Текст книги "Рождение новой расы (СИ)"

Автор книги: Олег Дувакин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 2.4

Когда Линнея нервничала, она прибегала к старому, проверенному средству. Она расчесывала гребнем свои волосы, которые и без того были прямыми, как солнечные лучи, как нити паутины. Ощущение, как деревянные зубцы расправляют ее темные локоны, приносило успокоение. Она могла часами сидеть перед зеркалом, разглаживая волосы, любуясь их темным блеском, наслаждаясь их мягкостью. Иногда она делала паузы и рассматривала свой гребень. На нем не было ни единого волоска.

В детстве она часто расчесывала свою мать. Она делала это очень аккуратно, но на инструменте всегда оставались черные волоски. Первый раз Лин была сильно расстроена и просила у матери прощения.

– Мама, мамочка, прости, пожалуйста! У тебя такие красивые волосы, а я их все вырвала!

Тогда ее мать мило улыбалась и, прижав свою дочь к груди, целовала ее в темечко.

– Ну почему же сразу все? Смотри, как много осталось. – Женщина отстранила маленькую Лин от себя и провела рукой по волосам, что были темнее самой ночи. Лин восхищалась густыми волосами матери, доходившими той до лопаток. До тех пор, пока она не стала хозяйкой еще более шикарных локонов, доходивших до ягодиц.

Те времена Линнея вспоминала с брезгливостью и даже с отвращением. Она ненавидела себя ту, которой она была. Девчонкой, проливающей слезы. Тогда мысль, что она НЕ КТО-НИБУДЬ, еще не пустила корни в ее головку.

Есть множество разновидностей КОГО-НИБУДЬ или ТАКИХ КАК ВСЕ. Одни работают в поле, их жизнь – это сплошная круговерть из посева и сбора урожая. Они плодят детей, когда те вырастают, они сеют и жнут то же самое, что их родители. Другие – посмелее, они носят оружие и ходят в пограничье. Они даже могут показаться особенными, когда сжимают древко своего копья. Но эта иллюзия работает до того момента, пока они не встанут в строй. Любое построение, будь то колонна, шеренга, клин или каре, обезличивает солдат. Даже командиры не выглядят индивидуально. Командуя ТАКИМИ КАК ВСЕ, они все равно остаются из их числа.

Линнея слышала об иной жизни, той, что у нее отняли, когда она была совсем маленькой. Про женщин в дорогих платьях, чья кожа не знает рабочего загара. За ними ухаживают более представительные кавалеры, одетые не в лен и вторую кожу, а в шелка и сталь. Лин много читала про ту жизнь, про многочисленные правила, которые необходимо соблюдать, если хочешь оставаться на вершине. Лицемерие, вранье и готовность в любой момент вонзить нож в спину. Она бы справилась. Она бы забралась на самый верх и скинула оттуда того, кто отнял эту жизнь у ее родителей и у нее самой. Из-за негоона находится среди мужчин, носящих на своем теле одинаковое клеймо. И день назад один заклейменный пытался опустить ее на свой уровень…

Метка, которая дает вампиру право охотиться за жертвой, ставится на разные места, в зависимости от преступления и его тяжести. Вору на руку, у насильников – это ноги. Убийцам – грудь. Клятвопреступники – голова.

Жизнь меченого, как правило, длится недолго. Отбиваться от вампиров закон позволяет, только силы заведомо неравны. И если отбился от одного вампира, то следующей ночью жди весь выводок, с городничим во главе. За все время со дня судебной реформы было испробовано множество способов, дабы избавиться от проклятого клейма. Вырезать его ножом, жечь другое клеймо поверх вампирского, прибегать к помощи магов и колдунов. Последние брали за свои услуги приличные суммы, но пользы от них было не больше, чем больному цингой от настоя ромашки. Те преступники, что были посмелее, быстро сообразили, что единственное верное решение избавиться от метки – отрезать конечность, на которую она нанесена. Вору будет очень непросто красть без руки, как насильнику бежать за своей жертвой. Убийце и клятвопреступнику от нее не избавиться никак. Тем самым королева Элис вынуждала преступников наказывать себя еще раз. Решение было эффективным, но не без изъянов. Ветеран войны, потерявший в атаке кисть, переставал быть героем. И все смотрели на него как на негодяя.

Олаф Ларссон носил свою отметину на груди, аккурат меж сосков. Но выйдя на волю, он не захотел ждать расправы. Среди других осужденных, что вышли на свободу вместе с ним, он быстро проявил себя как волевой лидер. Но одной воли достаточно, чтобы достойно встретить смерть, его же новоиспеченная банда хотела жить. Тут была необходима гибкость ума. И Олафу она была присуща.

На границе с пограничьем было около двух сотен деревень. В каждой из которых староста выбирался в результате выборов местного населения. Когда Олаф и его банда явились в Грейсток, поселок был полупустой. Установить свои порядки было несложно. Закон на окраины пограничья доходил медленно и проявлялся лишь в ежегодной проверке Лесничего. Тому было абсолютно все равно, если кругом была бедность и царило беззаконие. Для него было важно не увидеть новых деревьев на опушке леса. Если пограничье не расширилось или расширилось незначительно, Лесничий уходил. Если же частокол из елей, сосен, дубов, берез, ив и ясеней отвоевал у Кирсхена новые территории, тогда Лесничий задерживался, и вот этого уже боялись все.

Поселившись в Грейстоке, Олаф вновь обрел спокойный сон, потому что вампиры сюда не хаживали, но, увы, ему приходилось работать. Его единственная обязанность перед королевой – никого ни пускать в пограничье! Ибо вошедший уже вряд ли сможет выйти. А умерев там, его душа не сможет выбраться. Она не станет звездой, чтобы высматривать божественное дитя с матерью Луной. Душа запутается в ветках, не найдя дороги наверх, смирится со своей судьбой и станет деревом. Душа прорастет с той стороны, откуда она пришла. Иными словами, пограничье расширялось. И расширялось в сторону Кирсхена, отвоевывая все новые территории.

Окружить такую огромную территорию каменной стеной было невозможно. Но поселения, состоящие из людей, каждый из которых от чего-то бежит… Это было хоть какое-то решение.

Линнея оттянула краешек кружевного лифа. На ее аппетитной груди прямо над соском красовался засос. То, что символизирует о принадлежности одному конкретному мужчине. МЕТКА!

Приступ гнева по своей внезапности мог сравниться с ударом отцовского кулака по столу. Все часы, что Лин расчесывала свои волосы, пошли насмарку. Она в ярости отбросила гребень в стену.

Да, ей нравились губы Варлеска, его ясные глаза и сильные руки. Только его руки стали позволять себе лишнее, губы стали настойчивее, а глаза смотрели на нее слишком по-хозяйски.

Они целовались не одну ночь, он водил руками ей по спине, запускал их в волосы. Он очень медленно и осторожно нарушал запреты, что были между дочерью господина и простым копейщиком. Когда он начал целовать ее шею, она была не против. Лин не возражала и тогда, когда он начал мять своими руками ее пышную грудь. Она даже не препятствовала ему, когда он начал ласкать ее губами. Но когда он больно задрал ей голову, вцепившись в волосы, и присосался к ее груди, как пиявка…

Она сразу же напомнила Варлеску, что для него она не Лин, а Линнея Ларссон. Молодой парень предполагал, что его действия встретят сопротивление, но то, что она ударит его коленкой между ног и расцарапает все лицо… Нет, к этому он не был готов. Застегивая свое одеяние, она смотрела на него глазами, полными звериной ненависти. Затем, не говоря ни слова, гордо удалилась в ночь. Он же не побежал за ней. Его храбрости хватало только на одну дорогу к зернохранилищу. Когда ночь еще не окончательно вступила в свои права и риск встретить ворона был минимальный.

На следующий день он извинился, и она назначила новое свидание, на которое изначально не собиралась приходить. Ей просто хотелось проучить Варлеска. Заставить его испытать страх перед черными птицами и не получить желаемого.

И сейчас, когда она осматривала засос на своей груди, она отчетливо понимала, что этого слишком мало. Никто не имеет права присваивать ее себе. Она НЕ КТО-НИБУДЬ!

В комнате Линнеи было очень душно, но открывать окна ночью было нельзя. ТАКИЕ КАК ВСЕ боялись воронов Корка. Тех, кто может покинуть пограничье и, выклевав глаза, унести душу в проклятый лес.

Подойдя к окну, Лин тоскливо посмотрела наверх. Какая сегодня была красивая луна! Каково ей уже столько лет смотреть на землю? Искать и не находить. Лин стремительно распахнула окна настежь, и если бы жители ближайших домов были хоть немного посмелее, они бы смогли созерцать из своих окон ее божественную красоту. Смотреть на нее снизу вверх, как им и было положено. Дом Ларссонов был самым высоким, а она жила на верхнем этаже. Для нее было важно быть выше и лучше во всем. Правда, еще одна женщина находилась на вершине незаслуженно.

– Дария! – голос Лин хоть и был мягким, но при этом холодным и требовательным. Почти сразу же можно было услышать, как маленькие шажочки из коридора становятся все громче.

– Да, госпожа. Что вы хоте… – Светловолосая девушка, что отворила дверь и заглянула внутрь, тут же сорвалась с места и рванула к окну. Она так резко закрыла оконную раму, что могло показаться, что стекло разобьется вдребезги.

Этот приступ паники очень рассмешил Линнею, она смеялась так, словно ее щекочут сразу несколькими перьями по пяткам. Но Дария не разделяла ее игривого настроения. Она, тяжело дыша от перенесенного ужаса, прислонилась лбом к окну. От ее глубокого дыхания окно запотело.

– Госпожа, ваш отец очень не обрадуется, если узнает, что вы впускаете в дом воронов.

– Но мы же ему не скажем? У него и так очень много хлопот. Дриада, орк, еще лесничий скоро явится. Давай не будем отвлекать его из-за моей маленькой шалости. – Линнея подошла к Дарии сзади и, положив руки ей на плечи, крепко прижалась к ее спине. По спине служанки побежали многочисленные мурашки. Отчасти потому что у Лин были неестественно холодные ладони, отчасти потому что Дария, как никто другой, знала о резких перепадах настроения своей госпожи. И как бы она осторожна себя с ней ни вела, любое случайное слово или взгляд может превратить ее в чудовище.

Лин положила свою голову Дарии на плечо и, смотря на луну, продолжила говорить. Та тоже подняла глаза и смотрела наверх, туда же, куда и Лин.

– Моя жизнь и так никогда мне не принадлежала. А как только у нас появилась эта Кайли, я и вовсе стала затворницей. Мне даже не позволили спуститься к Эриху, когда он был здесь, а ведь я так хотела.

– Ваш отец посчитал, что рядом с вашей красотой дриада померкнет. Это бы плохо отразилось на сделке, – молвила Дария то, что Линнея знала и так.

– Это отец, а разве ты так не считаешь? – Лин прижалась к служанке еще сильнее. Уголки ее губ опустились, изображая детскую обиду.

– Конечно считаю, госпожа. На свете еще не было женщины красивее, чем вы, – под конец голос Дарии предательски дрогнул. Она сделала пару глубоких вздохов, чтобы успокоиться.

– Если я красивее ее, тогда почему ее неустанно стерегут четверо воинов с собаками, даже ночью! А число моих телохранителей никогда не превышало двух. Почему за нее предлагают пятьдесят тысяч золотых аргенов, а ко мне никогда не пускают хоть мало-мальски состоятельных женихов? Ответь мне, Дария. – Лин повернула голову, стараясь заглянуть своей служанке в глаза. Та повернула подбородок ей навстречу, и когда их взгляды встретились, Дария произнесла таким ровным голосом, на который только была способна:

– Вы же не вещь, чтобы продавать вас, пускай и за дорого. И вы не дикое животное, что может убежать в лес. Да и нет за сотню миль от Грейстока ни одного жениха, достойного вас.

– Разве Эрих не был достойным? – Лин провела тонкими пальцами Дарии по подбородку.

– Мужчина, что способен купить дюжину таких деревень! Тот, которому служат десятки воинов и который вхож во многие влиятельные дома. Он однозначно не достоин. – Дария шла ва-банк. Откровенная лесть иногда действовала с точностью да наоборот, но сейчас она сработала как надо.

Лин провела большим пальцем по нижней губе Дарии, оттягивая ее вниз, что было видно белоснежные зубки. Две девушки выглядели контрастно. Дария была низенькой, Лин же, наоборот, высокой. Дария была худощавой, Ларссон обладала аппетитными формами. Волосы служанки были как тысячи солнечных лучиков. У госпожи – сплошное темное покрывало ночи. И сейчас свет не рассеивал мрак, но тьма поглощала солнце.

– Мне так скучно быть одной целыми днями. Посидишь со мной? Иначе мне не уснуть, – жалобно сказала Линнея. И хоть это звучало как вопрос, но выбора у девушки не было.

– Подними гребень, я хочу поухаживать за тобой. – Ларссон указала на прибор, что валялся у стены. Когда Дария вложила его в руки своей госпоже, та усадила ее на кровать, а сама, сев ей за спину, стала расчесывать светлые локоны.

– У тебя очень красивые волосы, моя дорогая Дария. Как тебе удается быть такой красивой, делая столько работы по дому? – проговорила Лин, разглаживая волосы, что были почти такими же длинными, как у нее самой.

– В мои годы быть красивой совсем не сложно, – ответила служанка, ровно держа голову.

Далее обе девушки молчали. Линнея расчесывала Дарию, не проронив ни слова, и лишь спустя несколько минут она прекратила свое занятие и посмотрела на гребень. В его деревянных зубьях сплелись несколько светлых волосков.

Уголки губ темноволосой расплылись в хищной улыбке.

– Как жаль, что любая красота со временем увядает. – Дария уже успела позабыть, о чем они говорили совсем недавно, поэтому для нее было еще большей неожиданностью, когда после сказанного ее госпожа впилась ей в шею губами. Из ее уст сорвался вздох удовольствия вперемешку со страхом. Откинув гребень, руки хозяйки стали гулять по животу и груди, время от времени останавливаясь на последних, сжимая их настолько сильно, насколько могли ее слабые пальцы.

– Госпожа… – произнесла Дария, но Линнея никак не отреагировала на это. Слово «госпожа» уже давно ее не радовало. Однажды Варлеск произнес то слово, которое заставило ее улыбнуться. Этот мальчишка даже не догадывался, что именно это слово дало ему доступ к ее груди, пускай и ненадолго.

Внезапно поцелуи Лин из страстных и грубых стали нежными и ласковыми. Руки больше не мяли плоть, а гладили подушечками пальцев.

– Любая красота увядает или приедается. Будь то цветок, работа мастера или женщина, – шептала она на ухо своей служанке, – но есть что-то, чья красота способна пережить не одно поколение. – Девушка поцеловала Дарию в мочку уха. – Спой мне колыбельную.

– Какую именно колыбельную вы хотите услышать? – молвила девушка, сжимая белоснежную простыню своими пальцами.

– Про Корка. Ту, что поют детям, живущим далеко отсюда.

Дария очень хорошо знала эту песню. В детстве она очень любила ее, а сам Корк казался ей скорее величественным, нежели враждебным. Но тогда она жила далеко от его угодий. Сейчас же ее взгляды сильно поменялись. Когда у Дарии появятся свои собственные дети, она ни за что не будет петь им эту песню.

– Хорошо, госпожа. Конечно, я спою для вас, – кивнула девушка и начала петь, пока Линнея покрывала поцелуями ее шею.

– Радость встречи и горечь потерь

Он унесет, лишь открой ему дверь.

Для ворона Корка окно распахни,

В дом свой и душу его пропусти.

У девушки был очень нежный и красивый голос, но на последней строчке он предательски сорвался. Линнея незамедлительно обозначила свое недовольство, превратив поцелуй в укус. От боли и неожиданности Дария перестала петь и выгнулась дугой, чем еще больше разозлила Линнею. Вцепившись в волосы на затылке, она дернула голову служанки назад. Проведя языком по щеке, она тихо прошептала на ушко:

– Я так никогда не усну. Давай еще раз с самого начала.

Дария начала петь с первых строчек, но на этот раз она пела громче. Это уже не было похоже на колыбельную, но звук собственного голоса придавал ей силы. Пока она пела, Лин все более страстно целовала ее шею. Каждый раз, когда Дария сбивалась, Лин впивалась в шею или плечо зубами. Четвертую строчку служанка пропела ровно, но Лин все равно укусила ее. Причем настолько сильно, что еще чуть-чуть и из раны бы пошла кровь.

– Почему ты дрожишь? Тебе не нравится? – прошептала Лин.

– Нет, мне очень приятно, госпожа. – Дария повернула голову к Лин, и они поцеловались, когда темноволосая отстранилась, служанка пропела еще одно четверостишие:

Все, что могло бы быть, тут же пройдет.

Прошлое станет внезапно не в счет.

Ярость пробьется зеленой иглой.

Нежность распустится мягкой листвой.

Лин положила руки на плечи и уложила Дарию на кровать, заняв позицию сверху. И снова ее поцелуи были нежны и даже трепетны. Темноволосая запустила свою руку под сорочку служанки, нащупывая небольшую, но красивую грудь. Она зажала стоящий сосок между большим и указательным пальцем и крутила его то в одну сторону, то в другую.

Дария тяжело дышала, в то время как дыхание Линнеи было ровным. Служанка тоже решила проявить некую активность, но не потому, что страстно желала Линнею. Просто она знала, что той по возможности лучше не давать инициативу. Она стала опускаться ниже, целуя Лин в шею. Той нравилась ее ласка, она даже пару раз глубоко вздохнула. Но когда Дария стала опускаться ниже, Лин оттолкнула ее от себя и со всей силы ударила ладонью по лицу. Звон от пощечины вибрировал в ушах, щека девушки горела, а к глазам подступали слезы, но она сдержалась и не заплакала. Дария не понимала, да уже и не пыталась понять, чем заслужила этот удар. Но для Лин, что смотрела на нее со злобой, все было очевидно. Продолжи Дария свои ласки, она бы увидела засос на ее груди. Она бы подумала, что Линнея Ларссон ТАКАЯ КАК ВСЕ! Этого нельзя было допустить ни в коем случае. Поэтому, как бы ей ни мешали ее одежды, она продолжит в них.

– Пой дальше, – повелела она служанке.

И та запела еще громче. Слово за словом, строчку за строчкой. Почти не сбиваясь, пока Линнея терзала ее плоть. Только когда Лин провела ладонью по внутренней стороне бедра и вонзилась в нее пальцами, та сорвалась на хрип.

– Зачем тебе счастье, любовь и душа?

Жить – неплохо, а смерть хороша!

Вместо того чтоб на землю смотреть,

Сам стань землею и прорасти вверх!

Линнея вынула из Дарии пальцы, но не успела та обрадоваться короткой передышке, как госпожа велела ей снять с себя всю одежду. И по голосу той было понятно, что медлить служанке не стоит. Та приподнялась и дрожащими руками стала развязывать многочисленные узелки и подвязки. Но стоило сорочке лишь оголить ее верхнюю часть тела, болтаясь на ягодицах, как Лин тут же уложила ее обратно, сев на нее сверху. Лин с безумным блеском в глазах смотрела на грудь и живот девушки. Засосы, следы от укусов, ожоги, синяки, как свежие, так и давнишние, уже пожелтевшие, неглубокие порезы от ножа. Сначала Лин просто оставляла на теле красные полосы, но с недавних пор она выводила ножом букву «Л». От вида многочисленных меток, что она оставила ранее на теле Дарии, ее соски затвердели и стали видны через одежду. Ни холодный ветер, что заглянул внутрь, когда она открыла окно, ни все предыдущие ласки девушки не смогли этого сделать. Но один вид увечий Дарии сделал свое дело. Если до этого Лин просто играла, то теперь она была по-настоящему возбуждена.

– Пой, – сказала она.

Дария закрыла глаза и пропела, почти закричала:

– Ворон, что вечно летает во тьме,

Выклюй глаза и оставь их себе!

В лапах своих их домой унеси.

В землю зарой и дай прорасти!

Пока девушка пела, Лин ее не трогала. Она лишь склонила голову так, что ее темные волосы упали вниз и стали щекотать служанке лицо. Когда та открыла глаза, то увидела, что взгляд Лин бегает по ее телу. Она искала еще целые места и обдумывала, какое «клеймо» будет гармонично смотреться со всеми остальными. Линнея была художницей, а тело Дарии – ее холст.

– Ты такая красивая, Дария. Я так тебя хочу. Пожалуйста, постарайся на этот раз все не испортить.

Служанка уже давно перестала умолять, унижаться и просить пощады. Знала, что так сделает только хуже. Но со слезами бороться она еще не научилась. Две слезинки покатились по румяным щекам и впитались в наволочку.

– Да, госпожа. Я постараюсь…

***

Когда Нортон вошел внутрь, Роло уже сидел на своем обычном месте и старался вырезать из обрубка дерева игрушку.

Нортон не заметил никаких изменений в его взгляде или жестах. А лишь недовольно бросил:

– Не мусори тут шибко.

Роло взглянул на немногочисленную стружку, что успел срезать, после чего ответил:

– Не волнуйся, я за собой подмету.

– Тогда ладно, – буркнул Нортон, усаживаясь за стол. Немного потупив взгляд, он решил, что можно проявить хоть какой-то интерес к намечающемуся счастью товарища, и спросил:

– Кого хочешь сделать?

– Лошадь. Если родится мальчик, вырежу к ней всадника. Будет играть в войну. Ну а если будет девочка, тогда смастерю вторую лошадку. Пусть скачут по лужку и разыгрывают дружбу и любовь.

– Лучше мальчик. Оно спокойнее. За них как-то меньше переживать приходится, – ответил Нортон. Но дальше разговор у них как-то не клеился. Посидев молча какое-то время, Нортон решил прилечь.

– Я вздремну, а ты это, посмотришь пока за ним. Да и на псов из окошка посматривай. А то какие-то они не такие, – сказал Нортон, усаживаясь на кровать. – И да, я бы на твоем месте выкинул эту игрушку. А то не конь получился, а урод.

Роло лишь кивнул в ответ. Ему было непросто унять дрожь в руках. Почему-то слова Стигги давили на него своей неизвестностью. Возможно, орк просто в очередной раз врет, а если нет? Что такого знает Нортон, чего ни в коем случае нельзя знать ему? Какая тайна была озвучена на глазах у орка?

Засыпал Нортон довольно быстро, почти мгновенно. Стоило ему повернуться на правый бок и закрыть глаза, как его сознание отключалось. Но Роло решил дождаться, пока тот захрапит, словно боевой рог. Выводило из себя еще то, что как только мужчина прилег, Стигга последовал его примеру и, отвернувшись от своих сторожей, лег на бок и свернулся калачиком.

Роло понимал, что если не выведает у орка, в чем дело, то уже не сможет спокойно спать. Не сможет смотреть тому же Нортону в глаза. Да и не только Нортону. Мало ли кто еще вовлечен в эту тайну!

Роло решил отложить нож в сторону. Подходить к клетке с оружием в руках было опасно. Вдруг орк захочет вырвать клинок и пырнуть самого Роло? Орк вполне мог оборвать его жизнь в качестве мести всему роду людскому. Его бы за это сильно избили, но не убили. Уж слишком он был важен для Олафа. Поэтому короткое лезвие осталось лежать на табуретке.

Роло аккуратно взял копье, что было прислонено к стене, и, стараясь не шуметь, стал приближаться к клетке. Копье было безопасным оружием, выхватить его через решетку было крайне трудно, и даже если Стигга завладеет им, у него нет места для замаха или броска.

Просунув древко копья между прутьев, мужчина пару раз тыкнул орка в плечо.

– Эй, Стигга. Ублюдок зеленый, я же знаю, ты не спишь!

Стигга перевернулся на спину, картинно потягиваясь, насколько ему позволяла его тюрьма.

– Я видел прекрасный сон. Мне снилось, будто я сражаю врагов на Колизее. Толпа приветствует меня радостным воем. Им нравится смотреть, как я убиваю людей. Они жаждут, чтобы я убил подобных им как можно больше.

– Ты не мог бы говорить тише, – раздраженно бросил Роло.

– Боишься, что Нортон проснется? – лукаво улыбнулся орк. – Понимаю твой страх. Если он захочет напасть, как ты будешь защищаться от него без копья? – Стигга дернулся и схватил своими тонкими пальцами за древко. Замешательство Роло было коротким, и Стигга не успел им воспользоваться. Здоровяк без особых усилий выдернул копье из зеленых рук. Правда, при этом по инерции он сделал пару шагов назад и снес табуретку, на которой сидел. Нож, звеня, отлетел к дальней стене.

Роло нервно посмотрел на Нортона. Тот подобно медведю перевернулся на другой бок. Мужчина не сводил с него глаз, пока тот снова не захрапел. И только убедившись, что Нортон спит, он с гневом посмотрел на орка. Тот уже сидел на пятой точке и улыбался, обнажая острые зубы.

– Ты же не думаешь, что я был серьезен? На кой мне твое копье? Замок им не вскроешь.

Мужчина подошел к восточной стене и поставил копье на то место, где оно было до этого. После чего, подойдя к клетке, присел на корточки так, чтобы его глаза были с орочьими на одном уровне.

– Клянусь, еще одна такая выходка, и я тебя все зубы пересчитаю!

– Не утруждайся, я тебе и так скажу, что у меня их сорок два.

– Хватит валять дурака. Ты прекрасно знаешь, что я хочу услышать! – Роло говорил шепотом, в отличие от орка. Из-за чего мужчина постоянно поглядывал в сторону спящего, не проснулся ли тот.

– Ах да, ты хочешь знать, какие слова обронили при мне, которые тебе знать не нужно. Сначала ты просишь секреты, потом хочешь узнать о моем народе, а теперь еще и это. Ты заставляешь гордого орка распинаться пред тобой, а взамен не даешь ему ничего. Я хочу плату.

– Никакой платы, сначала ты все мне расскажешь. А потом хоть ужрись моими грушами. И будь так добр, говори тише!

Стигга откинулся назад, так, что его спина уперлась в стальные прутья. Улыбка исчезла с его лица, и оно стало очень серьезным.

– Ты дважды обманул меня, человек. Но почему-то я верю тебе. Напряги уши и слушай внимательно. Эта история развернулась на моих глазах три дня назад, примерно в это же время.