кроме покоя и умиротворения. Оказывается, физическая боль имеет предел, через который она не может идти дальше. Душа Алексей вырвалась за рамки плоти, перешла границы тела и воспарила над происходящим, над болью, перетекая во что-то лёгкое и светлое.
Последнее, что он помнил, – его перестали пинать…
Темнота. Тусклый свет. Открыв глаза в холодном карцере, он ничего не почувствовал. Ничего кроме боли. Сознание ещё туманилось. Алексей усилием воли попытался взять под контроль плывущие вокруг стены и потолок. Они остановились и приняли чёткие очертания, но гудящая голова не освободилась от сдавливающих её тяжёлых тисков. Алексей пошевелился, и боль, как удар молнии пронзила всё тело, заставив прикусить губу, чтобы не застонать. Он попытался сесть, но не смог сделать это с первого раза. Он сделал ещё одну попытку и не сдержал стона – болело всё. Впереди ещё не один допрос, – возникла откуда-то издалека, словно чуждая, отталкивающая мысль. Выдержу ли? Будь, что будет… И когда он подумал, что больше не выдержит, сдастся, потому что дошёл до собственного предела, пришло понимание, что если он подпишет бумаги, там, впереди его ждёт пустое пространство, где уже никогда не будет Ольги. Не будет ничего. Нет, он не станет ничего подписывать! Собрав всю силу воли, Алексей сел на нарах. После минутной слабости пришла уверенность, стоять до конца. И физическая боль понемногу отступила, освободив место странному и непривычному ощущению свободы, будто он сам воспарил над своим избитым телом. Теперь Алексей был готов вынести ещё один допрос…
