Текст книги "Ручная кладь (СИ)"

Автор книги: Нина Охард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

– Сейчас немного полежим, позагораем, – говорит Андрюха и падает в снег, подставляя лучам солнца, закутанное в капюшон от пуховки и намазанное кремом, лицо.

Я тоже падаю в снег и закрываю глаза. Но даже с закрытыми глазами, я вижу как солнечный диск медленно, но неуклонно снижается.

– Надо идти, – говорю я, не открывая глаз, успокаивая себя тем, что вниз идти легче.

Андрюха молчит.

– Ты что молчишь, – спрашиваю я, – уснул что ли?

Я лениво сажусь. Да солнце уже низковато. Мои часы показывают четыре, и внутренний голос повторяет, как заведенный игрушечный попугай: «валить надо».

Андрюха лежит с открытыми глазами, сняв очки, но на мои слова не реагирует. Я зову его по имени. Он молчит.

– Ты чего? – я начинаю злиться.

Тишина. Я подхожу ближе и кидаю ему снег в лицо. Его ресницы смаргивают снежинки, попавшие в глаза. Я кидаю еще и еще.

Его рука поднимается и осторожно протирает лицо.

– Вставай.

Он продолжает лежать.

– Давай, давай вставай, пойдем – говорю я, пиная его ногой.

Он не реагирует. Я бью сильнее, он поворачивается на бок и продолжает лежать. Еще удар. Мой ботинок отчаянно колотит по спине, он опять переворачивается, но снова не реагирует.

Я наклоняюсь поближе и смотрю внимательно. Он лежит, ровно и спокойно дыша, его взгляд безразличен и отрешен. Моя рука наотмашь выдает увесистую оплеуху. На Андрюхином лице остается красный след, он отворачивается, но не встает. Еще, еще, еще – я чувствую, как начинает гореть моя ладонь, и легкие судорожно вдыхают разряженный воздух. Андрюха крутит головой и поднимает руку, пытаясь закрыть лицо от ударов. От бессилия и отчаяния я падаю в снег и, тяжело дыша, напряженно соображаю, что делать. Я отвязываю рюкзаки и складываю их в один. Мои глаза с надеждой смотрят в небеса. Солнечный диск цепляется нижним краем за снежные шапки гор, окрашивая их в причудливые золотисто-кремовые тона.

Выплеснув всю злобу на Андрюхино лицо, я пытаюсь сообразить, что делать. Палатки у нас нет, рации тоже, деды забрали ее с собой. Мы находимся на высоте пять тысяч метров. Холодная ночевка, это однозначно смерть. Значит нужно спускаться. Но как? Я надеваю рюкзак и тащу Андрюху за капюшон. Ноги вязнут в снегу, и я падаю. Еще попытка. Еще. Нет, я понимаю, что так я его далеко не утащу. Я пристегиваю веревку, еду вниз, оставляя за собой желоб в раскисшем снегу и тащу по нему Андрея. Склон крутой, мы медленно съезжаем к скальному выступу. Я снова шлепаю Андрюху по лицу в надежде, что он придет в себя, но он продолжает смотреть на меня с тупым безразличием. Отдышавшись, я снова волоку его вниз. Мой взгляд с мольбой смотрит то на небо, то на Андрея. Но ни тому, ни другому нет дела до моих молитв. Оба взирают на меня с полным безучастием. Солнце скрывается за горным хребтом, а Андрюха продолжает лежать на снегу.

Резко холодает и все погружается в полумрак. Покрывшийся ледяным панцирем снег скользит и мне больше не нужно рыть траншею. Веревка путается и цепляется за смерзшиеся комья снега. Наконец, я окончательно выбиваюсь из сил, снимаю рюкзак и ложусь на снег. Мне уже все равно. Я вижу, как синеет небо над головой, и слышу, как внизу подо мной шумит вода. Холод начинает забираться под пуховку, и я перестаю чувствовать пальцы на ногах. Мне уже все равно. Где-то на горизонте зажигается первая звезда. Я думаю, что можно загадать желание, но уже ничего не хочется. Краем глаза я вижу, как ворочается от холода Андрюха, потом потихоньку выпрямляется и принимает горизонтальное положение. Я с интересом наблюдаю, как он отстегивает от себя и сматывает в бухту веревку, кладет в рюкзак и, закинув за спину, быстрым шагом направляется к тропе.

Я медленно встаю, наблюдая за безмолвно исчезающей в темноте ночи фигурой, иду следом, осторожно переставляя ноги в сгущающихся сумерках.

Свет от фонаря бьет прямо в глаза. Андрюха стремительно орудует ложкой, опустошая содержимое кастрюли. Серега машет из палатки рукой. С ними наш доктор. По видимому, Сереге было совсем плохо. Ребята смотрят на меня с улыбкой и протягивают чай.

– Жива? – спрашивает, улыбаясь, Андрюха, облизывая ложку.

Я замираю в легком недоумении.

– Я уж думал, мы заночуем на тропе, – говорит Андрюха с легким укором, встает и отдает мне рюкзак.

Я сажусь и смотрю на ребят. У них спокойные веселые лица.

– Горняжка, – констатирует доктор, – по-научному называется гипоксия.

– У меня горняжка? – спрашиваю я, смотря Андрюхе в глаза и замечая веселые огоньки, которые играют в его зрачках.

– Не у меня же, – весело отвечает он, и ребята смеются.

Я ничего не понимаю. Мой разум ищет объяснения. Он теперь будет делать вид, что ничего не произошло?

– Ты что, ничего не помнишь? – удивленно спрашиваю я, еще не остыв от приступов пережитой к ненависти.

– Все помню.

И Андрей спокойно, логично и вероятно повторно, судя по реакции ребят, излагает свою версию произошедшего. Которая сводится к рассказу о том, как я еле шла, спотыкалась, падала, подолгу отдыхала, а он все время ждал. Когда дошли до тропы, так замерз, что взял рюкзаки и перестал останавливаться.

– А что у тебя с лицом, Андрей, – спрашиваю я, желая уличить во вранье.

Андрей трогает лицо руками, а доктор светит фонариком. Лицо все в кровоподтеках, которые уже припухли и хорошо заметны. Доктор протягивает Андрею зеркало, тот рассматривает себя и недоуменно жмет плечами. Воспользовавшись наступившей паузой, я рассказываю свою версию. Андрей не верит и мотает головой. Но объяснить, откуда у него ссадины на лице он не может. Четыре пары глаз с немым вопросом устремляются в сторону доктора.

Тот тянет тягучее вступительное «ну», дирижирует руками и произносит, словно магическое заклятие, которое все нам должно объяснить:

– Гипоксия!

Страх

Крупные капли дождя громко стучат по крыше серебрянки, пробивая перкалевое покрытие и поливая нас ледяными брызгами. Нужно накрыть палатку пленкой, но никому не хочется вылезать из теплого спальника под дождь.

– Инструкторская погода, – говорит Сашка, всматриваясь туда, где должны белеть снежные шапки еще не покоренных нами вершин.

– Почему? – спрашиваю я, тоже пытаясь разглядеть сквозь низкую облачность хоть какой-то просвет.

– Потому, что в такую погоду никто никуда не ходит и у них спокойная, беззаботная жизнь.

Про «никто никуда не ходит» Сашка подметил верно. Из-за плохой погоды район закрыт и на пятерки никого не пускают. Поэтому мы лежим вторую неделю в спальниках в ожидании чуда в виде хотя бы пары солнечных дней. Но пока просвета не видно, и нас медленно засасывает полу-животное состояние. Мы, как львы в зоопарке, смотрим на мир вокруг сытыми тоскливыми глазами: и вроде бы вот они горы, а залезть на них нельзя.

В районе кухни начинается оживление, и накрытые перкалевыми плащами пуховые куртки суетливо подтягиваются за едой.

Я наваливаю в миску гречку с тушенкой и лениво мешаю ложкой.

– Не надоело еще пузо растить? – слышу я за спиной голос начспаса и удивленно поворачиваю голову в его сторону. «Кому-это он?» – недоумеваю я.

Начспас смотрит на меня и, ехидно улыбаясь, повторяет:

– На Чапдару не хочешь прогуляться?

Я улыбаюсь, потому что уверена, что это шутка.

– А что район открыли? – тоже саркастически, спрашиваю я.

– Ну, район не открыли, а Чапдару по Сфинксу открыли, – спокойно сообщает он.

Я смотрю туда, где должна виднеться Чапдора. На ее месте белая беспросветная пелена.

Видя мое явное нежелание куда-то идти в дождь и, видимо, желая прибавить мне оптимизма, он добавляет:

– К вечеру дождь закончится, на завтра обещают хорошую погоду, можете идти выпускаться.

Я смотрю на Сашку, он смотрит на меня, и через 10 минут заполненный маршрутный лист лежит у начспаса на коленях.

– Только вдвоем я вас не пущу, ребят еще захватите, – добавляет он и вписывает нам четыре фамилии.

Я недовольно морщусь, всматриваясь в фамилии тех, кого нам «пристегивают паровозом».

– Не хочешь? – ловя мой взгляд, спрашивает начспас.

Я молчу, потому что «не хочешь», означает – «не пойдешь». С нами идет еще одна девушка, которую я знаю по отрицательным отзывам ребят из секции и троица, прозванная кем-то «менты». Я точно не знаю: правда работают они в милиции или прозвище приклеилось за общую недалекость или непригодность для альпинизма, но сути это не меняет. Технически и физически они очень слабые, и брать их с собой на пятерку, да еще в такую погоду – чистое безумие. Видя, что я сильно сомневаюсь, начспас давит на честолюбие:

– Пройдешь первой, я тебе рекомендацию в школу инструкторов дам.

Пока я раздумываю, дождь действительно заканчивается, облачность частично рассеивается, и припудренная свежим снегом Чапдара смотрит на меня манящим взглядом, розовея в лучах заходящего солнца.

– Хорошо.

Мы выходим рано, осторожно ступая по мокрой траве, быстро двигаемся круто вверх и через два часа подходим под маршрут. «Паровоз», тяжело дыша, еще пыхтит на подходе, когда я под внимательной Сашкиной страховкой, начинаю лезть вверх по крутым заснеженным скалам. Погода на удивленье хорошая. Под нещадно палящим утренним солнцем, со скал множественными ручейками стекает тающий снег. Сначала мы ребят не ждем, оставляя перильные веревки. Наша основная задача успеть пройти ключ – голову сфинкса, пока снова не пошел снег. Веревки кончаются, а ребят все еще нет. Мы сидим на заснеженной полке, поливаемые холодными струями стекающей отовсюду воды, ожидая пока, пыхтящие от натуги «менты», не поднимутся по перилам. Саша ругается, но это не помогает. Небо потихоньку затягивает облаками. Некоторые облака пролетают мимо, обдавая брызгами. Погода откровенно портится. С набором высоты дождь переходит в снег. Я подхожу под голову сфинкса и залезаю в небольшую пещерку, где можно укрыться от снега и холодного ветра. Ждать придется долго, ребята идут медленно, сильно растянувшись по маршруту. Я вытаскиваю из рюкзака спальник, расстилаю коврик и спокойно укладываюсь спать. Сашка тоже залезает в пещеру и устраивается рядом со мной. Первая приходит Ира. Места в пещере уже нет, и она присаживается под скальный навес. Подошедшие «менты», смотрят на нас с плохо скрываемой неприязнью. Я предлагаю поставить палатку и заночевать. Это не вызывает энтузиазма. Мне больше никуда не хочется лезть. Я смотрю на Сашку. «Ты что, действительно хочешь здесь заночевать», – говорит его взгляд. Нет, не хочу. И пускать его первым тоже не хочу. Он высокий и тяжелый. Весит, наверное, больше восьмидесяти килограмм. Если сорвется, я не удержу. Наступая на горло собственной лени, я вылезаю из теплого спальника. Один из «ментов» тут же занимает освободившееся в пещере место.

Я внимательно осматриваю маршрут. Участок скалы достаточно крутой и снега на нем немного, но рельеф не виден и это усложняет задачу. Я поднимаюсь на пару метров и вижу хорошую горизонтальную щель. Не задумываясь вбиваю крюк и, осторожно расчищая снег с выступающих участков скалы, выбирая, за что можно ухватиться руками, двигаюсь вверх. Облачность вокруг густеет, видимость падает, скала кажется абсолютно гладкой. Я двигаюсь все медленнее и осторожнее и, наконец, останавливаюсь, лихорадочно пытаясь нащупать хоть что-то. От напряжения глаза слезятся, но все-таки замечают небольшой выступ, и я хватаюсь рукой и, ничего не понимая, лечу и повисаю на веревке. Я успеваю заметить Сашкин испуганный взгляд и недоумение «ментов», бьюсь о скалу и, немного покачавшись на веревке и успокоившись от пережитого шока, поднимаюсь в исходную точку.

«Ты как?» – спрашивает Сашка скорее глазами.

– Пошла, – отвечаю я и снова двигаюсь вверх.

– Осторожнее.

«Нужно быть более внимательной и не делать резких движений» – говорю я себе, плавно переставляя руки и ноги. Метр, два, три, пять отделяют меня от последнего крюка. Нужно либо бить еще крюк, либо положить закладку. Но куда? Стена плохо освещена и припорошена снегом, все сливается, и глаза не находят ничего подходящего. Еще шаг, еще. Сколько уже от меня до крюка – метров пятнадцать или больше? Англичане правы, измеряя расстояния в футах. Я стараюсь не считать и просто ползти вверх. Наконец руки нащупывают маленькую трещинку. Я пытаюсь засунуть закладку, но она слишком узка. Нужно вбить швеллер. Я осторожно снимаю швеллерный крюк и вставляю в трещину. Но как его вбить, когда я сама еле стою? Один, два, три осторожных удара молотком и я чувствую, как начинает вибрировать нога на зацепке. Я отпускаю молоток и придерживаюсь за крюк рукой. Страх. Холодный липкий страх сковывает тело. Колени лихорадочно бьются о скалу, и я ничего не могу с собой сделать. Футы, отделяющие от предыдущего крюка, лишают меня остатков воли и разума.

– Ты там, что уснула!? – слышу я снизу недовольные голоса «ментов».

– Мы так здесь заночуем!

– Шевелись, давай, холодно же!

Я слышу, как Сашка стараясь заглушить недовольство «ментов», советует что делать. Советы я неплохо даю себе и сама, но никакая сила не может оторвать меня от скалы. Я уже чувствую, как пальцы теряют чувствительность, и понимаю – еще чуть-чуть, и я полечу вниз. Я засовываю по очереди замерзшие пальцы в рот и отогреваю их, обсасывая, как леденцы. Острая боль пронизывает насквозь, и я прижимаюсь лбом к скале и чувствую, как крупные слезы капают из глаз. «Хорошо, что пальцы болят, значит, не отморозила» – успокаиваю я себя. Я поднимаю глаза вверх и начинаю судорожно возить рукой по скале и наконец, нащупываю, что-то для руки, но пальцы еще очень болят и непонятно смогу ли я за это удержаться. Я ставлю ногу чуть повыше и все-таки перехватываю руку. Вторую ногу мне поставить некуда и я просто ставлю ее на стену. Я замечаю под коленом швеллер. Я знаю – так делать нельзя, но ставлю на крюк ногу и медленно переношу вес. Я чувствую, как вибрирует титановый крюк, прогибаясь под моей тяжестью, но мои глаза уже видят засыпанную снегом наклонную полку. Я засовываю руку в снег, чтобы нащупать хотя бы одну зацепку. Рука проваливается по локоть, и снег попадает мне в рукав. Мне инстинктивно хочется отдернуть руку, но я только глубже и глубже влезаю в сугроб, морщась от мерзкого ощущения стекающего по руке ледяного ручейка. Наконец мои пальцы застревают между камней, и я выползаю на коленях на полку.

Нужно выпрямиться, но меня трясет от страха, и я не могу пошевелиться. Легкий смешок разлетается эхом по горам. «Это кто?», – в голове на какое-то мгновенье мелькает мысль, что «ментам» надоело ждать, и они обошли меня и теперь сидят, смотря свысока, и смеются над моими потугами. Я поднимаю голову и смотрю вверх. Надо мной возвышается крутой скальный зуб, на острее которого, метрах в пяти надо мной, стоит крупный горный козел и смотрит своим блестящим черным глазом.

– Хе-хе – говорит козел, мотнув головой. Затем несколькими большими прыжками перескакивает на другой скальный гребень и скрывается из виду.

Страх проходит. Я отползаю от края полки, выпрямляюсь и накидываю веревочную петлю на скальный выступ.

– Перила готовы, – кричу я и жду, когда Сашка поднимется. Дальше маршрут несложный. Мы связываемся веревкой и идем на вершину за запиской.

Вот оно, – ощущение достигнутой цели. Мы стоим на вершине, окутанные облаками и, слушая, как снежинки шуршат по пуховкам.

– Надо бежать в лагерь, – говорю я, наблюдая, как Сашка пишет записку.

Он послушно кивает головой, и мы бегом спускаемся к перемычке.

Я вижу, как двое «ментов» растягивают палатку, а Ира колдует у примуса.

– Вы чего, ребята? Мы вниз идем! – говорю я, с нескрываемым ужасом наблюдая происходящее.

В этот момент подходит третий из «ментов» и падает на рюкзак.

– Мы никуда не пойдем. Будем здесь ночевать! Сама тащилась еле-еле весь день. Мы из-за тебя только в пятом часу дошли, – говорит он, прерывая свою речь тяжелым дыханием.

Несколько секунд я не нахожу, что ответить. Подходит Ира и протягивает чашку чая. Я пью маленькими глотками в напряженном раздумье.

– Вы представляете, что такое ночевка вшестером в одной палатке на пяти тысячах? – начинаю я взывать к разуму.

– Ничего страшного, – звучат возражения, – заодно и акклиматизируемся.

– Какая акклиматизация! Мы все мокрые, завтра половина схватит пневмонию, – я говорю, но понимаю, что бесполезно взывать к тому, чего нет. Отдав Ире чашку, я снимаю рюкзак и говорю:

– Сейчас я возвращаюсь на вершину и вычеркиваю всех, кроме нас с Сашей из записки. Потому что вы на вершине не были, и восхождение вам не засчитано. Либо вы сейчас же собираетесь и быстро спускаетесь вниз.

Налегке, я иду быстрыми шагами, не оглядываясь. То ли злость, то ли выпитый чай придали мне невероятную энергию. Я не вслушаюсь в крики и возражения, которые звучат мне вслед. Мне нужно успеть подняться до темноты.

Пройдя почти половину пути, я останавливаюсь и смотрю назад. Я вижу, как фигурки удаляются с перемычки вниз. Раз, два, три, четыре, а где пятый? «Может Сашка уже ушел?», – появляется мысль. В этот момент я замечаю, что одна фигурка идет следом за мной. «Сашка?», – удивляюсь я еще больше. «Нет не он». Вдруг я понимаю, это – Ира. Я стою и жду, пока люди на перемычке не исчезнут из поля зрения, и начинаю спускаться. Ира начинает делать мне знаки руками, просит, чтобы я остановилась. Запыхавшись и тяжело дыша, почти добежав до меня, она смотрит с надеждой и неуверенно спрашивает:

– А можно мне на вершину?

Сквозь сплошные облака едва пробивают одинокие лучи заходящего солнца.

– Там не видно ничего, – я пытаюсь ее отговорить.

– Все равно, – говорит Ира и смотрит с мольбой.

Мы идем довольно быстро. Из-за сплошной облачности, я понимаю, что мы на вершине, только узнав недавно сложенный тур. Ирина тяжело дышит и смотрит по сторонам. Словно решив нас немного порадовать, порыв ветра на несколько секунд раздувает облако, окутавшее гору, и мы видим соседние вершины. Девушка, затаив дыхание, смотрит по сторонам.

– Как красиво, – вырывается из нее не то крик, не то вздох. Но следующий порыв вера, снова погружает нас в белую пелену.

– Все, бежим вниз, – говорю я, – пока наши следы совсем не замело.

Ира не очень технично, но быстро бежит. «Нормальная она девчонка, зря ребята ее ругали», – думаю я и бегу следом. В лагерь мы возвращаемся в полной темноте.

Крупные капли дождя громко стучат по крыше серебрянки, пробивая перкалевое покрытие и поливая нас ледяными брызгами. Я открываю полог палатки и мы, щурясь от яркого света, всматриваемся туда, где должна белеть снежная шапка Чапдары.

Чегет-Кара-Баши

В детстве, зачитавши до дыр книжку Амосова «Мысли и сердцу», я решила стать хирургом. Эту идею очень поддерживала моя преподавательница биологии, у которой я была любимой ученицей и мои дипломы и грамоты с олимпиад украшали стены ее кабинета, занимая свое почетное место между портретами Павлова и Мичурина. Она же и привела меня и институт нейрохирургии, где набирали школьников старших классов, собирающихся поступать в медицинский вуз, используя на всяких подручных работах, на которых не хватало сестер и нянечек. Тем, кто успешно справится с работой, было обещано целых пол-балла на вступительных экзаменах. Баллы на экзаменах меня нет интересовали, училась я хорошо и экзаменов не боялась, но познакомиться с профессией заранее, конечно, очень хотелось. Сначала нас водили группой, учили мыть руки, завязывать маски, халаты и бахилы. Потом разбили на смены, в которые мы дежурили. Первое мое разочарование наступила тогда, когда я увидела заведующего отделением и основного оперирующего хирурга – Николая Александровича. Вместо статного, худощавого мужчины, с длинные руками и тонкими аристократическими пальцами, коими в моем детском воображении должны быть хирурги, я увидела невысокого, коренастого, коротко стриженного, с короткими, сарделькообразными пальцами, мужика. Это хирург? Детские иллюзии упали на пол и с легким звоном разбились. На него я тоже, не произвела впечатление.

– Отличница что ли? – сказал он, осмотрев меня ироничным взглядом.

– Нет, – ответила я гордо, у меня по физкультуре четыре!

– Вот по физкультуре как раз, лучше бы было пять, а литературы с географиями тебе вряд ли помогут. У нас здесь только одна женщина справляется, – пояснил он, – операции тяжелые, по семнадцать, а то и двадцать часов, женщинам просто физически столько не простоять у операционного стола. Мария Васильевна, больше 8 часов не выдерживает, я сложные операции ей не даю.

«Ну, началось, – мелькнуло в голове, – сейчас начнет объяснять, что место женщины на кухне».

Но отговаривать он не стал, сдал нас старшей сестре, которая продолжила знакомить с будущей работой. Показала три операционных, синего, зеленого и розового цвета. Оказалось, что цвет операционной зависел от того, какие по длительности операции в ней производили. Самые длинные делали в зеленой, немного покороче – в розовой, а самые короткие – в синей. Это было связано с тем, какой цвет меньше вызывает зрительное раздражение при длительной операции. Вскоре я познакомилась и с Марией Васильевной. Это была уже немолодая, сухощавая женщина, с жутким варикозом на ногах и руках и усталым невеселым лицом. Спокойная, сдержанная, немногословная, она вскоре стала для меня образцом для подражания. Она знала себе цену и никогда не ввязывалась в соревнования с мужчинами. При этом была прекрасным хирургом. Я ходила за ней тенью и пыталась во всем подражать. Ее это утомляло, она упорно не могла запомнить мое имя, называя меня, то Леночкой, то Наташенькой, то Танюшкой. Не имея ни сил, ни желания меня учить, она сплавляла меня старшей сестре, дав в придачу какую-нибудь книжку для чтения. Все обучение «старшей» сводилось к «стой, смотри, руками ничего не трогай, здесь все стерильно». А трогать очень хотелось. Видя, как старшая сестра мучается, пытаясь попасть в вену, я просто завывала у нее под ухом:

– Валентина Ивановна, можно – я! Можно я попробую.

– Уйди Нинка, не лезь мне под руку, ты и так мне весь свет загородила.

– Маша, поставь Чусову капельницу, я, что-то в вену попасть ему не могу.

Приходила Маша, тоненькая молоденька девушка, и брала у старшей сестры иголку. Тогда я приставала к Маше:

– Маша, можно я попробую?

Маша улыбалась, качала головой, и говорила: «Смотри, в следующий раз сама будешь делать». Она медленно под определенным углом вводила иголку.

– Смотри, нужно делать не быстро, а то ты проколешь вену, видишь, в иголке пошла кровь, все, значит, попала, теперь нужно, чтобы в лекарстве не было пузырьков воздуха, она переворачивала бутылочку и выпускала из нее воздух. Иначе у больного будет эмболия. Вот так.

Из раза в раз я следила за ее руками, запоминая, казалось бы, незамысловатые движения этой магической процедуры попадания в вену.

Чусова вылечили, выписали, его койку занимает другой. Надо признаться, что большинство пациентов были алкоголики. Почему-то в книжках и фильмах про врачей, никогда не говорится о тех, кого они лечат. Или это оказываются люди, попавшие в автомобильные катастрофы, спасенные из пожаров или несчастные жертвы маньяков. Я не знаю, куда увозят этих несчастных, и где те счастливые врачи, спасающие их жизни, но у нас все было не так. Пару раз привозили людей с места ДТП, была старушка, упавшая и разбившая себе голову о тротуар, но в основном наши пациенты – это алкоголики. Пьяные драки, разбитые бутылками головы, которые часами сшивают выдающиеся хирурги, выхаживают сестры, и мы всем помогаем. Зачем? Чтобы они снова напились, снова подрались и так до бесконечности? Этот, ранее совсем не возникавший в моей голове вопрос, сейчас для меня становится самым важным. «А кого ты собираешься лечить?». Пока я размышляю на эту тему, в селекторе голос сообщает, что нам везут больного. По коридору бегут санитары и везут каталку. На каталке лежит мужчина лет сорока. Руки и ноги его привязаны жгутами к каталке. Мужчина кричит и пытается подняться. На голове окровавленная повязка и куск льда.

– Что, Субботин, нажрался и подрался, – встречает Мария Васильевна мужика, лежащего на каталке, которого санитары завозят в операционную.

Субботин хочет ответить, но вместо звуков его рот вываливает наружу сегодняшний ужин, обильно разбавленный портвейном.

– Пьяная драка. Голову пробили гаечным ключом, – говорит один из толкающих каталку санитаров, – зрачки разные, правый больше левого, рвота пять раз, в машине восемь раз терял сознание, временами агрессивен, дезориентирован.

Марь Васильевна оглядывается по сторонам, видит меня и кричит:

– Лена убери. – И идет мыться.

Когда делать совсем нечего, я читаю книжки. Любимая – справочник послеоперационных осложнений. Прочитав одну или несколько страниц, я переодеваюсь и втихаря пробираюсь в реанимацию, чтобы посмотреть нужные мне симптомы.

– Посиди здесь, говорит мне Валентина Ивановна, указывая на место дежурной сестры. На звонки не отвечай, – приказывает она строго, если что случится, зови. А я пойду в сестринскую, прилягу, что-то убегалась я, ноги разболелись.

Я не очень понимаю, как оно должно выглядеть, что-то случившееся, но не расспрашиваю, киваю головой и углубляюсь в чтение.

Пока старшей сестры нет, я могу свободно ходить в реанимацию и смотреть на пациентов. Поэтому я откладываю книгу, и иду смотреть на симптомы вживую. Смотреть на пациентов сложно и больно. Они на искусственной вентиляции легких, в горло вставлены трубки, а к лицам подключены маски, через которые закачивается в легкие воздух. Под ключицей, в руках и ногах стоят катетеры, куча различных трубочек (дренажей) воткнута в тело. Это совершенно неэстетично выглядит, совсем не так, как я себе представляла, и не похоже на то, что показывают в кино. Но я уже привыкла, и мой взгляд привлекает другое. Неожиданно для себя я вижу то, о чем только прочитала в книжке. Я внимательно наблюдаю, и понимаю, что я права. Я возвращаюсь к книге, и перечитываю нужный раздел. Я понимаю, что это как раз и есть то самое «что случится», о котором мне говорила Валентина Ивановна, отправляясь спать. Я бегу в сестринскую и дергаю ее за рукав. Старшая сестра мгновенно подскакивает на кровати:

– Что? – говорят скорее глаза, чем рот, который она прикрывает, чтобы скрыть зевоту.

Я рассказываю о своих наблюдениях.

– Ну, ты чудная, – говорит она мне, – книжек, что ли начиталась?

Я послушно киваю головой.

– Домой иди. – Повторяет мне сестра, – нормально с ним все, после операции это у всех так.

Я не унимаюсь и тащу ее в реанимацию. Она смотрит, махает рукой, и выталкивает меня к выходу.

– Заучилась ты, моя милая, – говорит она – отдыхать нужно больше, я в твои годы по танцулькам бегала, а не книжки читала.

Расстроенная, я бреду к выходу. Из ординаторской раздается смех. Я различаю голос Николая Александровича, и останавливаюсь рядом с дверью. Дверь чуть приоткрыта, я слышу, как врачи обсуждают только закончившийся футбол, а телевизор сообщает новости. «Спросить?» Мне страшно. Если я права, то к утру одним алкоголиком станет меньше, а если не права – стану объектом насмешек и шуток на ближайшую пару месяцев. Детское любопытство забивает все мои страхи, и я тихонько стучу в дверь.

– Да, – раздается из комнаты, – кто там, заходите.

Я просовываю голову, и, краснея, прошу Николая Александровича пройти со мной. Он устал и ему не хочется ни вставать, ни куда-то идти. Он просит рассказать, что мне нужно, и я, волнуясь и заливаясь краской, рассказываю о своих наблюдениях.

Врачи шутят и смеются.

– Ты хоть представляешь, как это выглядит? – говорит мне один из врачей.

– Мне кажется, что да.

Раздается дружный смех.

– Девочке захотелось в доктора поиграть, – кто-то шутит и в комнате снова все смеются.

– Откуда вы набрали этих вундеркиндов? – спрашивает Николая Александровича один из врачей.

– Нина, она у нас особенная, она отличница, – он делает многозначительную паузу и улыбается, – по литературе, – как бы вскользь добавляет он.

– Я схожу, посмотрю, Николай Александрович? – предлагает ординатор.

– Нет, я сам, все равно нужно сделать обход, – говорит он, медленно я тяжело поднимается и не спеша широкими шагами, идет по коридору, а я семеню следом.

– Нинка, я тебе, что сказала делать! – слышу я за спиной крик старшей сестры. Мы уже входим в реанимацию, и я показываю на пациента.

– Отойди! – его рука пытается отодвинуть меня от больного, но я отлетаю к выходу, падаю на попу и отъезжаю еще несколько метров по кафельному полу пока не стукаюсь головой о стенку.

Пока я прихожу в себя и пытаюсь встать, Николай Александрович говорит по селектору. Прибегают санитары, кладут больного на каталку и везут в операционную. «В розовую» успеваю заметить, значит серьезное и надолго. Ждать не имеет смысла, и я ухожу домой. В следующий мой приход никто этот случай не вспоминает, и мое присутствие сводится к уборке, помощи сестрам и чтению книг. Мне здесь совершенно неинтересно. Врачи со мной не общаются, с медсестрами общаться мне не хочется самой. Пациенты, не вызывают никакого сочувствия, только отвращение. Я периодически ловлю себя на мысли, что не понимаю людей, которые гробят свое время, свою жизнь свой талант, во имя их спасения. Желание стать врачом куда-то пропадает, я понимаю, что так же, как они, самоотверженно, из года в год, из раза в раз, штопать эти пустые, испитые головы просто не смогу. «Нет, медицина – это не мое», – решаю окончательно я для себя, и иду к Николаю Александровичу, сообщить, что больше не буду ходить на занятия.

– Ну что, отличница, – говорит он, увидев меня, – из тебя получится хороший врач, приходи, я дам тебе рекомендацию, только не в хирурги, хорошо? – говорит он улыбаясь.

Мне неловко и стыдно, я опускаю глаза и краснею.

– Да нет, говорю я, я не пойду в медицину, не мое это.

– Почему это? – он удивленно несколько секунд смотрит на меня, но потом добавляет, – это правильно, не легкий это хлеб.

***

– Ты медицину сдала? – я вздрагиваю и возвращаюсь из воспоминаний в действительность.

– Нет еще, сейчас пойду.

Я закрываю книгу, по которой мне предстоит сдавать экзамен, и иду в кабинет нашего врача.

– Третий разряд, экзамен сдавать? – врач смотри на меня с нескрываемым раздражением и презрением.

– Фамилия как?

Я называю фамилию, он отыскивает мою книжку альпиниста.

– Нина, значит, ну расскажите нам, Нина, – он на минуту задумывается, – что вы будете делать с открытым переломом голени.

Я даже на секунду не задумываюсь, отвечаю спокойно и уверенно:

– Сначала нужно наложить жгут, потом сделать противошоковое мероприятие. Вколоть промедол, эфедрин, кофеин. Затем местное обезболивание – новокаин. Затем наложить шину. Время наложения жгута необходимо запомнить, через каждые два часа жгут необходимо ослаблять. Он пытается меня запутать, уточняя, как я буду накладывать жгут, и даже предлагает мне это продемонстрировать. Отвечаю, накладываю, не введусь на провокации, уверенно называю дозировки лекарств.