Текст книги "Измена. Холод откровения (СИ)"

Автор книги: Нина Авсинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Но ведь мы только что договорились о деловом сотрудничестве! Он будет помогать мне с бизнесом. А теперь что? Как мы будем работать вместе после этого поцелуя?

Встаю, хожу по комнате, пытаюсь успокоиться.

Может, стоило остаться? Поговорить с ним, выяснить, что это значило? Но я так растерялась...

Звонит телефон.

Хватаю трубку, не глядя на экран.

– Алло?

– Привет, Марина.

Голос Анатолия.

Мгновенно холодею, сжимаю телефон сильнее.

– Что тебе нужно? – спрашиваю резко.

Глава 29

Глава 29

Голос Анатолия звучит в трубке неожиданно светски, почти добродушно.

– А чего так грубо, Мариночка? – интонация у него деловая, почти весёлая. – Или дела плохо идут?

Делаю глубокий вдох. Хожу по комнате с телефоном, и злость поднимается медленно, как закипающая вода.

– У меня всё прекрасно, – говорю я ровно. – И нет никакого желания с тобой разговаривать.

– Ну что ты, – в голосе звучит снисходительная усмешка. – Слышал, что ты управляющего нашла. Временного.

– Откуда тебе...

– Марин, я пятнадцать лет строил этот бизнес. Там работают люди, которые меня знают. В конце концов у меня есть хоть мизерная, но доля. – Пауза. – Ну что, не наигралась ещё в бизнес-вумен?

Я останавливаюсь посреди комнаты.

– Что?

– Брось давай, – говорит он так, будто объясняет очевидное, – я прекрасно знаю твои способности. Ты маркетолог в маленькой конторе. Прости, но управление производственной компанией – это немного другой уровень. Силёнок не хватит, Мариш. Не обижайся, просто факт. Поэтому я и предлагаю тебе...

– Не надо ничего мне предлагать, – перебиваю его, и голос мой звучит так, как я сама от себя не ожидала – твёрдо и очень спокойно. – Не нуждаюсь в твоих советах. Не нуждаюсь в твоей помощи. Ни в чём.

– Ну-ну, – говорит он. – Сама же потом приползёшь.

Нажимаю отбой.

Стою, смотрю на телефон в руке.

Потом убираю его на стол.

Сама приползёшь.

Что ж. Посмотрим.

Я иду на кухню, достаю из холодильника кефир, наливаю в стакан. Пью медленно, стоя у окна, глядя на ночной двор.

Силёнок не хватит.

Я думаю о его словах и чувствую, как внутри что-то твердеет. Вот же он. Даже сейчас, после развода, после суда, после всего – всё равно снисходительная усмешка и слова о том, что у меня ничего не получится.

Знаешь что, Анатолий? Именно поэтому и получится. Просто назло тебе – уже достаточный повод.

Иду в ванную, пускаю горячую воду. Жду, пока наполнится ванна, добавляю пены с запахом лаванды. Раздеваюсь, опускаюсь в горячую воду. Закрываю глаза.

Голос Толи постепенно затихает в голове.

Вместо него появляется другой образ.

Максим.

Память возвращает меня в сегодняшний вечер сама.

Приглушённый свет фонарей через стекло машины.

Его лицо совсем близко.

Тёплые губы.

Я сбежала.

Просто взяла и сбежала, как будто меня что-то напугало. Но что именно? Этот вопрос крутится в голове, пока я лежу в горячей воде и смотрю в потолок. Чего я испугалась – его или себя? Своей собственной реакции?

Выдыхаю.

Максим появился в моей жизни в неожиданный момент. Случайное столкновение в банке, где я пряталась от собственного мужа. Потом снова у офиса юриста. А потом полтора месяца под одной крышей – завтраки, ужины, вечерние разговоры на кухне, пока Софа спала. Его руки на моих локтях в тёмном коридоре. Его объятие на холодном тротуаре, когда Толя пытался меня остановить.

Он мне нравится.

Я произношу это про себя медленно, как будто пробуя слова на вкус.

Да. Нравится. Очень. Не как друг и не как человек, перед которым я в долгу за помощь – хотя и это тоже. А иначе. Совсем иначе.

Я думаю о том, как он смеётся. Как рассказывает Софе что-то про школьные годы, и она слушает, открыв рот. Как он смотрит на меня иногда – серьёзно, внимательно, будто видит то, что я сама от себя прячу. Как он не задаёт лишних вопросов, не советует, не объясняет, как мне надо жить. Просто – рядом. Просто ставит чашку с чаем на стол в нужный момент.

И вот сегодня он поцеловал меня, а я взяла и сбежала.

Наверняка он решил, что поцелуй был ошибкой. Что я не хочу ничего с ним. Что я вежливо отказываю, просто слишком трусливо – через побег, а не через слова.

Значит, больше не попытается поцеловать меня.

Эта мысль неожиданно больно укалывает изнутри. Я поднимаю ладонь, смотрю на неё под водой. Вспоминаю, как его рука держала мою тогда, в подъезде, когда я уходила.

Надо, наверное, к психологу сходить, думаю я. Серьёзно. Разобраться в том, что со мной происходит, почему я так реагирую, что стоит за этим страхом близости после всего, что было с Толей.

Вылезаю из ванны, вытираюсь, надеваю пижаму. Сижу на краю кровати с телефоном в руках.

Открываю переписку с Максимом.

Пишу: «Прости за побег. Мне пока сложно».

Отправляю. Сижу, смотрю на телефон.

Ответ приходит быстро – видно, что не спит.

«Жду тебя завтра с бумагами».

Три слова. Никакого упрёка, никаких вопросов. Просто – жду тебя завтра.

Я лежу и смотрю в потолок, и думаю о том, что он умный человек. Он прочитал ситуацию правильно. Если бы я сбежала из-за того, что он мне не нравится, я бы не пришла завтра – из уважения к нему, чтобы не создавать ложных ожиданий.

Но я приду. И он это понимает.

Значит, он понимает и то, что убежала я не потому, что он мне безразличен.

Страх. Просто страх.

Засыпаю с этой мыслью, и сон неожиданно оказывается спокойным.

Утром София за завтраком сообщает мне так, будто не может дождаться, пока скажет:

– Тёть Мариш, сегодня после школы меня заберёт мама Вики! Я к ней в гости иду и остаюсь ночевать, они позвали. Можно?

– Можно, – говорю я, намазывая тост маслом. – Только возьми сменные вещи и позвони мне вечером перед сном.

– Обязательно!

Она убегает собирать рюкзак, довольная.

***

Вечером после работы стою перед дверью Максима с папкой документов под мышкой. Звоню. Слышу шаги.

Дверь открывается.

Максим в домашних брюках и тёмной футболке, в руке деревянная ложка. По квартире плывёт запах жареного лука и чего-то мясного. Смотрит на меня, чуть прислонившись к дверному косяку.

– Привет, – произношу тихо.

Смотрю на него, и чувствую, как неловко улыбаюсь.

Глупо, наверное, выгляжу.

– Заходи давай, – усмехается он и отступает в сторону.

Захожу. Он берёт мою куртку, вешает на крючок. Его пальцы на секунду касаются моего плеча, пока снимают куртку – лёгкое, необязательное касание, от которого у меня моментально учащается дыхание.

– Максим, я... – начинаю я и замолкаю, потому что не знаю, что именно собиралась сказать.

– Даже не знаю, что и думать, – говорит он весело. Именно весело – без обиды, без напряжения. Смотрит на меня с лёгкой усмешкой. – Сначала ответила на поцелуй, потом сразу сбежала.

Мы стоим в прихожей лицом к лицу, и его настроение почему-то меня успокаивает. Он не выглядит задетым. Скорее – любопытным.

– Может, это избегающий тип привязанности? – говорю я неожиданно для себя самой. – Слышал про такое?

– Нет. – Он чуть наклоняет голову. – Это когда привязываешься к людям и избегаешь их?

– Типа того.

– Понятно, – говорит он, и в голосе смех. – Очень удобная концепция.

Мы стоим близко. Он вдруг обнимает меня за талию – уверенно, без вопроса, как человек, который уже принял для себя какое-то решение. Смотрит в глаза. В его взгляде нет ни тени неловкости – только это знакомое тёплое внимание, от которого у меня перехватывает дыхание.

Он собирается меня поцеловать. Это совершенно очевидно.

И я снова чувствую этот знакомый импульс – отступить, найти какое-нибудь слово, разрядить напряжение шуткой...

В кармане его джинсов вибрирует телефон.

Он смотрит вниз, потом на меня.

– Извини, – говорит он. – Жду важного звонка по работе. Должен ответить.

– Конечно, – выдыхаю я, и не знаю, облегчение это или разочарование.

– Проходи пока, – кивает он в сторону кухни.

Ухожу на кухню, сажусь за знакомый круглый стол. Слышу его голос из комнаты – деловой, сосредоточенный, совсем другой, чем только что.

Через несколько минут он возвращается, убирает телефон.

– Ну, давай твои бумаги.

Мы работаем около часа. Максим говорит чётко, по делу – объясняет, что именно нужно обсудить с управляющим, какие решения принять до конца квартала, где есть реальные точки роста.

Слушать его – удовольствие. Он не упрощает, но и не перегружает, и я понимаю, что начинаю видеть эту компанию по-другому. Не как чужеродную структуру, свалившуюся на голову, а как что-то, с чем можно работать.

– Справишься, – говорит он в какой-то момент. – Правда. У тебя есть то, чего не хватает многим – ты умеешь задавать правильные вопросы. Это важнее, чем кажется.

Я смотрю на него и думаю, что он снова говорит это не потому, что надо что-то сказать, а потому что думает именно так.

– Всё будет хорошо, – добавляет он тише, и взгляд его меняется. – С бизнесом – точно.

Пауза.

Между нами плотное, тёплое молчание. Смотрим друг на друга.

Я не выдерживаю его взгляда первой.

– Давай выпьем чаю? – говорю я, резко встаю, иду к плите, хватаюсь за чайник обеими руками, как за что-то надёжное.

Слышу, как он поднимается. Его шаги за спиной – медленные, без спешки.

Он подходит сзади.

Его рука накрывает мою на рукоятке чайника, мягко убирает её в сторону. Потом он разворачивает меня к себе – не резко, но уверенно, так что у меня нет никакой возможности снова уставиться в стену или притвориться, что я очень занята чаем.

Я смотрю на него.

Он проводит ладонью по моей щеке – медленно, осторожно, как будто даёт мне время. Как будто всё ещё спрашивает, не произнося ни слова.

Я не отворачиваюсь.

И тогда он наклоняется и целует меня.

Его поцелуй сначала мягкий, вопросительный. Потом – настойчивее, когда я отвечаю. Его руки обхватывают меня, притягивают ближе, и я чувствую, как последнее напряжение последних месяцев – страх, усталость, одиночество – начинает отпускать.

Когда мы наконец отрываемся, я смотрю на него – сбившееся дыхание, тёплые руки на моей спине, его взгляд, в котором вопрос.

– Никуда не убежишь? – хрипло спрашивает он.

– Никуда, – говорю я.

Максим улыбается. По-настоящему, широко – и эта улыбка меня окончательно добивает.

Он снова целует меня – уже не мягко и не вопросительно, а уверенно, глубоко, сильно прижимая к себе. Голова кружится.

А потом он берёт меня за руку и ведёт в свою спальню.

***

Позже мы лежим в темноте, и я слушаю его дыхание – ровное, спокойное – и думаю о том, что давно не чувствовала себя так. Не защищённой, нет – скорее просто... на месте. Как будто после долгого и утомительного пути добралась туда, куда шла, хотя и сама не знала, куда именно иду.

Его рука лежит на моей. Тяжёлая, тёплая.

– О чём думаешь? – спрашивает он.

– О том, что мне хорошо, – отвечаю я честно. – Как-то неожиданно хорошо. Непривычно даже.

Он смеётся – тихо, в темноту.

– Привыкай.

Я улыбаюсь, хотя он не видит.

– Кстати, знаешь, – вспоминаю я. – Мне вчера Толя звонил. Сказал, что я не справлюсь.

Максим молчит секунду.

– И?

– И я поняла, что он ошибается. Справлюсь, – говорю я. – Просто назло, если по-другому не получится.

Он сжимает мою руку.

– Это самая правильная мотивация, – говорит он серьёзно. Потом добавляет: – Особенно в сочетании с хорошим советником.

Я улыбаюсь в темноту.

– Скромный ты.

– Очень, – соглашается он и целует меня.

Глава 30

Глава 30

**Анатолий**

Кафе называется «Берёзка» – я сам его выбрал, потому что девочки раньше любили сюда приходить. В детстве я водил их сюда по выходным, когда они ещё жили с их матерью. Брал двойную порцию блинов, они спорили, кому достанется блин с малиновым вареньем, а я сидел и думал, что вот оно, то самое – счастье.

Давно это было.

Саша и Маша уже сидят, когда я прихожу. Обе с кофе. Смотрят на меня – внимательно, настороженно. За последние месяцы этот взгляд стал привычным, но я каждый раз надеюсь, что он изменится. Что они просто дочери, которые любят отца и готовы его выслушать.

– Привет, девчонки, – говорю я, садясь и сразу подзывая официанта. – Что-нибудь поедите? Я угощаю.

– Мы уже заказали, – говорит Маша. Коротко. Без улыбки.

Ладно. Начнём без раскачки.

Официант приносит мне эспрессо. Я обхватываю чашку двумя руками, смотрю на дочерей. Они похожи на мать в этот момент – та же закрытость, то же чуть поджатое выражение, когда ждут, что я сейчас скажу что-то, что им не понравится.

– Я хотел поговорить про Марину, – начинаю я.

Они переглядываются. Быстро, почти незаметно.

– Ситуация несправедливая. – Я кладу ладони на стол, смотрю на них прямо. – Она получила восемьдесят пять процентов. Восемьдесят пять, девочки. Я строил этот бизнес пятнадцать лет. Сам. Своими руками.

Маша смотрит в свою чашку.

– Пап...

– Я не прошу её отдать всё, – продолжаю я быстрее. – Я понимаю, что решение суда есть решение суда. Но вы же с ней общаетесь. Вы же видитесь. Она к вам хорошо относится, и вы к ней. Нельзя ли просто... поговорить с ней? По-человечески? Объяснить, что пятнадцать процентов – это несправедливо. Что можно было бы договориться. Куда ей столько?

Тишина.

Официантка ставит перед Сашей какой-то салат. Та смотрит на тарелку, не притрагивается.

– Пап, – говорит она наконец, и в голосе у неё что-то такое, от чего мне становится неудобно ещё до того, как она продолжает. – Мне тебя жалко. Правда. Это искренне. Ты мой отец, и мне больно видеть, как всё так вышло.

Я чуть расслабляю плечи.

– Вот именно. Поэтому я и прошу...

– Но ты сам виноват, – говорит она просто.

Пауза.

– Что?

– Ты сам виноват, – повторяет Саша, и голос у неё не злой – он ровный, как у человека, который долго думал над тем, что хочет сказать, и теперь говорит это без лишних эмоций. – Если ты разлюбил Марину – надо было прийти и сказать ей об этом. По-человечески. Сесть, поговорить. «Марина, я думаю, что мы прошли какой-то путь, но теперь нам лучше расстаться». И разойтись. По-хорошему.

– Очень просто говоришь, – начинаю я.

– А ты сделал наоборот, – продолжает она, не повышая голоса. – Ты изменял ей. Нагло, не скрываясь особо – снимал квартиру этой девушке, деньги ей давал, всё это тянулось год. А потом, когда всё вскрылось, сказал ей, что изменял не только с ней. Что вообще изменял всегда. И при этом был уверен, что она никуда не денется. Что проглотит и останется.

– Я содержал её, – говорю я, и сам слышу, как это звучит.

– Ты её предал, – говорит Маша тихо. Это первое, что она произносит с того момента, как начался этот разговор. – И ты так это сделал, пап, что у неё не осталось никакого другого варианта, кроме как бороться за себя. Если бы ты сказал ей правду – может, она согласилась бы расстаться нормально. По-человечески. Без суда, без этих документов, без всего.

– Ты не знаешь, что она бы сделала, – говорю я резче, чем хотел бы.

– Нет, не знаю, – соглашается Маша. – Но ты ей этого шанса не дал.

Я смотрю на них обеих. Саша наконец берёт вилку, но только держит её в руке, не ест. Маша сидит прямо, руки на столе.

Они такие же, как она. Та же выправка. Та же способность говорить неудобные вещи спокойно, без крика, что как-то особенно выматывает.

– Пап, – говорит Саша, и в голосе появляется что-то мягче. – Женщину надо уважать. Это не высокая планка. Это просто базовый минимум. Ну и, конечно, женщину не надо злить. Это жизненный принцип. А ты его не выдержал. И вот теперь такая ситуация.

– Хорошо, – говорю я после паузы, и голос мой звучит жёстче, чем я планировал. – Значит, поговорить с ней вы не можете.

– Не можем, – говорит Маша.

– Не будем, – уточняет Саша.

– Ясно. – Я откидываюсь назад, смотрю на них. – Тогда вот что вы тоже должны понять. – Пауза. Говорю медленно, чтобы дошло. – Это не только моя потеря. Я и вам теперь не смогу помогать материально. Так же, как раньше.

Маша опускает взгляд на стол.

Саша смотрит на меня – долго, прямо. В её взгляде что-то такое, что мне хочется посмотреть в сторону, но я держусь.

– Ты это всерьёз? – спрашивает она наконец.

– Всерьёз. Вы должны понимать, каковы последствия.

Маша встаёт первой. Молча берёт куртку, надевает. Саша тоже поднимается. Они переглядываются – этот молчаливый разговор между сёстрами, который я никогда не умел читать.

– Папа, – говорит Маша, и голос у неё тихий. – Мы не потому не хотим идти к Марине, что нас волнуют твои деньги или не волнуют. Мы не пойдём, потому что это несправедливо. Потому что она не виновата в том, что ты с ней сделал.

Они уходят. Я слышу, как звякает колокольчик над дверью кафе, и снова наступает тишина.

Сижу и смотрю на нетронутый салат Саши. На три чашки – одна пустая, две почти не тронутые.

Я понимаю, что обидел их.

Это слова, которые не надо было говорить. Про деньги, про помощь – это было лишнее, это было от злости, от того, что разговор пошёл не так, как я рассчитывал.

Помирюсь. Потом. Они мои дочери, они поймут.

Допиваю эспрессо, уже остывший. Расплачиваюсь, выхожу на улицу.

На улице холодно, небо низкое, серое. Я иду к машине и думаю о том, что день не задался с самого утра. С Машей и Сашей не вышло. Ладно. Прорвёмся.

Хотя бы дома есть Амелия.

Эта мысль, как ни странно, немного отогревает.

Она переехала ко мне вскоре после того, как Марина ушла с Софой. Просто появилась однажды вечером с чемоданами и сказала, что хочет быть рядом. Я не стал спорить – было, честно говоря, неплохо. Квартира после ухода Марины казалась слишком большой и слишком тихой. А Амелия – она шумная, она смеётся, она включает музыку, она заполняет собой пространство.

Захожу в подъезд. Поднимаюсь на лифте. Достаю ключи.

Открываю дверь – и первое, что слышу, это звук колёс чемодана по паркету.

Замираю в прихожей.

Амелия выкатывает из спальни большой чёрный чемодан – тот самый, с которым приехала. Рядом стоит дорожная сумка, набитая так, что молния едва сходится. На диване лежит куртка, поверх неё – шарф.

Она оборачивается, когда слышит, что я вошёл. Смотрит на меня – спокойно, без смущения, без попытки объяснить происходящее заранее.

– Ты куда это собралась? – спрашиваю я.

Амелия распрямляется. Поправляет волосы – этот жест я знаю хорошо, она так делает, когда готовится к разговору, который считает неприятным, но необходимым.

– Послушай, Толь, – говорит она. – Ты меня, конечно, прости, но я не собираюсь жить с неудачником.

Я не сразу понимаю, что слышу.

– В смысле?

Она смотрит на меня без злости, почти участливо – что, наверное, хуже всего.

– Ты потерял свой бизнес. Ну почти весь. – Она говорит это как факт, как сводку погоды. – Ты едва наскрёб денег, чтобы выкупить половину квартиры у бывшей жены.

– Это временно, – говорю я. – Амель, это всё временно. Я восстановлюсь. У меня есть пятнадцать процентов, есть опыт, есть связи. Мы начнём сначала. Вместе.

Она смотрит на меня, и в её взгляде читается что-то, от чего у меня начинает холодеть в груди.

– С таким успехом, – говорит она медленно, – я найду «начинателя» помоложе.

Тишина.

Очень долгая тишина, в которой что-то щёлкает.

– Что ты сказала? – произношу я тихо.

Амелия берётся за ручку чемодана.

– А то. – В её голосе ни грамма стеснения. – Зачем мне старпёр без миллионов? Без миллионов я лучше молодого найду. Ты же умный, должен всё понимать. Думаю, ты вряд ли рассчитывал, что я воспылала к тебе большой любовью. Так что… аривидерчи, Анатолий! Спасибо за всё.

Она разворачивается к двери. Тянет за собой чемодан, подхватывает сумку с дивана, перекидывает через плечо.

Что-то поднимается во мне – горячее, слепое, то самое, что уже однажды едва не довело до беды. Я делаю шаг вперёд, хватаю её за плечо, разворачиваю к себе. Рука уже поднимается.

Амелия смотрит на мою поднятую руку и смеётся.

Смеётся. Легко, почти с весельем.

– Давай, ударь меня, – говорит она. – Ты не забыл, что недавно чуть не сел? Тебе только этого сейчас и не хватало.

Рука опускается сама.

Она права. Я стою и смотрю на неё, и понимаю, что она права, и это самое унизительное из всего, что случилось сегодня, – что мне нечего ответить. Что она смеётся над моей поднятой рукой, потому что знает: я не посмею.

Я отступаю.

Отхожу к двери. Открываю её. Амелия выходит в коридор, чемодан стучит колёсами по порогу. Не оглядывается.

Я захлопываю дверь.

Стою в прихожей один.

Слышу, как за дверью стихает стук колёс.

Тишина.

Я стою, и стою, и стою. Смотрю на крючок у входа, где ещё вчера висела её красная куртка. Её уже нет. Только мои.

Иду в гостиную. Сажусь на диван.

Не может быть, чтобы я в ней так ошибся. Не может быть. Целый год – год! – она говорила, что любит меня. Что не важно, женат я или нет. Что главное – это мы. Что она верит в меня.

Я думал, что она другая. Я думал, что она настоящая.

Сижу в пустой квартире и понимаю, что не слышу ничего, кроме своего собственного дыхания.

Нет. Нет. Не может быть!