Текст книги "День освобождения Сибири"

Автор книги: Олег Помозов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 71 страниц) [доступный отрывок для чтения: 29 страниц]

Совсем другая обстановка складывалась в те дни в Астрахановке, туда на протяжении 9-го, 10-го и 11 марта всё прибывали и прибывали свежие силы красногвардейцев из Владивостока, Читы и Хабаровска со своим вооружением и даже артиллерией. Плюс ко всему красным удалось сагитировать в свою пользу тот самый полк демобилизованных солдат, что находился на станции Белогорск. Военнослужащие данной воинской части, как и большинство российских пехотинцев, являлись выходцами, как правило, из крестьянского сословия, и им было конечно же далеко не всё равно то, что происходило в те дни вокруг них. Большевистское правительство реально даровало им под раздачу помещичьи земли и разрешило вернуться из казарм домой. И вот теперь какие-то там земцы пытались всё это якобы обратить вспять. Ан нет… Как видим, здесь достаточно простая арифметика, очень легко слагаемая и склоняемая на любую даже самую незатейливую левацкую агитацию. В итоге в Астрахановке собрались весьма внушительные силы, значительно превосходившие численностью своего личного состава вооруженные формирования земско-белогвардейской оппозиции.

Понимая, что чаша весов начинает медленно, но верно клониться в их сторону, большевики одиннадцатого марта предъявили противоборствующей стороне ультиматум: освободить из тюрем политических заключённых и во избежание напрасных жертв немедленно и без лишних проволочек сложить оружие. Однако из Благовещенска последовал категорический отказ выполнить оба этих требования. И тогда рано утром двенадцатого числа начался штурм города. Красные наступали тремя организованными колоннами, два отряда двигались из Астрахановки в направлении железнодорожного вокзала, где были сосредоточены основные силы обороняющихся повстанцев. Третья группа выдвинулась из деревни Владимировка и, продвигаясь по левому берегу Зеи, планировала захватить речной затон. Задуманную операцию ей удалось осуществить практически с ходу, после чего данная группа стала пробиваться сначала к центру города, а потом – к железнодорожному вокзалу на подмогу к своим товарищам.

К шести часам вечера этот главный и последний оплот вооруженной оппозиции также оказался в руках красных. А вскоре над Благовещенском стали сгущаться вечерние сумерки и практически уже прекратившие к тому времени сопротивление участники гамовского мятежа начали небольшими группами по льду Амура потихоньку перебираться на китайскую сторону – в город Сахалян. Он стал в последующие шесть месяцев приютом не только для военных, но и для многих гражданских лиц, не пожелавших оставаться в советском Благовещенске. Ушёл за границу вместе со всем своим немногочисленным казачьим отрядом и атаман Гамов, прихватив с собой, по официальным источникам, те самые 40 миллионов золотом, что хранились в местном отделении Госбанка. Вывезенные денежные средства, по заявлению атамана, он потом передал в Харбин в распоряжение российского управления КВЖД во главе с генералом Д.Л. Хорватом.

Прямо, что называется, «с корабля на бал» попал в те дни, вернувшийся из Петрограда, с заседаний распущенного Учредительного собрания (дорога заняла почти месяц) городской голова Алексеевский. Он тут же оказался в руках победивших большевиков, несколькими днями ранее захвативших Благовещенск и рыскавших по городу в поисках людей из числа своих непримиримых противников. Бывший теперь уже городской голова как нельзя лучше подходил, видимо, под эту самую категорию, поскольку сразу же был арестован и сопровождён в тюрьму, в которой пробыл до самого сентября 1918 г., пока его не освободили доблестные повстанческие части 1-го Средне-Сибирского и Чехословацкого корпусов при посредническом участии японских (надо признать, что оккупационных конечно же) войск.

Здесь, в Благовещенской тюрьме, между прочим, Александр Алексеевский и узнал спустя месяц после своего ареста о том, что сбылась, наконец, его заветная мечта: на территории Амурской области провозгласили образование автономной республики. Однако вот незадача: Амурская автономная республика оказалась представлена не в земском исполнении, как о том мечтал Алексеевский и его товарищи, а в советском, для них вряд ли каким-то образом вообще приемлемом. С 1 по 10 апреля в Благовещенске проходил съезд победителей, официально называвшийся «объединённый съезд Советов трудящихся и казачества Амурской области», на котором и было принято решение о создании Амурской трудовой социалистической республики в рамках РСФСР. Избранное чуть позже правительство республики (Совет народных комиссаров) возглавил Фёдор Никанорович Мухин.

Амурский совнарком сразу же после сформирования начал первым делом печатать свои собственные денежные знаки, прозванные в народе «мухинками»[274]274
  Примечательно, что на первых порах амурские большевики-автономисты использовали для изготовления денежных купюр несколько видоизменённые клише, заготовленные ещё в конце 1917 г. по распоряжению А.Н. Алексеевского, первым на основании решения Благовещенской городской думы начавшим печатать свои, родные, амурские разменные дензнаки достоинством в 1 и 3 рубля. Получается, что Мухин и Алексеевский были в определённом смысле два сапога пара, только вот из разных партий (в прямом и переносном смысле этого слова).


[Закрыть]. Они имели хождение, кстати, не только на территории Амурской республики, но и официально, с разрешения Хабаровска крайисполкома, по всему советскому Дальнему Востоку. В кругах дальневосточного общества, не симпатизировавших большевикам, правда, иногда злорадно подшучивали, вспоминая дореволюционное прошлое Мухина[275]275
  В 1908 г. Мухин, уже являясь к тому времени членом РСДРП(м), участвовал в сбыте поддельных денежных купюр, изготовлявшихся группой фальшивомонетчиков, проживавших некоторое время на его благовещенской квартире. Фёдора Мухина в 1917 г. даже исключили за это из местной меньшевистской организации РСДРП. Однако большевики в отличие от бывших коллег по объединённой партии восприняли тот давний проступок как необходимое зло во имя революции и приняли Мухина в ноябре того же года в свои сплочённые ряды.


[Закрыть] на предмет того, являются ли его деньги настоящими… А может быть – только бумажками, равными по цене конфетным фантикам? Но они ошибались, «мухинки» обеспечивались золотым запасом Амурского народного банка, опять в течение нескольких месяцев пополнившегося за счёт национализированных зейских приисков на несколько сот тысяч рублей[276]276
  С целью укрепления финансового положения советской власти в городе комиссар финансов Н. И. Кузнецов объявил об ограничении выдачи денег из банка до 150 руб. в неделю и потребовал сдать всё золото в Благовещенский банк как народное достояние. Последнее постановление «оправдывало» начавшуюся чуть позже конфискацию золота у зажиточной части населения


[Закрыть]. На эти средства, в частности, началось проведение целого рядя социальных реформ в области сельского хозяйства, народного образования, медицинского обслуживания и т. д.

В порубежном китайском Сахаляне потрёпанные выпавшими на их долю неудачами благовещенские земцы также не теряли времени даром. Ими было создано Бюро самоуправлений Амурской области, которое в силу имевшихся у него средств и возможностей начало готовиться к новому витку противостояния с советской властью, но только теперь уже в рамках общерегионального вооруженного выступления. Случилось оно, как мы уже не раз отмечали, летом

1918 г., в результате чего Благовещенск 18 сентября оказался полностью освобождён от красных. В тот же день Бюро самоуправлений переправилось через Амур в родной город (а за день до того то же самое тайно проделал и атаман Гамов со своими казаками) и провозгласило о восстановлении на территории Амурской области власти земского и городского самоуправлений. А вышедший из тюрьмы Александр Алексеевский вскоре возглавил её административные структуры.

В условиях полной административной неразберихи, царившей в те дни на Дальнем Востоке, когда за власть над регионом боролись сразу три правительства (П.В. Вологодского, Д.Л. Хорвата и П.Я. Дербера), Алексеевский, пока суд да дело, принял решение не подчиняться на первых порах ни одному из них, в связи с чем, провозгласил о создании (вернее о воссоздании теперь уже) автономной Амурской республики, только на этот раз уже немного другой ориентации: не советской – левой, а земско-эсеровской, то есть умеренно левой. Продержалось это новое-старое территориальное образование ещё ровно два месяца и прекратило своё существование 17 ноября 1918 г., в самый канун правоконсервативного колчаковского переворота, что тоже весьма символично, а может быть, даже и опосредованно.

2. «Царство» Семёнова

Теперь что касается истории с атаманом Семёновым, вернее её продолжения. Она имела целый ряд интересных особенностей, которым, как представляется, также необходимо уделить немного внимания. Мы уже рассказывали в начале нашей книги о том, что небольшой воинский контингент есаула Семёнова под названием Особый Маньчжурский отряд, с ноября 1917 г. дислоцировавшийся, собственно, на китайской станции Маньчжурия, в середине января 1918 г. предпринял первую попытку прорваться к узловой станции Карымская в Забайкалье (300 км на север от китайской границы), для того чтобы прервать железнодорожное сообщение Дальнего Востока с Сибирью, а также с европейской частью России, находившимися в тот период под властью большевиков. Эта попытка закончилась полным провалом. Однако надежд на скорый реванш атаман Семёнов не потерял, и в феврале его отряд сделал ещё несколько вооруженных вылазок в направлении станции Оловянная (200 км от китайской границы), но также определённых успехов не добился. В конце февраля большевистские части в составе нескольких красногвардейских подразделений, а также 1-го Аргунского казачьего полка под общим командованием левого эсера, бывшего прапорщика Лазо, нанесли семёновцам сокрушительное поражение и в начале марта вынудили их полностью очистить советскую территорию, выдворив за китайскую границу.

В тот же период у семёновцев возникли некоторые проблемы также и с китайскими властями, которые опасались того, что советские войска могут в погоне за разгромленными частями ОМО также перейти русско-китайскую границу и, не дай бог, как говорится, устроить экспорт пролетарской революции на сопредельную территорию. Особенно власти Поднебесной, а также представители других великих держав на Дальнем Востоке опасались вторжения частей Лазо в район КВЖД, на которую формально распространялась власть русской администрации и на которую вполне, таким образом, могли претендовать большевики. Была и ещё одна причина недовольства китайцев пребыванием Семёнова на их территории. Правительство этой страны очень беспокоили планы атамана по объединению бурятов и монголов в единую территориальную автономию с последующим вхождением её в состав России.

С целью предотвращения возможного экспорта революции китайское правительство заключило с представителями Центросибири договор, в соответствии с которым красные части не имели права вступать на территорию КВЖД, а китайские власти обязывались до 5 апреля 1918 г. включительно не допускать проникновения семёновских войск на советскую территорию. Почему было выбрано именно 5 апреля – станет вполне понятно, если внимательно присмотреться к ходу дальнейших событий. А именно: в тот день во Владивостоке высадились японский и английский воинские десанты. Формальным поводом для такой провокации (по-другому это и не назовёшь) стало нападение 4 апреля, то есть днём ранее, на одну из японских коммерческих контор банды уголовников, результатом чего стало убийство двух и ранение одного японского гражданина. Обвинив владивостокскую городскую милицию в связях с уголовными элементами и укрывательстве лиц, совершавших разбойные нападения, представители японского правительства во Владивостоке приняли решение собственными силами защитить своих сограждан от возможного насилия со стороны преступников.

На основании данного решения, официально никоим образом не согласованного не только с местными советским исполкомом, но даже с владивостокским городским самоуправлением, японский адмирал Като, командовавший соединением из двух крейсеров во Владивостокской бухте, отдал распоряжение двум ротам своего морского десанта с пулемётами высадиться в город[277]277
  На следующий день во Владивостоке высадились ещё 250 японских моряков. Этими силами был захвачен остров Русский его крепостные укрепления и артиллерийские батареи, а также казармы и военные склады.


[Закрыть] на территорию, заметьте, независимого государства и занять несколько объектов в тех районах, где компактно проживали японцы, под предлогом их охраны. В тот же день, но несколькими часами позже на российскую землю ступили точно также без какого-либо разрешения со стороны властей и английские десантники, правда немного в меньшем количестве – всего нескольких взводов (они взяли под охрану английское консульство), и тем не менее. Более того, только после полного завершения незаконной акции, явившейся, прямо скажем, едва ли закамуфлированной попыткой военной интервенции, японское консульство согласилось, наконец, принять делегацию Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов, и то только как частных лиц(!), но не как официальных представителей местной администрации. В то же время адмирал Като вполне официально посетил резиденцию городского головы и председателя областной земской управы с разъяснениями по поводу всего случившегося.

В ответ на это во второй половине дня 5 апреля Владивостокский исполком распорядился выставить по городу на всякий случай усиленные посты из числа военнослужащих местного гарнизона, параллельно которым стали курсировать по Владивостоку и японские военные патрули. К счастью, всё обошлось в тот день без нежелательных эксцессов, и возникший конфликт постепенно удалось уладить. Японский и английский десанты вернулись на свои корабли, и впоследствии обе противоборствующие стороны до самого июня месяца сходились только на футбольных полях, правда, японцы никакого участия в спортивных соревнованиях не принимали, зато английские и американские матросы, а также вскоре прибывшие из Сибири во Владивосток чехословацкие легионеры с удовольствием гоняли на освободившихся от снега полянах футбольный мяч. Российские спортсмены, к сожалению, по свидетельству местной печати, часто проигрывали, а вот сильнее всех оказывались в игровых баталиях, как правило, – нет, не родоначальники футбола, англичане, – а чехословаки.

И всё-таки, несмотря на весь этот вполне мирный антураж, дело с союзническим десантом оказалось достаточно серьёзным происшествием, на которое немедленно отреагировали и Центросибирь, и Московское большевистское правительство. Ленин в своих телеграммах тут же призвал красных сибиряков подготовить надёжный отпор возможной вооруженной интервенции и первым делом немедленно вывезти из Владивостока оружие, закупленное ещё царским правительством у союзников и находившееся до сих пор на военных складах[278]278
  Но не только оружие хранилось на владивостокских складах. Как сообщают нам местные газеты того времени, на начало июля 1918 г. в пакгаузах владивостокской таможни скопилось иностранных товаров общим весом в девять с половиной миллионов пудов (150 тысяч тонн), Начиная от металлов, автомобилей и другой техники и кончая продовольствием. После Октябрьской революции иностранцы прекратили растормаживать свои товары, боясь, что большевики просто конфискуют их после этого в пользу своей революции или, того хуже, передадут Германии.


[Закрыть]. В русле тех же самых профилактических мероприятий в связи с событиями во Владивостоке Центросибирь 17 апреля объявила на всей территории Сибири военное положение. На основании чего был окончательно запрещён выезд на восток (дальше Красноярска) демобилизованным офицерам; все офицерские общественные организации объявлялись закрытыми, а их имущество – подлежащим конфискации. В то же самое время военкоматы получили распоряжение провести поголовную регистрацию всех бывших «золотопогонников», проживавших на территории Сибири.

Оружие из Владивостока, однако, удалось вывезти не полностью, поскольку начавшиеся в конце апреля вскрытие и разлив рек парализовали на некоторое время движение по Транссибирской железнодорожной магистрали. Часть того оружия, кстати, было передано частям Сергея Лазо для ведения боевых действий на Даурском фронте. Даурским его прозвали потому, что около станции Даурия пролегала первая линия обороны в противостоянии с постоянно вторгавшимся на советскую территорию Особым Маньчжурским отрядом. Вывезенного из Владивостока оружия действительно оказалось не так уж и много: его, в частности, даже не хватило для того, чтобы в полной мере обеспечить формирующиеся войска Центросибири, для отражения, как полагали, готовящейся агрессии со стороны Антанты. Поэтому Николай Яковлев (председатель Сибирского совнаркома) в апреле запросил у

В.И. Ленина дополнительное вооружение и экипировку на 70 тысяч военнослужащих, а также денежную ссуду в размере нескольких миллионов рублей.

Теперь вернёмся непосредственно к Семёнову. Атаман со своим отрядом, усиленным японской артиллерией (15 тяжелых орудий)[279]279
  Кроме того японцы выдали Семёнову и большую денежную ссуду, некоторые источники называют сумму в 10 миллионов иен. На каких условиях инвестировались такие огромные средства – нам точно неизвестно, однако можно привести в связи с этим некоторые выдержки из показаний адмирала Колчака Иркутской следственной комиссии. Они свидетельствуют о том, в частности, что японцев никоим образом не интересовали деньги в качестве оплаты за их услуги русским «патриотам», им нужны были или особые экономические условия для их бизнеса на Дальнем Востоке, или, того чище, некоторые территориальные уступки со стороны России. Колчак весной 1918 г., находясь в Харбине, категорически отклонил такого рода предложения, в результате чего сразу же попал в немилость к японцам. Что касается Семёнов, то он, видимо, согласился на все условия, иначе бы деньги вряд ли получил, да ещё в таком большом количестве. Англичане и французы, кстати, выделили атаману гораздо менее значительные суммы на содержание его отряда. А вот правительство американских демократов, находившееся в тот период у власти в США, вообще не дало ни цента, сразу же заподозрив Семёнова в диктаторских устремлениях, а также в тесном сотрудничестве с японцами, становившимися уже тогда для американцев главными военно-политическими противниками в Азиатско-Тихоокеанском регионе.


[Закрыть] и батальоном японской пехоты в количестве 600 человек[280]280
  То, что японское воинское подразделение, формально «добровольческое», появилось в составе частей Семёнова и открыто воевало на его стороне, во многом объясняется тем фактом, что в это же самое время сибирские большевики стали привлекать в ряды Красной интернациональной гвардии венгров, австрийцев и чехов из состава бывших военнопленных Первой мировой войны, организовав, таким образом, как посчитали в странах антигерманского блока, своего рода дальневосточный германо-австрийский фронт, направленный против Японии и США, на тот момент пока союзников по антигерманской коалиции.


[Закрыть], а также китайскими наёмниками, оплаченными, по всей вероятности, деньгами союзников, вторгся в пределы советской территории именно 5 апреля (правда, сам Семёнов в своих воспоминаниях датирует данное событие седьмым числом), то есть ровно в тот день, когда на противоположной стороне Дальнего Востока высадились первые контингенты союзных оккупационных войск. Мятежный атаман предпринял тогда беспрецедентное по масштабам и количеству задействованных подразделений наступление, главной целью которого по-прежнему являлась узловая станция Карымская – захватить её и отрезать, таким образом, Дальний Восток от Читы и Иркутска. Два других направления апрельского наступления развивались: одно – к Троицкосавску и Верхнеудинску, второе – к Нерчинску. Этими тремя ударами штаб ОМО[281]281
  Его возглавлял тридцатипятилетний полковник Леонид Николаевич Скипетров, один из организаторов в декабре 1917 г. иркутского вооруженного антибольшевистского выступления, бежавшего после разгрома этого восстания на ст. Маньчжурия и там вступившего в отряд есаула Семёнова.


[Закрыть], сам Семёнов и его высокие покровители рассчитывали, если повезёт, полностью вытеснить красных из Забайкалья и в завершение всего занять, наконец, Читу, образовав здесь на освобождённой территории независимую (уж неизвестно от чего и от кого: то ли от советской России и большевиков, то ли вообще от России в целом) вотчину, под главенством, условно говоря, бело-желтой[282]282
  Семёнов никогда не скрывал, что он действует не только в русле русских имперских традиций, но и борется за права и интересы представителей так называемой желтой расы, намереваясь создать бурят-монгольское территориально-национальное объединение в рамках, по возможности, единого Российского государства. Данные намерения вызывали явные подозрения у китайских властей, опасавшихся того, что принадлежавшая им Внутренняя Монголия может объединиться с Внешней да ещё и уйти под протекторат России. Именно поэтому власти Поднебесной, как могли, препятствовали деятельности Семёнова, даже пытаясь поначалу разоружить его отряд, и только, так скажем, плотное покровительство Японии и других сверхдержав не позволило китайскому правительству расправиться с семёновцами. Ещё в русле панмонгольских (а может быть, и евразийских) устремлений забайкальского атамана можно отметить также то, что отличительные нарукавные нашивки военнослужащих ОМО были соответственно жёлтого цвета, и даже шинели кадетов Читинского военного училища, учреждённого в 1919 г. Семёновым, также шились из жёлтого сукна. Впрочем, надо отметить и тот факт, что желтыми издавна являлись полосы на шароварах, а также околыши фуражек забайкальских казаков.
  В равной степени, как китайцам не понравились эти панмонгольские идеи, точно так же они пришлись по душе японцам. В частности, данный вопрос курировал и очень тесно им занимался капитан Куроки (курировал Куроки, почти каламбур получается), сотрудник японской военной разведки, ещё в марте 1918 г. прибывший в расположение ОМО и не покидавший атамана Семёнова в течение двух лет, находясь при нём практически до самого его последнего дня пребывания у власти в Забайкалье. В феврале 1919 г. по инициативе Куроки в Чите созвали так называемую Даурскую конференцию с участием делегатов от бурят (которых представляли их национальные лидеры, уже знакомые нам по сибирским областным съездам: Э.-Д. Ринчино и Вампилун), от монголов, а также от забайкальского казачества в лице самого атамана и др. Целью конференции являлось создание на территории Забайкалья, а также Внутренней и Внешней Монголии панмонгольского государства под покровительством Японии. Задуманному, однако, так и не суждено было осуществиться в силу того, что в результате победоносных действий Красной армии в 1920 г. из Забайкалья оказались изгнанными не только Семёнов со своим войском, но и поддерживавшие его иностранцы.


[Закрыть] власти.

О том, насколько апрельское наступление частей Особого Маньчжурского отряда было серьёзным и опасным, свидетельствует хотя бы тот факт, что по приказу Сергея Лазо красные части, отступая, от безвыходности повредили Ононский железнодорожный мост, располагавшийся на подступах к станции Оловянная. Сапёры взорвали лишь один пролёт моста[283]283
  Спустя некоторое время во время майского половодья, по некоторым данным, пострадал ещё один пролёт («Сибирская жизнь», № 53 за 1918 г.), и в таком полуразрушенном виде мост простоял до осени 1918 г., пока за его починку не взялись сапёры из Чехословацкого корпуса.


[Закрыть], заложив около 750 килограммов динамита (здорово шарахнуло!), но и этого хватило для того, чтобы воспрепятствовать дальнейшему продвижению семёновских бронепоездов – главной ударной силы начавшегося наступления. Однако остановить кавалерийские и пехотные части Особого Маньчжурского отряда данное обстоятельство не смогло: успешно форсировав реку Онон, они сразу же стали продвигаться в глубь советской территории, отбросив войска Лазо аж до станции Адриановка, что находилась уже в непосредственной близости от Транссиба. В то же самое время в Чите случайно, при проведении операции по поимке уголовников, большевики обнаружили подпольную группу с оружием (4 пулемёта), готовившую в городе вооруженное восстание в поддержку наступления передовых частей забайкальского атамана.

В конце апреля на отвоёванной у красных ст. Борзя, первой деповской станции при движении от китайской границы, было объявлено о создании Временного Забайкальского правительства (ВЗП) в составе Г.М. Семёнова (председатель и главнокомандующий вооруженными силами), генерал-майора И.Ф. Шильникова (управляющий военно-административной частью) и С.А. Таскина (управляющий гражданской частью). В официальном заявлении для печати Забайкальское правительство, как указывают многочисленные комментаторы, провозгласило важнейшей своей задачей борьбу с Советами и большевизмом, за восстановление власти законно избранных органов как центрального, так и местного уровней. И в этом русле ВЗП положительно отозвалось, в частности, о сибирской автономии, а также высказалось за скорейший созыв Сибирского Учредительного собрания. Подлинного текста данного заявления нам, к сожалению, отыскать в источниках не удалось, однако мы можем привести перепечатку воззвания атамана Семёнова к жителям Забайкалья, опубликованную в газете «Алтай» (номер за 22 июня 1918 г.).

«Не погромы, насилие и расхищение чужого имущества несу я, а обеспечение личной и имущественной безопасности вашей. Не безвластие и анархию, а прочный правопорядок, основанный на законности и праве. Не контрреволюционер я, не подавлять отвоёванные народом свободы иду я, а восстановить, дабы мы могли назваться культурным и свободным государством, а не страной взбунтовавшихся рабов.

Я обещаю вам вместе с моим отрядом бороться за мечту многих поколений лучших людей нашей земли – за автономную Сибирь (выделено мной – О.П.). Я твёрдо верю, что не за горами Сибирское Учредительное собрание. Свободно избранное, оно выявит волю и ожидания сибиряков.

Открыто ещё раз заявляю, что не признаю власти народных комиссаров, ибо они самозванцы. Они насильственно разогнали Учредительное собрание, посадили в тюрьмы людей, своими делами и своей жизнью доказавших верность делу свободы, и штыками поддерживают эту власть. Чернь и подонки общества – вот их опора».

Судя по особенностям стиля данного воззвания, вполне очевидно, что составлял его сам атаман, однако над окончательной редакцией текста явно поработала, так скажем, чья-то более опытная в таких делах рука. Мы предполагаем, что ею являлась рука Сергея Таскина, в прошлом депутата Государственной думы II и IV созывов, члена Всероссийского Учредительного собрания, состоявшего ещё со времён Первой русской революции в партии конституционных демократов. Сергей Афанасьевич сам был родом из Забайкалья, происходил из семьи потомственного казачьего офицера, имел наследственное поместье в районе Александровского завода (Нерчинские рудники), то есть как нельзя лучше подходил на роль абсолютно надёжного политического консультанта в ставке мятежного казачьего атамана. Всё в воззвании Семёнова (читай: в декларации Временного Забайкальского правительства) выдержано как бы в демократическом духе, в строгом соответствии с программой кадетской партии и с заявлениями её харбинского филиала в лице Дальневосточного комитета защиты Родины и Учредительного собрания.

Но вернёмся к боевым действиям. К концу апреля 1918 г. положение красных стало настолько серьёзным, что на заседаниях военно-революционного штаба, срочно организованного в те дни в Чите, обсуждался даже вопрос об объявлении всеобщей воинской повинности на той части территории Забайкалья, что находилась ещё под контролем Советов. Однако после некоторого раздумья решили всё-таки пока ограничиться призывом лишь пяти военнообязанных возрастов из среды рабочих, крестьян, а также казаков забайкальских станиц. Плюс к этому весьма вовремя подоспела и помощь из Сибири[284]284
  Так, 19 марта из Омска на борьбу с Семёновым отправился первый красногвардейский отряд под командованием Ф.А. Лаврова. Он наполовину состоял из интернационалистов, бывших военнопленных. В Красноярске к этому отряду присоединилась большая группа рабочих в качестве пополнения для земляков, сражавшихся под командой Лазо ещё со времён декабрьского подавления вооруженного мятежа в Иркутске. Из Томска примерно в то же самое время направили на Даурский фронт добровольческий красногвардейский отряд под командованием В.А. Добро-хотова, а в начале мая – группу воинов-интернационалистов в количестве 350 человек с тремя пулемётами, под руководством венгра И. Ланьи.


[Закрыть], а также с Дальнего Востока. В частности, из Благовещенска на Даурский фронт прибыли со своими артиллерийскими орудиями и пулемётами те самые воинские подразделения Дальсовнаркома, которые совсем недавно помогали местным большевикам подавить гамовский мятеж.

По разным подсчётам, под началом главкома Лазо собралось к началу мая от 5 до 10 тысяч человек мобилизованных, а также добровольцев из состава красногвардейских пролетарских отрядов. Для лучшего управления такой теперь уже достаточно большой массой солдат и командиров, а также для более успешного и спланированного ведения боевых действий при главнокомандующем решили создать военно-полевой штаб, начальником которого был назначен двадцатисемилетний томский большевик Пётр Клавдиевич

Голиков. Опыта боевых действий, правда, он никакого не имел, зато являлся очень преданным делу пролетарской революции товарищем.

Атаман Семёнов на отвоёванной у Советов территории также провёл принудительную мобилизацию главным образом казачьего населения и довёл количественный состав ОМО, опять-таки по разным данным, до трёх-шести тысяч человек.[285]285
  Сам атаман приводил цифру в 5 тысяч солдат и офицеров («Русский восток», Чита, № 105 от 25 мая 1919 г.).


[Закрыть] И хотя по численности его части всё же несколько уступали войсковому соединению Лазо, однако в семёновских подразделениях имелось больше профессиональных военных, офицеров, казаков и просто рядового состава из числа бывших фронтовиков. Поэтому силы противников оказались примерно равны. Хватало в обеих войсковых группировках и проблем с дисциплиной. Так, в красных частях присутствовало достаточно большое количество анархистов[286]286
  Среди них такие весьма известные и колоритные личности, как двухметровый русский богатырь Ефрем Пережогин и кавказец Нестор Каландаришвили со своими отрядами.


[Закрыть] со своими извечными протестными принципами неподчинения системе единоначалия и субординации, встречались среди них и просто уголовники, занимавшиеся насилием и грабежами.

Семёнову же доставляли много хлопот весьма представительные в количественном отношении формирования кочевых народов, набранных в его отряд в качестве добровольцев-наёмников. То были буряты, монголы, харачины, славные рубаки, кстати, но для них в силу их этнических, религиозных и ментальных особенностей многие положения русского воинского устава являлись просто неприемлемыми. Да и китайцы (вроде бы вполне окультуренная в этом плане нация) также особой боевой дисциплиной не отличались и порой напрямую игнорировали приказы семёновского штаба[287]287
  Что же касается дисциплины и порядка на подконтрольных семёновским частям станциях Маньчжурия и Хайлар, а также некоторых других, то здесь, напротив, всё было до предела ужесточено и, в первую очередь, в плане выявления большевистских агентов, а также пресечения любой скрытой красной угрозы или даже агитации. Так, со слов известного нам уже Ивана Александровича Лаврова («Свободный край», Иркутск, № 114 за ноябрь 1918 г.), проезжавшего Забайкалье в феврале 1918 г., когда поезд после станции Карымская сворачивал на «семёновскую» ветку (Карымская-Даурия-Маньчжурия), настроение среди пассажиров поезда заметно менялось. Солдаты, ехавшие в первом и втором классе и часто без билетов, сразу притихали, ибо хорошо знали, что семёновцы на пограничной станции Маньчжурия особенно тщательно проверяют именно солдат, проводя среди них порой обыски, задержания и даже аресты. Последней станцией перед пограничным кордоном являлась Даурия. Здесь те, кто особенно боялся проверок, переходили в третий класс, а офицеры, напротив, возвращались в первый и второй и перед самой границей доставали, наконец, из потайных мест погоны со знаками отличия и прилаживали их на свои шинели.


[Закрыть].

Создав некоторое численное превосходство, войска Центросибири 8 мая перешли в контрнаступление. Время начала этой операции красными было выбрано не случайно, поскольку на 5 мая в тот год пришлась православная Пасха, и, по оперативным данным советской разведки, на период её празднования атаман Семёнов со своим ближайшим окружением выехал в Харбин и отмечал там, как все нормальные русские люди, святое Христово Воскресение. Данным обстоятельством, по всей видимости, как раз и воспользовался Лазо, чтобы атаковать подразделения ОМО на главном направлении. Красным в их наступлении помогали два бронепоезда, весьма быстро и качественно изготовленных специально для предстоящей операции в читинских железнодорожных мастерских. Под натиском такого грозного оружия и при поддержке мобильных кавалерийских групп красные сразу же опрокинули семёновцев и теперь сами погнали врага назад на китайскую территорию.

Вся операция заняла чуть меньше месяца, так что к концу мая семёновские части вновь оказались оттеснены к самой границе[288]288
  Они закрепились на русской пограничной станции Мациевская (ныне Забайкальская). Расположив несколько артиллерийских орудий на пятиглавой возвышенности Тавын-Тологой (по-другому: Атаманская сопка), господствовавшей над окружающей местностью, семёновцы очень удачно отбивали атаки красных, которые теперь уже без поддержки своих бронепоездов, застрявших на противоположном берегу Онона из-за повреждённого моста, не могли осуществлять успешные лобовые атаки. Мациевскую удалось взять лишь 27 июля.


[Закрыть]. И Сергей Лазо, оставив командование Даурским фронтом на своего заместителя Дмитрия Шилова, выехал сначала в Иркутск с отчётом об успешных боевых действиях, а потом в Красноярск, где проживал последние несколько лет, видимо, по личным делам. Однако начавшееся в те же дни вооруженное выступление Чехословацкого корпуса спутало все планы советского главкома. Надо заметить здесь, что мятеж иностранных легионеров начался именно в тот момент, когда поражение семёновских частей стало уже достаточно очевидным. Являлся ли данный факт чистым совпадением или всё-таки акцией, направленной на поддержку неудавшегося наступления отрядов ОМО?.. Трудно сказать, никаких документальных свидетельств на этот счёт мы, к сожалению, не смогли найти, и поэтому нам в очередной раз остаётся только предполагать, догадываться ну и кое-что самим домысливать, конечно.

Теперь, собственно, о главном. В завершении поначалу вполне успешного апрельского наступления, когда уже достаточно большая часть Забайкалья находилась в руках атамана Семёнова, он объявил о создании Временного Забайкальского правительства (ВЗП), продекларировав таким образом автономную обособленность подконтрольных ему территорий, свободных от влияния советской власти, но подотчётных власти Всероссийского и Сибирского учредительных собраний. Так он и объявил в своей официальной декларации. Однако, просуществовав чуть более месяца, это новое территориальное образование, претендовавшее на автономный республиканский статус (но прозванное в народе почему-то «царством» Семёнова), было к началу июня полностью ликвидировано вследствие успешного наступления войск Центросибири. Но спустя три месяца оно вновь возродилось, после того как части 1-го Средне-Сибирского и Чехословацкого корпусов полностью зачистили Забайкалье от власти большевиков. Воспользовавшись, что называется, плодами чужого ратного труда, придя, по сути, на всё готовое, отряды Семёнова в начале сентября 1918 г. заняли, наконец, вожделенную для них столицу Забайкалья – г. Читу.

Здесь, в отличие от освобождённого чуть позже Благовещенска никем и никогда официально не объявлялось о создании нового автономного территориального образования, однако семёновская вотчина, довольно самостоятельная в административном отношении единица, тем не менее, реально существовала и просуществовала так довольно долго – в течение более чем двух лет. Амурская же республика в её советском, а потом и земском варианте продержалась в общей сложности чуть более семи месяцев, после чего была ликвидирована усилиями сначала Сибирского, а потом Всероссийского правительства Уфимской директории ещё до колчаковского переворота. Семёновскую же вольницу не могли приструнить ни Сибирское правительство, ни Уфимская директория, ни даже верховный правитель адмирал Колчак. В чём же, спрашивается, причина такой количественной и качественной разницы?

А причина, на наш взгляд, достаточно проста. Во-первых, Амурская республика создавалась по инициативе главным образом членов правоэсеровской (правосоциалистической) партии, а также деятелями из числа земского и городского демократического по преимуществу самоуправления. Семёновская же территориальная, а по сути и политическая автономия являлась производной от военной диктатуры весьма и весьма консервативного толка, что, без сомнения, было зачтено ей в плюс некоторыми политическими кругами, имевшими порой решающее влияние в то время. Во-вторых, у читинских «автономистов» имелись достаточно сильные покровители в лице японских оккупационных частей, охранявших семёновскую вотчину, как зеницу ока. И это, собственно, и стало определяющим фактором. Даже адмиралу Колчаку, провозглашенному в ноябре 1918 г. верховным правителем всей России, не позволили навести в Забайкалье порядок, и посланная им в декабре того же года военная экспедиция, против нарушившего все рамки не только субординации, но и элементарного приличия Семёнова, не посмела под угрозой японского вмешательства двинуться дальше Иркутска.

Мнения по данному поводу, конечно, могут быть разные, однако заметим от себя, что забайкальская автономия в условиях уже по сути японского протектората явно попахивала политическим сепаратизмом. Как тут не вспомнить, а здраво рассудив, и понять опасения томской губернской администрации, а также горноалтайского русскоязычного населения в 1904 году, когда в разгар русско-японской войны возникло движение бурханистов и начал осуществлять проповедническую деятельность Чет Челпанов. Их сразу же окрестили в народе агитаторами за власть япона-царя, а глас народа, как известно, – глас божий. В общем, что называется, как в воду глядели люди; как только появилась такая возможность, япон-царь действительно пришёл и стал наводить порядки в свою пользу не в Горном Алтае, так в Забайкалье.

Весьма примечательно в этом смысле отношение Григория Потанина к вышеупомянутым событиям как 1904-го, так и 1918 гг. Если в первом случае сибирский патриарх встал на сторону алтайских инородцев и приложил все усилия к тому, чтобы оправдать деятельность Чета Челпанова и бурханистов в целом, с точки зрения защиты прав угнетённого народа, ищущего пути для развития собственного культурного и национального самосознания, то в 1918 г. он оценивал разворачивавшиеся события, начало которым положила высадка ограниченного контингента союзных войск во Владивостоке, уже однозначно с национально-патриотической точки зрения. Причём он привнёс в занятую им позицию, в силу своей безусловной гениальности, полностью идентичные с общенациональными и наши сибирские (автономистские, если угодно) правомочия. Вот текст его обращения к сибирякам, датируемый 8 апреля 1918 г.

«Сибирь в опасности. С востока в её пределы вступают иностранные войска. Они могут оказаться нашими союзниками, но могут также отнестись к нашим общественным интересам совершенно своекорыстно; это будет зависеть от того, как сибирское общество проявит себя в этот роковой момент. Предстанет ли перед ними Сибирь как живое тело, способное предъявить свои права на самоопределение, или, как мёртвая бессознательная масса, равнодушная к своим собственным правам и не претендующая на уважение к ним со стороны других. Будет совершенно естественно, если идущие с востока союзники, встретив в нас безгласную массу, не думающую о своих общественных интересах, решат нашу судьбу, преследуя только свои личные выгоды.