Текст книги "Ручная кладь (СИ)"

Автор книги: Нина Охард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Идите, четыре, – говорит врач, ставя оценку мне в книжку.

– За что? – я не то, что в ужасе, я просто вне себя от негодования, – за что – четыре?

– За то, что в жизни, вы никогда это не сделаете, – отвечает мне врач, отдавая мне книжку и указывая на дверь.

– А если сделаю, – говорю я с вызовом.

– Вы врач? – спрашивает он меня с не меньшим вызовом.

– Нет.

– Вот, ты себе ответила, а если сделаешь, – он переходит на ты и смотрит на меня с высокомерной улыбкой, – иди отсюда.

Я возвращаюсь на то место, где только что предавалась воспоминаниям, и мои глаза наполняются слезами.

А так все хорошо начиналось, думаю я. Я закончила третий курс Универа, который был самым интересным за все годы обучения, сдала сессию только с одной четверкой по политэкономии, и честно заработала повышенную стипендию. А в довершение всего еще и удачно выступила на соревнованиях по скалолазанию и получила путевку в альплагерь «Шхельда». Да и в лагере все так хорошо начиналось, у нас прекрасный инструктор, Миша, которому всего 25 лет и он сам питерский, потому в моем отделении еще двое ребят Ира и Коля, студенты из Питера, а Володя, тоже студент, но из Минска.

За размазыванием соплей по лицу меня застают наши питерские инструктора. Шурик, с которым мы едва знакомы, подходит и смотрит на меня удивленно:

– Что случилось?

Не прекращая плакать, я и говорю про четверку.

– Ну, ты даешь! Нашла тоже, о чем горевать. Это что, твоя самая большая проблема в жизни?

– Нет, конечно, просто мне обидно.

– Иди лучше, не светись с заплаканными глазами перед начальством, плакс в горах не любят, будешь часто плакать, спишут. А доктор, он просто ЧМО – и Шурик рассказывает истории про лагерного врача, от которых становится еще противнее. Выбора нет, я готовлю ребят к экзамену, они тоже получают свои четверки, и начинается наша счастливая пора.

Как же хорошо в горах с приятной компанией, когда нет грубости, окриков, когда вечером гитара и песни у костра, когда хорошая погода и красивые виды. Чтобы счастье было полным и вечным, нас увозят в соседнее ущелье, где под чутким Мишиным руководством, приправляемым словами «банзайте» и «голубчики» мы покоряем первые наши тройки – прекрасные и величественные пики МНР.

Двадцать дней смены – это так мало, когда вокруг тебя чудесные люди. Пролетает неделя, другая и уже смена подходит к концу, мы возвращается в лагерь. Несколько дней мы ходим неприкаянные и ждем, выпустят нас еще или не выпустят. О чудо! Нас выпускаю на тройку Чегет-Кара-Баши. Эта неприметная вершина, затерявшаяся среди прекрасных гор центрального Кавказа, не могла даже себе представить, какую роль сыграет в моей жизни, поделив ее красной чертой, на до и после.

Вечер до восхождения, был совершенно обычным, время пролетало незаметно за распитием чаев, сборами и песнями под гитару. Мы шумели, веселились и ни о чем не горевали. Немного испортил нам настроение Миша, сказав, что мы берем на пятерых семь веревок. Рюкзаки получились тяжелые, даже у нас с Ириной, хотя нам досталось только по одной веревке.

Вышли мы рано, и шли быстро, восхождение не показалось сложным, на вершину поднялись около 10 утра. Только погода нас не очень порадовала. Небо затянуло облаками, и полюбоваться красотами гор мы не смогли. Зато спели пару песен, перекусили и вдоволь нашутились и насмеялись. Нужно было спускаться. Миша закрепил дюльферную веревку, и, сказав нам с Володей спускаться последними, как самая техничная связка, быстро усвистал вниз. За ним спустилась Ирина, затем Коля, затем настала моя очередь. Я не стала никого задерживать, спустилась на веревку вниз, пристегнула самостраховку, отстегнула страховочную веревку, скрепила ее с дюльферной, и крикнула Володе:

– Дюльфер свободен.

Минута, две, три, тогда я не думала о времени, все было хорошо и шло по плану, не было никаких причин, чтобы что-то этот план могло нарушить.

Сверху раздался грохот падающих камней. Я вжалась, нет, я просто вросла в стену, потому что мимо меня с грохотом полетели камни.

– Камни, – крикнула я настолько громко, насколько хватило силы моих легких.

И наступила тишина.

– Володя, ты жив?

Тишина.

– Вова, – я кричу, разрывая свои легкие

– ова-ова –ова – отвечают мне горы и тишина. Пока я пребываю в растерянности и соображаю, что мне делать раздается Вовкин голос:

– Мне ногу оторвало.

Я отстегиваю самостраховку и лезу вверх. Нет, я не лезу, я бегу вверх по скалам. И даже не бегу, я лечу. Мои ноги догоняют руки, а глаза не успевают разглядеть быстро меняющийся рельеф. Вовка лежит в углублении скалы. Нет, нога на месте, просто все, что ниже колена, это штанина, заполненная месивом из осколков костей, связок, мяса и крови.

– Инвалид на всю жизнь.

Вовка смотрит на меня, в глазах и боль, и мольба, и вопрос одновременно.

Шок. Может полсекунды, может четверть. Я набираю воздух и кричу:

– Миша.

– иша-иша – отзываются горы.

«Господи, кто-нибудь помогите!» – стучит в висках. Секунда две три, – для меня проходит целая вечность, пока я стою и не могу пошевелиться, но эмоций так много и они настолько сильные, что внутри происходит взрыв, и я теряю способность что-то чувствовать вообще. Я снова превращаюсь в девочку, которая любит читать учебники и хорошо учится. Жгут. Мне нужно наложить жгут. Но жгута нет, у меня вообще ничего нет, ни аптечки, ни рации, ни каких либо медикаментов. Репшнур! Я отвязываю от себя репшнур и пытаюсь им затянуть ногу, чтобы остановить кровотечение. На склоне горы, под углом около 60 градусов, одной рукой и коленом придерживаясь за скалу, это нереально. Мысль приходит неожиданно быстро – закрутить. Туго завязать узел в таких условиях не получится, но веревку можно просто закрутить. Я вставляю в петлю карабин и закручиваю веревку. Все жгут есть. Нужно засечь время наложения. Аптечки нет. Значит только шина. У нас есть ледорубы, я прикручиваю сначала один, затем второй.

Вовка не плачет и даже не стонет, он лежит на спине отрешенно и смотрит вдаль. От потери крови его начинает знобить. У меня под пуховкой только тоненькая футболка, но выбора все равно нет, я снимаю ее и накрываю ею Вовку. Он смотрит на меня пустым взглядом и молчит.

– Вовка, держись, – я беру его за руку и сжимаю ее, но он отрицательно мотает головой и убирает руку.

– Не надо.

Я оглядываюсь вокруг. Не слышно ни голосов, ни шагов, ни даже ударов от падающих камней. Я осознаю весь ужас от собственной беспомощности. Передо мной лежит человек и истекает кровью, а я ничего, ничего не могу сделать. Все мои горести и страдания просто меркнут перед этим чувством полнейшей неспособности что-либо изменить или исправить. Я начинаю думать о том, что, возможно, камнями убило ребят, и я буду здесь сидеть до тех пор, пока Вовка не умрет. От холода, безвыходности и обреченности, я впадаю в состояние транса.

– Нина, что у вас случилось? – я поворачиваю голову, потому что слышу Мишкин голос.

Миша и Коля поднимаются к нам. «Господи, они живы». Я не отвечаю на Мишин вопрос, потому что он уже рядом и сам все видит. Мы смотрит друг на друга несколько секунд.

– Миша у тебя аптечка есть? – все, что мне сейчас нужно, это пару ампул и бинт.

Миша открывает рюкзак, и я вижу, как дрожат его руки.

– Миша, я сама, – я пытаюсь отобрать аптечку, потому что вижу, что он еще не отошел от шока. Миша достает ампулу коричневого цвета, и говорит:

– Это амнапон, я выпросил у нашего дока. У нас только одна ампула, нужно колоть в вену. Ты умеешь?

– Да, умею.

Я никогда не колола в вену, я просто видела, как это делали другие. Но сейчас я понимаю только одно, что «я должна», просто потому что больше некому. И потому, что это шанс. Это такой маленький робкий шажок наружу из этой страшной безнадеги, в которой мы все вдруг оказались. Я вспоминаю детство и Машу. Набираю лекарство в шприц, выдавливаю из него воздух, нахожу приличную вену, держу иголку под углом и медленно ввожу. В шпице появляется кровь, так же медленно ввожу лекарство. Все, теперь нужно пережать вену и вытащить иглу. Миша следит за моими руками и не комментирует. Он отдает мне аптечку, говоря:

– Бинт только один, больше наш док не дал, попробуй хоть как то замотать.

Одним бинтом действительно получается только «хоть как-то». Пока я бинтую ногу Мишка выходит на связь и вызывает спасателей.

– У нас открытый перелом голени, состояние удовлетворительное, начинаем своими силами спуск пострадавшего на перемычку.

Ждать, пока ребята поднимутся сюда, это безумие, нам нужно начинать спуск самим.

Самим, это значит, Коля тащит Вовку на себе, Миша делает станции, а я страхую, ухаживаю за Вовкой и помогаю Мишке и Коле.

Мы делаем из рюкзака что-то вроде переноски, сажаем в нее Вовку, и Коля тащит его на спине. Я вижу, как болтается его нога, и с нее капает кровь. Несмотря на все мои старания, повязка держится плохо. Вовка бледен и молчалив. От одной мысли, как ему сейчас больно, мне хочется самой выть.

Больше нет ни «банзаев», ни «голубчиков», мы вообще практически не разговариваем. Каждый молча делает то, что должен. Нам катастрофически не хватает рук. Мишка, как белка в колесе, мечется между мной и ребятами. Несмотря на все мои усилия, конструкция на ноге разбалтывается и нога кровоточит.

Вовка просит пить. Он белый, вялый, ни на что не жалуется. Пить, это первое, что он попросил за все это время. Воды у нас нет. Мы смотрим друг на друга в надежде хоть что-то придумать.

– Глюкоза! – Миша снимает рюкзак и достает аптечку, в ней три большие ампулы с глюкозой. Он осторожно разбивает ампулу и выливает ее содержимое Вовке в рот.

– Сладкая! – Вовка недовольно морщится, облизывая губы.

Вдруг Коля срывается с места и лезет вверх.

– Коля ты что! – мне страшно, потому что там достаточно круто.

– Помоги лучше, – отвечает он.

Он тянется вверх и достает с полки горсть снега. Я забираю у него из руки это сокровище и заворачиваю его в салфетку. Есть снег конечно нельзя, но можно им протирать Володе губы. Пока мы возимся с Володей, Миша готовит следующий спуск. Все повторяется, я снова вижу, как капает кровь с Вовкиной ноги, как болтаются мои ледорубы, и ругаю себя за кривые руки. Долго, как долго тянется время, восемь веревок спуска, всего триста метров до перемычки. На очередной полке я вижу Ирину. Она сидит, молча и отрешенно. Бинт! Я смотрю на ее колено и вижу, что оно замотано эластичным бинтом.

– Ира отдай бинт! – я кидаюсь к ней в ноги и она, понимая, в чем дело, тут же сматывает его.

Все, сейчас я сделаю нормальную шину. Я заматываю ледорубы эластичным бинтом и мысленно возношу хвалу Иркиному колену и тому, кто этот бинт изобрел. Даже Вовка чуть-чуть оживает и пытается пошутить:

– Не мучайся, – говорит он, – все равно, ногу отрежут.

Мы с Мишкой наперебой начинаем уверять, что это не так, и что все будет в порядке. В то, что все будет в порядке, я не верю. Я с ужасом думаю, что наркотиков больше нет, что Вовка потерял много крови и что спасателей внизу не видно. Но выбора у нас все равно нет. Миша готовит очередной спуск, я колю Вовке оставшийся новокаин выше места перелома. Ира бережно накрывает Володю своей пуховкой. Его знобит. Но у нас нет не только чаю, даже воды.

Мы уже спускаем Вовку несколько часов. Наконец я замечаю, что на перемычку подходят спасатели. Среди первых двух подошедших я узнаю Шурика.

Еще одна веревка и мы на перемычке. Здесь нас ждет врач КСП. Я говорю врачу, что было сделано, он задает вопросы.

Удивленно спрашивает, почему так наложила жгут. Я не могу сказать: «так получилось» и говорю какую-то ерунду. Он накладывает настоящий жгут вместо моей веревки, заменяет ледорубы настоящей шиной, колет наркотики.

Я, как зачарованная, смотрю за его руками, как он быстро и ловко все делает. Мне стыдно за себя и завидно, что я так не умею.

Вовка снова просит пить, и ребята поят его теплым чаем из термоса. Они уже собрали ладью для спуска и торопят доктора.

Доктор с помощью ребят перекладывает Вовку в ладью, и вызывает по рации лагерь, сообщает, что начинается спуск пострадавшего и что состояние тяжелое. В этот момент я смотрю на Вовку, и наши взгляды встречаются. «Прощай», – говорит он мне одними глазами. Он бледен и его черты заострились. От слов доктора он совершенно сникает. Он перестает бороться за жизнь, на лице появляется выражение безразличия. Мне становится страшно. Я осознаю, что ничего не смогла толком сделать, и чувствую себя моральным уродом.

Ребята хватают ладью и бегут по тропе вдоль ледника вниз. Доктор собирает аптечку, прощается и бежит за ребятами.

Только сейчас я понимаю, как я устала. Мне тоже нужно догонять своих. Я делаю несколько шагов по снегу, но тут же падаю. Ноги меня не слушаются, поэтому я сажусь на рюкзак и еду по леднику вниз. Надев пуховку, под лучами вышедшего из-за туч солнца я согреваюсь, становится спокойнее и легче.

Вскоре я вижу Мишу и Иру, они тоже меня видят, кричат и машут руками, но я не могу разобрать слов. Сейчас, я вас догоню, я разгоняюсь и…

– Бершру-уууу-нд – когда я это слышу, я уже осознаю, что ледник подо мной резко обрывается, и я лечу вниз.

– Мы же тебе кричали, – они вытаскивают меня из снега, и помогают отряхнуться. Хорошо, что начало июля и на леднике много снега. Я встаю на ноги и подхожу к краю трещины. Она достаточна большая и глубокая. Я встаю на самый край и смотрю вниз. Подо мной, изгибаясь, уходит в глубину, стена голубого льда. «М-да» – говорю я себе, понимая, что все еще в горах, и расслабляться рано. Мы уходим с ледника на тропу. Без сил, эмоций и желаний спускаемся в лагерь.

Здесь нам предстоит еще одно испытание. После ужина нас собирают на разбор.

Мне говорят слова восхищения, утверждая, что всегда будут рады меня видеть в этом лагере. Я слушаю эту патетическую речь с легкой иронией. Я прекрасно знаю цену словам. Да и волнует меня сейчас совершенно другое. Что там с Вовкой? Мы идем в канцелярию и звоним в больницу. Там долго не берут трубку, но, наконец, женский голос отвечает, что все нормально, Володю прооперировали с ним все в порядке.

– А нога?

– Ногу ампутировали, – она говорит тоном, как будто ничего не случилось у нас светская беседа и мы просто перебрасываемся парой ничего не значащих фраз.

У меня по лицу текут слезы, я теряю способность говорить и двигаться.

Я ложусь спать и от усталости мгновенно засыпаю. Но как только я погружаюсь в сон, все возвращается: я снова бегу вверх по скале, и снова Вовка мне говорит:

– Инвалид на всю жизнь.

Я просыпаюсь. Лежу с открытыми глазами, снова засыпаю, но все опять повторяется, и еще раз, и еще. Я уже боюсь закрывать глаза. Я смотрю в темноту и прислушиваюсь.

Уже поздно, не слышно голосов и не видно людей, слышно только как стрекочут цикады.

Я одеваюсь и выхожу на улицу. Все спят, и я осторожно бреду по лагерю. Вокруг тихая прекрасная звездная ночь, такая же, как была вчера и, наверное, такая же, как будет завтра. Ничего не изменилось в этом мире, кроме меня. Неожиданно я вижу еще одну темную фигуру, она приближается ко мне и зовет меня по имени.

Это Миша.

– Не спится?

Миша садится на лестничную ступеньку, я пристраиваюсь рядом. Мы сидим молча, каждый думает о своем. Неожиданно Миша нарушает тишину.

– Это я во всем виноват, говорит он, – я не должен был вас оставлять.

– Тогда бы эта балда убила тебя, и мы остались без рации и аптечки, – возражаю я.

– Мне было бы все равно, – говорит он.

– А мне нет. Ты представляешь, что это такое: сидеть и смотреть, как кто-то истекает кровью, не имея возможности помочь?

Миша не слушает меня, он думает, что он во всем виноват.

Я вижу, как из темноты отделяются две фигуры и движутся в нашу сторону. В одной я узнаю Шурика. Вторая – девушка, которую он провожает. Шурик прощается с девушкой и подходит к нам.

– Вы что тут полуночничаете? – удивленно спрашивает он и подсаживается рядом.

Разглядев меня, продолжает:

– Что опять четверку по медицине оплакиваешь?

Я впервые за долгое время улыбаюсь. Да, действительно, я же сидела здесь, рыдала по поводу четверки!

– Кстати, врач обещал, если я все сделаю правильно, на пятерку исправить, а не исправил – добавляю я.

– Хочешь, я завтра подойду к нему и заставлю исправить? – предлагает Шурик.

Я смотрю на Сашку с выражением полного недоумения:

– Зачем, что это изменит?

Мы сидим молча, каждый думает о своем.

– Нельзя брать на себя вину за все катаклизмы мира, – спокойно продолжает Шурик, – горы есть горы, здесь всегда что-то случается, к этому нужно привыкнуть.

Я понимаю, о чем он говорит, просто я не могу заставить себя не чувствовать. Объяснить Шурику я это не могу. Мы прощаемся, и я возвращаюсь досматривать свои кошмарные сны.

Утро не приносит облегчения, но тем не менее я превращаюсь в героиню дня. Ко мне подходят незнакомые люди, здороваются, просят мой адрес и телефон, задают идиотские вопросы. Я помимо собственной воли становлюсь центром вселенной, мне неловко, стыдно, и я не знаю, куда от этого спрятаться. Я пытаюсь недоуменно вопрошать, что я такого совершила героического, с чего вдруг весь этот сыр-бор? Я не сделала ничего особенного, только то, что было нужно и возможно. В ответ слышу, что большинство людей это не делают. Меня это не утешает и не успокаивает.

В надежде спрятаться от всей этой суматохи, я снова прихожу в комнату к инструкторам. Они собираются на сборы. Завтра утром выезд.

– Мишка, давай возьмем Нинку с собой на сборы, предлагает Шурик, – хорошая девчонка.

– Я – за, – одобрительно кивает головой Миша.

Я смеюсь. Я знаю, что это шутка. Взять человека на сборы, где все посчитано, и число участников равно числу продовольствия и снаряжения, они не могут. Да я и не хочу. Я всю жизнь покоряла вершины, стремилась быть лучше, сильнее, умнее. И вдруг оказалось, что всего, что я знаю и умею недостаточно. Может, я просто стремилась не туда и делала не то? Может больше не нужно никаких вершин?

– До Тернауза можно я с вами проеду? – спрашиваю я, – хочу к Володе в больницу зайти.

– Конечно, – отвечают мне хором. – Собирайся, в шесть уезжаем.

В шесть утра мы закидываем рюкзаки в машину и садимся. Начальник учебной части каждому жмет руку, благодарит и приглашает приезжать еще. Машина выезжает за ворота лагеря и перед нами открывается потрясающая панорама. Первые лучи солнца заливают золотом снежные шапки гор. Я узнаю Ушбу, Шхельду, Дангуз-Арун, Накру и затерявшуюся в их величественной красоте, невысокую вершину, Чегет-Кара-Баши, так изменившую мою жизнь.

Женская проза

Тень

Ссутулившись под весом тяжелых сумок с продуктами, мужчина остановился отдышаться, не дойдя двух пролетов до своей квартиры. Блеклая лампочка, затянутая нелепым пыльным плафоном, плохо освещала грязный, полутемный подъезд. Мужчина тяжело дышал, опираясь на подоконник и рассеянно глядя в окно. В глазах потемнело, и странные черные тени заплясали вокруг отражений в стекле. Лучи света от лампочки и уличных фонарей освещали часть стены, образуя причудливый силуэт. Вдруг тень отделилась от стены и сделала пару шагов вперед.

– Привет Тёма, – сказала она.

Мужчина вздрогнул и обернулся.

– Ты?

Он посмотрел на тень изумленным взглядом и выронил сумки.

– Да, я. Тебе помочь?

Тень сбежала по лестнице, ловко подхватила одной рукой сумки и протянула другую Тёме.

– Нет, что ты, дома жена, – испугано прошептал мужчина, отдергивая руку.

– Да ладно, – тень рассмеялась, – когда это она нам с тобой мешала? Небось по-прежнему со своими форумскими придурками чатится?

Артём смутился, глупо улыбнулся и повел плечами.

Тень ловко подхватила его за талию и, пробежав по стене, быстро подняла к дверям квартиры.

Мужчина открыл дверь и осторожно заглянул внутрь. В полутемной прихожей было тихо. Он воровато посмотрел по сторонам.

– По-прежнему боишься даже собственной тени? – раздался смех за спиной.

Артём покраснел, оглянулся и уже собирался возразить. Вслед за лучом света, тень скользнула по стене, пробежала по полу квартиры и скрылась за дверями кухни. Тёма разулся и на цыпочках последовал за ней.

Он щелкнул выключателем, внутренне надеясь, что тень исчезнет, но она уже расселась на подоконнике, поджав острые колени к подбородку.

–Обожаю широкие подоконники, – сказала тень, с улыбкой наблюдая, как он убирает продукты, – Как твои дела?

Артём неопределенно пожал плечами.

– Нормально.

– Жена так и не работает?

– Нет. Дочка вышла замуж, если родит внуков, жена будет помогать.

– Понятно, – ехидно сказала тень.

Артём стоял посередине кухни, глупо улыбаясь, и сильное почти забытое чувство снова вспыхнуло в его груди.

–Знаешь, я так рад тебя видеть, – он подошел к окну и попытался взять тень за лодыжку. Тень выскользнула из-под руки, и кисть сжала массивный деревянный подоконник.

– Ты лучшее, что было со мной в этой жизни, – сказал Тёма, натянуто улыбаясь, стукнувшись лбом в стекло.

– Соболезную, – ответила тень и поцеловала его в макушку.

– В смысле? – Артём поднял голову и посмотрел ей в глаза.

– В смысле, что я бы не хотела себе такой жизни.

–А как ты живешь? – поинтересовался Артём.

– В раздумьях, не украсить ли собой еще одну жизнь, – смеясь, ответила тень.

– Посмотри на себя, с тебя уже пыль сыпется, – шутливым тоном, добавил Артём.

–Он меня моложе на десять лет, – добавила тень,– и с ним ничего подобного еще не случалось.

Артём перестал улыбаться.

– Ты сошла с ума! Ты хочешь сломать человеку жизнь?

– Не жизнь и была. Кстати, почему сразу сломать, может починить?

–Ты собираешься выйти за него замуж?

– Не могу, я замужем.

– Это в который раз? – возмущенно спросил Артём.

– В очередной, – язвительно ответила тень.

– Зачем тогда он тебе нужен?

– Не он мне, я ему нужна. Ему хочется любить, а я на эту роль идеально подхожу.

Артём тяжело вздохнул и тихо произнес:

– Ты все такая же.

– Какая? – кокетливо спросила тень.

– Неугомонная.

Дверь распахнулась и на кухню зашла жена Артёма. Порыв ветра заиграл плафоном и занавесками и сдул тень с подоконника.

Женщина подошла к холодильнику открыла дверцу и постояла в задумчивости, рассматривая содержимое. Затем выложила колбасу на стол и принялась нарезать на кусочки.

Артём по привычке хотел накричать, возмутиться, потребовать ужин, но голос не слушался, и он только беззвучно шевелил губами. Пытаясь справиться с внезапно охватившим бессилием, он встал и подошел к жене вплотную. Жена, не замечая его присутствия, прошла насквозь, убрав оставшийся кусок обратно. Артём остолбенел от неожиданности и вдруг вспомнил: «Я умер, умер, меня уже нет!». Жена еще раз прошла сквозь него, хлопнула дверью создав сквозняк, который вышвырнул Тёму за окно.

Потрясенный воспоминанием, Артём, молча, пролетал над городом, заглядывая в окна домов. Ничего не изменилось в этом мире с момента его смерти, жизнь продолжалась. Люди смеялись, плакали, ссорились, ужинали, смотрели кино. Тёма уже собрался полететь под фонарь и раствориться в лучах, как вдруг увидел его. Он узнал его сразу. Счастливый взгляд мужчины был устремлен в монитор, но в глаза не читали текст на экране, в них отражалась тень. Тёма сразу узнал эту улыбку и этот взгляд. «О, несчастный! – подумал он, – ведь она поиграет и бросит тебя. И ты тоже превратишься в тень. Безликую, безмолвную тень из ее прошлого». Артём зашел в комнату и подошел к мужчине.

–Думаешь о ней? – спросил Артём.

Мужчина вздрогнул и огляделся.

–Она поиграет и бросит тебя, – продолжил Тёма, – ты для нее просто игра. Один из многих. А ты будешь страдать мучиться, не находить себе места.

Внезапно острая боль пронзила Артёму сердце. Он замер и, набрав в легкие воздуха, стоял, не в силах пошевелиться. «Это инфаркт? Как болит сердце!», – подумал он. Но тут же другая мысль пронзила мозг: «У меня уже был инфаркт. Это не моя боль!»

Он посмотрел на мужчину и увидел его побелевшее, покрывшееся испариной лицо.

–Тебе нужно лечь, – закричал Тёма, – пойдем, я помогу.

–Я сам, – ответил мужчина и, опираясь, локтями на стол, пересел на диван.

–Ляг, – Тёма потянул его за ноги. Заставляя принять горизонтальное положение. – Вот ведь угораздило тебя, ворчал он, подкладывая под голову подушку.

–Спасибо, мне уже легче, – сказал мужчина и вытер со лба испарину.

Он закрыл глаза и кисло улыбнулся.

Артём сидел рядом и смотрел, как мужчина медленно возвращается к жизни. Хотелось заглянуть в душу, прочесть мысли. Глаза были закрыты, и читать по ним Тёма не мог, поэтому растворился в воздухе и осторожно проник мужчине в мысли.

«Конечно, снова она», – ухмыльнулся Артём, узнавая знакомый силуэт. «Слишком хороша», – критически подумал Тёма, решив, что в мечтах мужчина ее несколько приукрасил. Тень улыбалась, смеялась, шутила. Мужчина держал ее за руку, смотря влюбленными глазами. Артёму захотелось послушать, о чем она говорит, и он подошел, расцепил руки влюбленных и встал между ними. Конечно все по старому: она рассказывала смешные истории, частично беря сюжеты из жизни, частично сочиняя на ходу. Тёме вдруг стало легко и хорошо, словно они никогда не расставались. Он шел рядом, смеялся, и счастье медленно заполняло душу, унося в прошлое, заставляя забыть о заботах, проблемах и разделяющем их временном пространстве.

Вдруг она остановилась и посмотрела на Артёма. Он замер. Тень перестала улыбаться. Приблизилась к нему, заглянула в глаза и прошла насквозь.

Артём обернулся и зажмурился: ревность впилась в его душу. Тот другой обнимал ее, целуя в губы. Комок подступил к горлу, и Артём почувствовал, как капли коснулись его щек. Вот они уже застучали по полу, по стеклу. Мужчина встал и подошел к окну, закрывая раму. Тёма побежал следом, проскользнув между рук, выскочил наружу. Сильный порыв ветра прибил его к стеклу, и он медленно пополз вниз, растворяясь в каплях дождя.

Боль

«Болит только у себя»

Она уже не боялась смерти. Смерть казалась просто избавлением от нескончаемой и невыносимой боли, которую было невозможно терпеть. Боль не давала ни сидеть, ни стоять, она мешала думать и отравляла жизнь. Нина пыталась справиться с болью самостоятельно, и даже советовалась с доктором Гуглом, но боль не отступала. Пытаясь выяснить источник этой боли, она даже воспользовалась имеющейся у нее медицинской страховкой. Но боль не ушла, к ней еще присоединился страх.

Он возник, когда она увидела источник этой боли в виде крупного светлого пятна на снимке. Нина поняла, страшно не то, что это конец, а то, что теперь до конца придется с этим жить. Вернее доживать. И сколько еще?

Доктор Гугл, озадаченный этим вопросом, задумался и выдал несколько сотен вариантов диагнозов и разных исходов, учитывая сильную боль, намекнул на саркому, посоветовав сделать гистологию.

Она ходила кругами по коридору в ожидании, когда же, наконец, дойдет очередь, и она попадет к врачу. Мысленно она подводила итоги своей жизни. Она так и не съездила в Италию, хотя с детства бредила этой страной, не поучилась в Кембридже, не побывала в Китае. Даже не написала свою операционную систему. Да, если разобраться, она ничего не сделала. Вся прожитая жизнь больше походила на выживание. На первом плане была борьба, все остальное откладывалось на потом. Не было то денег, то времени, то возможности. А теперь все, уже никуда и не поедешь, ничего не сделаешь. Оставалось только терпеть боль и ждать смерть. У нее не было жалости к себе, за все эти годы она разучилась себя жалеть. Ей было немного жалко коллег по работе, на которых переложат ее обязанности, и очень жаль сына, который останется без денег и помощи, и, следовательно, тоже продолжит эту битву за место под солнцем.

Привычка бороться не давала спокойно лежать в ожидании смерти. Она так привыкла сопротивляться ударам судьбы, что даже после приговора продолжала двигаться вперед.

Врачи слушали, качали головами, прописывали таблетки и отправляли к другим. Ни одно из прописанных лекарств не облегчило страданий, а бесконечное хождение по кабинетам, лишало последних сил. Она теряла сознание, вставала и снова шла. Не потому, что у нее была цель, а потому, что была привычка идти. Вот она опять пришла к очередному врачу и терпеливо ожидала свою очередь.

Больные, рассевшись на лавочках, спокойно рассказывали друг другу о своих болезнях. Она не могла сидеть, да и общаться тоже не хотелось. Никому нет никакого дела до чужой боли.

Наконец она зашла в кабинет, и доктор любезно предложил ей присесть. Она демонстративно отказалась и протянула снимки. Она уже знала магическое слово, которое он должен был произнести, но, не дождавшись, сказала его сама:

– Нужно сделать биопсию.

Врач, оторвал глаза от снимков и посмотрел на нее удивленно. «Вы начинаете с конца» – говорил его взгляд, он взял в руки ручку и начал записываю историю ее болезни.

Нина уже могла надиктовать целый роман, но какой смысл рассказывать подробно о том, как она наклонилась и от боли потеряла сознание. Потом доползла до дивана и долго лежала в надежде, что боль пройдет, потом пила таблетки. Когда поняла, что доктор Гугл не поможет, пошла к врачу в клинику, который оказался даже менее грамотный. Только когда сделали МРТ, до врачей дошло, что перед ними не выжившая из ума дама, страдающей ипохондрией, а человек с реальной и серьезной проблемой со здоровьем. Врачей это открытие испугало, решать чужие проблемы никому не хотелось, и они пытались от нее избавиться.

– Случайная находка? – спокойно поинтересовался врач, указывая в сторону снимков.

– Нет, не случайная, наклонилась и появилась резкая и сильная боль.

Слово «сильная» вызвала у врача искреннее удивление. Она посмотрел на нее с выражением недоверия и переспросил?

– Очень сильная?

С детства она усвоила: болит сильно – означает потерю сознания. Поэтому она уточнила:

– Я теряла сознание от боли.

Врач снова посмотрел на нее подозрительно:

– Что, так болело?

– Нет, мне просто нечем заняться, поэтому я нарисовала в графическом редакторе дырку в кости и пришла к вам развлекаться, – ответила она, с вызовом глядя в глаза.

– Хорошо, давайте сделаем биопсию, – согласился врач и начал писать на бумажке назначения.

Биопсия назначена на девять утра, значит, нужно в восемь выйти из дома и в семь встать. Встать в семь была не проблема. Вернее не проблема проснуться, потому, что спать она все равно не могла. Нина встала и сделала несколько шагов, но в глазах потемнело и, схватившись за дверной косяк, она очнулась на полу. Она ощупала голову. «Цела – это уже неплохо» – мелькнула мысль, и она сделала еще одну попытку подняться. Вторая попытка тоже оказалась неудачной. Она вернулась на кровать и задумалась о том, как попасть в клинику. Вести машину она не могла, а сын еще не имел прав. Вызвать скорую? Но повезут ли они ее туда, куда ей нужно? Такси? Сможет ли она сидеть? Позвонить знакомым? Эта мысль вогнала ее в тоску. Ее ухажер, узнав о возможной злокачественной опухоли, перестал сначала приезжать, а потом и звонить. Когда она поинтересовалась, сможет ли он отвезти ее в больницу. Он спросил: «кто я тебе?». Она не ощутила боли, просто почувствовала, как похолодели пальцы, и воздух с трудом проходил сквозь сжавшиеся бронхи. Она не обиделась, просто это получилось очень некстати. Наверное, ехать придется на метро. Осознавая риск поездки в одиночку, она разбудила сына, и они двинулись в путь. В метро она снова потеряла сознание и пришедшая на помощь женщина-диспетчер вызвала милицию, которая проверила у Нины документы. Документы оказались в порядке, Нина собрала остатки силы воли, встала, и они доехали до клиники. Теперь она лежала в коридоре на кушетке, положив под голову куртку, такую же зеленую, как она сама и ждала врача. Она не следила за временем. Сознание периодически покидало ее, потом возвращалось. По коридору ходили люди в белых халатах, равнодушно глядя, на еле живую женщину, лежащую на скамейке.