Текст книги "Юность"
Автор книги: Николай Почивалин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Останавливаемся, молча глядим на мертвого. Убитый уже не молодой, лет под сорок. Пуля угодила ему, видно, под сердце: на лице никаких следов ранения, только на груди голубовато-серая шинель прорвана, замазана бурыми пятнами засохшей крови.
Мне становится жалко этого человека: в первый раз в жизни вижу убитого. Но уже в следующую секунду от жалости не остается и следа. Да, черт возьми, – его сюда никто не звал!
Широко раскинув руки, лежит молоденький лейтенант. Он без шинели и фуражки. Очевидно, бежал впереди роты, навстречу врагам и, разгорячившись, сбросил шинель, фуражку, потом расстегнул воротник гимнастерки. На петлицах краснеют эмалевые кубики... Лицо у лейтенанта молоденькое, симпатичное, и если б не синие губы и не крохотная, с копеечную монету, ранка на лбу, могло бы показаться, что лейтенант уснул.
– Бить надо гадов! Бить, бить, бить! – взволнованно твердит Гранович.
Город Б. открывается перед нами неожиданно, весь сразу. Он лежит в низине и, когда машина с маху врывается на бугор, возникает, как видение.
Над равниной крыш, освещенных лучами, – ни одного дымка. У окраинного домика чернеет вытянутым на восток хоботом тяжелое орудие, вокруг разбросаны металлические стаканы отстрелянных снарядов. А дальше – пустая улица: домов почти нет, груды красного закопченного кирпича, мелкие брызги битого стекла, скрюченное на огне кровельное железо, порванные телефонные провода, похожие на длинных, причудливо изогнувшихся червей. Здесь были враги.
В центре, за деревянным мостиком, уцелевших строений больше. Связисты, разматывая катушки, тянут провода, бегут тяжелые грузовики, снуют камуфлированные штабные легковушки. А вот и первые горожане – старик и женщины, горячо жестикулируя, что-то рассказывают обступившим их солдатам.
Мы спрыгиваем с машины, подходим.
– Он, гад, как даст – так и побило их, – трясет жидкой бородкой старик. – Пятерых положил.
– Кто положил? Кого? – с ходу вмешиваемся мы.
Солдаты расступаются, старик показывает на чернеющий вблизи остов русской печки.
– Известно кто – фриц. Один оставался. Пулеметом вон из печки... Как наши входили, так он и вдарил.
Вишь – лежат...
Старик тычет варежкой куда-то в сторону. У забора что-то покрыто зеленым брезентом. Приглядываюсь и с ужасом вижу: из-под задубевшего на морозе брезента торчат валенки.
– Молоденькие все, страсть-то какая, – жалостливо говорит женщина и концом платка вытирает заблестевшую слезу.
– Поймали?
– Куда денется! – вздергивает бородку старик и удовлетворенно заключает: – В клочья!..
Узнаем, что помещение редакции районной газеты уцелело, – немцы выпускали в городе свою газету. Редакция недалеко отсюда.
Пока начальник издательства Гулевой разыскивает квартиры, осматриваем редакцию. Выдернутые из письменных столов ящики валяются на полу, на этажерке – куча немецких газет. Гранович разворачивает одну из них – с жирной страницы, отсеченной внизу черной зигзагообразной чертой, смотрит серое лицо с жидким, словно прилипшим ко лбу клином волос. Гитлер.
– Посмотрите, что тут творится! – кричит из-за стены Гуарий.
В типографии, отделенной от редакции дощатой переборкой, – опрокинутые наборные кассы, на полу – кучи смешанного шрифта. Сколько времени его теперь нужно разбирать – букву по буковке, чтобы эта груда тускло поблескивающего свинцового лома снова легла в строгом, раз навсегда заведенном порядке, снова служила человеку, культуре! И это сделали люди, на земле которых жил Иоганн Гутенберг! [Иоганн Гутенберг – выдающийся немецкий изобретатель, создатель европейского способа книгопечатания подвижными литерами (жил в 1400 – 1468 гг.)]
В углу – стопки книг в яркой, пестрой обложке. Беру верхнюю, с трудом перевожу с немецкого: "Сто солдатских анекдотов". Переворачиваю страницу и не верю глазам: на великолепной бумаге, типографски блестяще выполненный ошеломляюще похабный рисунок. Швыряю книгу в угол. Какая гадость!
– Что там? – спрашивает Гранович.
Гранович тянется к стопке, качает головой.
– Да, цивилизация!..
– С новосельем! – раздается в дверях веселый голос Машеньки. – Женя, что вы смотрите?
Гранович поспешно бросает книжку на пол, загораживает Машеньке путь.
– Ничего, Машенька, ерунда.
– А все-таки?
– Пособие для немецких солдат... по любви.
Щеки девушки рдеют.
Начинается наш трудовой день.
Чернякова читает корректуру, я правлю корреспонденции, Метников, насвистывая, составляет макет номера.
Из типографии доносится веселый смех – это потешает наборщиц разбитной Леша Зайцев, наш шофер. Дел у него сегодня немного, следить за крохотным движком надобности нынче нет. Газету будем печатать здесь – печатная машина в порядке, работать в просторном помещении удобнее, чем в тесном автобусе. Я чаще, чем другие сотрудники, хожу в типографию и замечаю, как поразному относятся девушки-наборщицы к бойкому шоферу. Зина бросает на Лешу неодобрительные взгляды.
Только изредка, при удачной шутке, ее тонкие брови вздрагивают. Нюра простодушно хохочет, порой, точно ее щекочут, взвизгивает.
– Слушайте, Гуарий, – раздается насмешливый голос Метникова. – Вы думаете, у нас в газете шестнадцать полос да еще воскресное приложение? Не думаете? Тогда наполовину сократите!
Миша Гуарий страдальчески морщится, начинает беспощадно резать свое творение. Вид у него сумрачный, решительный, тонкие ноздри раздуваются.
– Миша, – как ни в чем не бывало спрашивает Метников, – нравятся вам мои усы?
– Скверные, неприличные, рыжие усишки! – зло рубит Гуарий.
Секретарь хохочет.
– Вам изменяет вкус, Миша. Порядочный мужчина должен быть с усами. Если бы у вас были усы, вы писали бы короче.
– Оставьте меня в покое! – кричит Гуарий.
Кончится это тем, что Миша посопит, толково сократит свою статью и начнет рассказывать о Карфагене.
Пунические войны – тема его кандидатской диссертации; из жизни Древнего Рима Миша вдохновенно черпает всевозможные поучительные истории по любому поводу.
Часа в три весь основной материал отправлен в набор. Осталось сдать фельетон Грановича и статью Кудрина "Коммунисты одной роты". Заместитель редактора часа три назад выехал в ближайшую часть и должен вот-вот вернуться.
Отправляемся обедать все вместе, заодно нужно узнать, где предстоит сегодня ночевать. Ведет нас Гулевой.
Метников сегодня в отличном настроении. Поглядывая на розовощекого кареглазого Гулевого, он подтрунивает:
– Шикарная у вас жизнь, Гулевой! Возглавляете издательство, которое выпускает всего одну газету, и то без вашей помощи.
Гулевой беззлобно отшучивается.
– Что бы вы без меня делали? Ни поесть вам, ни поспать, разъединой газеты и то не выпустить!
И начальник издательства прав. Благодаря его хлопотам мы пока ни в чем не испытываем нужды. Кажется, сами собой доставляются бумага, горючее, промерзлые, но удивительно вкусные буханки хлеба, консервы.
Наконец, переезжая, мы никогда не задумываемся над тем, где остановимся: Гулевой все устроит!
Гуарий по пути срывает с забора какое-то объявление, свистит:
– Видали, вы!
И читает:
..."Жителям города Б. в двухдневный срок предлагается сдать германской армии теплые вещи, как-то: валенки, полушубки, тулупы, кожаные и шерстяные рукавицы, а также теплые платки.
Уклонившиеся от выполнения настоящего приказа будут привлечены к ответственности по всей строгости законов военного времени.
Бургомистр А. Никольский".
Приказ отпечатан на машинке, выглядит этот листок совсем обычно, но каким чужим миром веет от него!
– Пошли, пошли, нечего заниматься пустяками, – торопит Пресс.
Гуарий рвет объявление, колючий ветерок подхватывает мелкие клочья и, кружа, уносит по улице.
У крепкого деревянного домика с облупившимися крашеными наличниками останавливаемся. Против окон свежим срезом желтеет широкий пень – старая ветла пошла на дрова.
Гулевой по-хозяйски распахивает дверь.
В небольшой прихожей, служащей одновременно и кухней, – большая русская печь. У шестка хлопочет пожилая женщина в платочке. Когда мы входим, она оглядывается, сдержанно, но как-то очень сердечно кланяется,
– Проходите, милые, проходите.
Из чистой половины показывается и тут же скрывается мальчишечья рожица.
– Сашка, сюда! – командует Гулевой.
Сашка, лет четырех-пяти, послушно выходит, исподлобья глядит на нас.
– Здравствуй, Саша! – говорит Машенька.
Сашка молча посапывает.
– Сколько тебе лет? – спрашивает Гуарий.
– А тебе сто? – неожиданно отвечает Сашка.
– Негодник! – ахает бабушка. – Ну, погоди, мать придет!..
Разговаривать с малышом мы явно не умеем, он это чувствует.
Пресс снимает шинель, укоризненно качает головой.
– Ну, чего смеетесь?
Он садится на корточки рядом с мальчуганом, протягивает руку.
– Здравствуй, Сашок.
Мальчуган со всего размаха хлопает ладошкой по широкой руке Пресса. Тот легко вскидывает малыша на руки, и удивительно, что Сашка не возражает.
– Обедать, Сашок, будем?
– Будем.
– Вот и договорились, – говорит Пресс и вместе с Сашкой подсаживается к столу. Он ерошит жидковатые Сашкины волосы, незаметно касается их щекой и тут же настороженно косится: не заметил ли кто? Меня Пресс не видит.
Хозяйка, смахнув слезинку, хлопочет у печки, подает на стол.
– Скучает без отца. Вот, как и вы, воюет где-то. Как летом взяли, так и не видали больше. В неволю-то мы уж без него попали.
– Трудно пришлось? – спрашивает Гуарий.
– Что, миленькие, говорить? Одно слово – неволя. Вы лепешечки-то кушайте. Горяченькие еще.
– Зря это вы, мамаша! Не велел же, а вы все посвоему! – досадует Гулевой. – Мука у них кончается, ничего нет. Говорил: стряпайте только из нашего! Самито как жить будете?
Женщина светло улыбается.
– Теперь, милый, не помрем. Сноха вон на работу пошла. Власть-то опять своя, чай, она не даст помереть.
– Правильно, бабушка! – горячо откликается Машенька.
– Конечно, доченька, правильно. Стыдобушка только – угостить вас нечем. Корова была, поросенка держали, курочек – все, как в прорву, ушло...
Прислушиваясь к быстрому ласковому голосу хозяйки, я наблюдаю за Сашкой. Мальчуган ест много, жадно, на покрасневшем носишке блестят капельки пота. Пресс подкладывает ему из своей тарелки мясо и, заметив, что я это вижу, грозно хмурится.
Дверь распахивается, на пороге появляется Левашов.
– Покормите странника, – шутит он и, увидев Пресса, вытягивается. Товарищ старший батальонный...
– Здравствуйте, Левашов. Доложите потом. Садитесь.
Капитан по очереди здоровается со всеми, улыбается, Его некрасивое обветренное лицо дышит радостью,
– Соскучился!
Гулевой открывает банку консервов.
– Не хочу, – отговаривается Левашов. – У гвардейцев обедал.
– Ну, тогда пошли, – встает Пресс. – Спасибо, мать!
– За что спасибо-то? Руки свои. Вам за ласку спасибо. С ужином не запоздайте.
Одеваемся и тут только замечаем на ремне у Левашова потертую кожаную кобуру. Оружия нам еще не выдавали. Гуарий, заблестев глазами, первый спрашивает:
– Откуда?
– Гвардейцы подарили.
– Интересно, – вмешивается Пресс. – За что?
– Да так, ни за что. Командир полка подарил,
– Щедрый командир!
– Покажи, – просит Гуарий.
Левашов расстегивает кобуру, подает ему тускло отливающий наган.
– Я думал – пистолет...
– Эх, молодежь! Наган лучше пистолета.
– Хорошая штука, – завистливо говорит Метников.
Пресс усмехается.
– Захотелось? Надоест еще, Метников, Война – долгая.
4
В этот раз с газетой заканчиваем быстро: выручают материалы Левашова. Они тем более кстати, что Кудрин задержался и приехал только вечером. Статья его пойдет в следующий номер, и, хотя задержка произошла не по его вине – застряла машина, – майор в наказание самому себе остается работать. У него хорошая черта – к себе он относится требовательнее, чем к любому литературному сотруднику.
В двенадцатом часу ночи расходимся по квартирам.
Хозяйка и ее невестка, молодая женщина, кормят нас ужином, стелют огромную постель. На полу – ворох желтой соломы, сверху ее покрывают брезентом, одеялами.
Прессу хотят уступить кровать, но он решительно отказывается.
– Не выдумывайте!
Сашка спит. Прикрыв дверь, мы сидим в кухне, вместе с хозяйками пьем чай. Гранович поужинал и отправился поболтать с девушками – они устроились в доме напротив. Гулевой вместе с наборщиками и шоферами – на третьей квартире. У них будет ночевать и Кудрин.
Аня, так зовут мать Сашки, задумчиво смотрит на огонь лампы, неторопливо рассказывает:
– Недолго они тут похозяйничали, а на всю жизнь запомним!.. Без крайней нужды на улицу, бывало, и не выйдет никто. На работу, конечно, гоняли. Все больше дороги расчищать...
– Так уж вы и чистили, – усмехается свекровь.
Быстрая улыбка пробегает по лицу женщины. От неверного света лампешки оно кажется еще более усталым.
– Это верно, – оживляется Аня. – До вечера, бывало, задание никак не выходит. Полицаи орут!
– Из местных полицаи?
– И здешние были, – Убежали?
– Кто убежал, а кого шлепнули.
– Ну, интересно, кто они?
– Так, подонки, – брезгливо говорит Аня. – Разве кто из добрых людей пойдет?
– А Степан-то Николаич – пошел, – откликается свекровь.
– Какой же он добрый? Такая же гадина, – жестко говорит Аня.
– Кто это?
– Бургомистр наш, Никольский. Зубным врачом тут был.
– Коронки мне еще ставил, – вспоминает свекровь, – И что же, сам пошел?
Аня вскидывает голову.
– Наверно, сам... Ведь вот удивительно: сколько он тут работал – я уж и не помню. Девчонкой еще в сад к ним ходила. Обходительный такой, внимательный. Ну, и думала – человек как человек. А вот довелось, дрянь из него и полезла наружу!.. Смотришь, бывало, как он из комендатуры на пролетке катит – сердце зайдется! Ах, ты, думаешь, гадина, – сколько лет мы тебя за своего считали!
Аня на минуту замолкает.
– И подумать ничего нельзя было. Держал он, говорят, когда-то частную практику – так ведь когда это было! Оказывается, нет, – нутро черное, беленьким только прикидывался.
– Не поймали?
– Куда там! На полуторке укатил, набил полну машину. Говорят, сейчас опять где-то бургомистром.
– Далеко не убежит, такое добро они долго возить не будут, – позевывает Левашов. – Швали у них и своей достаточно.
– Конечно, не убежит, – соглашается Аня. – Мама, а знаешь, кто ко мне сегодня заходил?
– Кто?
– Нюрка Кирсанова.
Свекровь всплескивает руками.
– Да что ей, бесстыжей, от тебя надо? И не посовестилась?
– Захотела от кого совести!.. Приходила узнать, нельзя ли ей в райкомхоз поступить.
– А вы что?
– Сказали, что немецкой подстилке делать у нас нечего!.. Подружка была, – дрогнувшим голосом поясняет Аня.
– Да уж какая она тебе подружка? – горячо протестует свекровь. Бессемейная, девка вертлявая!
– Какая ни была, а дружили, – твердо говорит Аня. – Раньше-то она не такая была. Да, видно, тонка: пришли эти – свихнулась.
– Приходила еще, выхвалялась, – негодует свеккровь. – Я, говорит, устроенная теперь!.. Ганс там у ней, что ли, какой был?
– И не один еще.
– Срам какой!.. И что же она теперь?
– Ну. что – плачет. Говорит – ошиблась... А зашел к нам военный смотрю, так глазами и запрыгала!
Пресс задумчиво барабанит пальцами по столу. Левашов курит, – видно, что он очень устал. Метников сидит в самом углу, что-то быстро записывает. Делает он это, как и Гранович, довольно часто. У этих питомцев Литинститута есть хватка, какой нет у меня. Я только переживаю то, что вижу и слышу. Поглядывая на своего рыжего секретаря, впервые думаю о том, что наблюдательность, трудолюбие, вероятно, и создают писателя.
– Я пойду, – поднимается Левашов.
– Да, пора, – соглашается Пресс. – Хозяйкам тоже отдыхать надо.
Редактор и Левашов уходят, слышно, как под ними шуршит сухая солома. Укладываются и хозяйки. Метников еще минуту-другую пишет, потом закрывает блокнот.
– Знаете, Прохоров, не кто-нибудь, а мы с вами должны будем рассказать об этой войне следующим поколениям. Выйдет не выйдет, – он похлопывает по блокноту, – а пытаться надо.
– У вас книжки есть?
Метников откровенно усмехается.
– Одна была. Таких книжек лучше не писать...
Хорошо начавшийся разговор прерывает Гранович.
Он тщательно закрывает за собой дверь, молча раздевается.
– Что, сердцеед? – насмешливо спрашивает Метников. – Погнали тебя девчата?
– Сам ты сердцеед! Сухарь! – вспыхивает Гранович.
– Погнали! – хохочет Метников. – Да, Машенька – девушка решительная. Генеральская дочь.
– Я запрещаю говорить о ней пошлости! Слышишь?
– Запрещай, запрещай. Только тише: люди спят. – Метников, улыбаясь, смотрит на Грановича, мягко говорит: – Дурак ты, Женька!
Гранович утихает.
– Ну и ладно. Ты один умный... Я по-хорошему, понимаешь? Нравится она мне.
– Вот и давай по-хорошему: пошли спать.
Гранович безнадежно машет рукой.
Потихоньку укладываемся. В комнате темно, тихо, слышно, как посапывает во сне Сашка.
– Толя, – негромко окликает Гранович.
Метников молчит.
– Спит уже... Прохоров, вы спите?
– Нет.
– Правда, Машенька – чудесная девушка?
– Правда.
Гранович долго молчит. Я начинаю дремать, но он снова спрашивает:
– Хотите, почитаю стихи?
– Почитайте.
Гранович приподнимается, свистящим шепотом читает:
На весеннем, на шумном Арбате...
Глаза у Машеньки нежные.
– Вот, не одному вам счастливым быть! – встречает она меня утром. Отец письмо прислал. Хотите почитать?
Мне неловко отказываться, еще более неловко читать.
На голубоватом разграфленном листке – четкие, собранные строки.
"Здравствуй, моя цыганочка!.."
Письмо коротенькое, ласковое; пробежав его, почемуто ясно представляю пожилого человека, много пережившего, немного грустного. У него седые волосы, внимательные глаза, суховатые быстрые руки.
Отец журит Машеньку за самоуправство – уехала, не спросясь, бросила институт. Полушутя спрашивает:
не хочет ли она перейти в его армию? "Газета у нас такая же, а отцовский глаз ближе... Знаю, как ты сейчас вздернешь свой милый носишко, потому и не настаиваю. Хотел написать о тебе Федору Антоновичу – вашему командующему (это мой старый товарищ), да подумал, что обидишься... А вот "приданое" свое забрала – это меня тревожит. Не замуж ли ты собралась? Не торопись, дочка: счастье нам кажется всюду, а приходит только бднажды..."
– Что это за приданое? – смеюсь я.
Машенька краснеет.
– Это он сам придумал! Я написала, что взяла с собой два отреза на платье.
– Поедете к отцу?
– Ну да! Чтоб все говорили: под крылышком! Увидеть бы его.
– О чем вы тут беседуете? – подходит Гранович. Он, кажется, все еще сердится за вчерашнее; я так и заснул, не дослушав стихов.
Машенька прячет письмо в гимнастерку, – Так, ни о чем.
Гранович обиженно отходит.
– Прохоров, – зовет Кудрин,– прочтите статью.
Он присаживается рядом. Мне нравится его манера писать. Статья, правда, немного суховата, но лаконичная, четкая в выводах.
– Хорошо.
– И никаких замечаний?
– Нет.
– А не сократить ли нам этот абзац? – Кудрин отмечает ногтем на странице.
Внимательно прочитываю абзац, затем читаю статью без этого абзаца. Статья ничего от сокращения не теряет, – Значит, лучше сократить, удовлетворенно говорит майор, и мне кажется, что он улыбается.
За окном глухо и тяжело ухают взрывы, стекла в окнах дребезжат. Приподняв голову, прислушивается Метников. Удивленно взглядывает в окно Кудрин, настораживается Гранович. И только Левашов, обдумывая фразу, задумчиво грызет кончик ручки, В эту минуту входит Пресс.
– Наши бьют. Дальнобойные.
Редактор снимает шинель, садится за стол, – Капитан Левашов – ко мне!
Левашов проворно встает.
– Слушаю, товарищ старший батальонный комиссар!
– За что командир полка подарил вам наган?
Обычно невозмутимый Левашов краснеет.
– За участие в атаке – так он мне сказал...
– А еще точнее?
Левашов удивленно пожимает плечами.
– Не знаю. Что случилось, товарищ старший батальонный комиссар?
Мы все побросали ручки, слушаем.
– Случилось вот что. Сотрудник редакции Левашов...
участвует в атаке, заменяет убитого командира взвода, ведет этот взвод в атаку, успешно выполняет боевую задачу, а... – Пресс переводит дух, грозно заканчивает, – а старший батальонный комиссар узнает это последним!
И не от Левашова, а в штабе армии. Что это такое?
Поняв, что ничего страшного нет, разрешает себе переступить с ноги на ногу и стоящий по команде "смирно"
Левашов.
– Нечего улыбаться, – старается сохранить все тот же грозный тон редактор. – Отвечайте!
– Задание я выполнил, а этот случай считал не относящимся к делу. Да ничего особенного и не было: лейтенанта убило, а я – капитан...
– Видали – скромник! А на этого скромника наградной лист заполнен!
– Вот это зря! Я...
– Ладно, ладно, твое дело помалкивать! – Пресс встает, протягивает Левашову руку. – Ну, давай я тебя, капитан, поздравлю!
– Левашов, – и я! – тянется Метшшов.
– Тихоня!
– Орден могут дать!
– Только вот что, сотруднички! – грозно говорит Пресс. – Левашов кадровый офицер. Что можно ему – не велено вам. В командировках не геройствовать!
– Как бы не так! – негромко говорит Гуарий, и все, кто слышит его, смеются.
5
Один за другим исчезают за поворотом голубые автобусы.
Вчера войска нашей армии освободили город М. Сегодня вслед за политотделом туда переезжает и редакция. Это – вплотную к фронту. Утром, перед самым отъездом, нам выдали пистолеты и по две гранаты. Карманы моего полушубка тяжело оттянуты.
Обойтись в этот раз своим транспортом мы не смогли: полуторка доверху завалена бумагой, перегружать автобусы рискованно. Кудрин, Гранович и я должны добираться на попутных машинах. Левашов и Гуарий выехали в части еще вчера. Сначала решаем ехать все вместе, но опытный Кудрин советует поступить иначе.
– Рассчитывать надо только на кабины, по одному.
Машины идут не порожняком, да и ехать в открьпом кузове нелепо. Поморозимся.
"Проголосовав", Кудрин уезжает первым.
– Поторапливайтесь, – прощается он. – Не забудьте, что завтра Новый год.
Потом устраивается на трехтонке, груженной ящиками с патронами, Гранович. Я остаюсь один.
Машин, как нарочно, нет. Вернее, они идут почти нескончаемым потоком, но рядом с шофером кто-нибудь уже сидит. Направление у всех одно: на запад, к фронту.
Выкуриваю одну папиросу, другую, начинаю зябнуть.
Когда вместе со всеми – вроде не так уж и холодно.
Мимо с деревянными лопатами проходят девчата.
– Озяб? – балагурят они. – Идем снег чистить, сразу жарко станет!
– Которые в очках – не чистят! – озорно говорит одна из них и насмешливо, в упор, смотрит на меня.
– И чистят и таким языкам спуску не дают! – я подставляю девушке ногу, она кубарем летит в сугроб.
Подружки хохочут. Подаю девушке руку – она быстро поднимается, и в ту же секунду в сугроб лечу я.
– Помочь, что ли? – опершись на лопату, спрашивает насмешница. Видишь, и согрелся.
– Как тебя звать?
Девушка догоняет подружек, издали кричит:
– Зовут Зовуткой. Счастливо!..
Мне и в самом деле становится теплее, а главное – весело. Чего киснуть: сейчас будет машина, часа через два увижу своих. Вечером встретим Новый год – 1942-й.
Какой он будет? Может быть, закончится война? После разгрома под Москвой немцы отступают. Вчера Информбюро порадовало страну сообщением об освобождении Калуги. Бронетанковая армия Гудериана бежит, с 7 по 25 декабря только на нашем, Западном, фронте гитлеровцы потеряли более 20 тысяч убитыми и ранеными...
В военных прогнозах мы, молодежь, круто расходимся со своими редакционными "старичками". Особенно несправедливым кажется то, что на стороне "старичков"
Левашов. В свободные минуты, когда мы начинаем фантазировать, Левашов охлаждает нас.
– Нет, ребята, не так. Война будет долгой и трудной.
И это говорит Левашов, в наших глазах – образец мужества и бесстрашия! С тех пор, как немцев отбросили от Москвы, армия наступает, и дух наступления кружит нам головы.
Скрипнув тормозами, рядом останавливается крытая машина с большим красным крестом на желтом кузове.
Машина совершенно новая, еще не утратившая свежести краски.
– На М.? – спрашивает выглянувший из кабины немолодой офицер. Я успеваю разглядеть на его зеленых петлицах золотистую змейку – эмблему медиков. Садитесь в кузов. Там одеяла – можете ложиться. Про Калугу знаете?
– Знаю.
Вместительная санитарная машина завалена ватными одеялами. Вверху на ремнях подвешены брезентовые носилки. Оба небольших окна промерзли, в них ничего не видно.
Устраиваюсь комфортабельно: ложусь на носилки, покрываюсь одеялом. Поскрипывая, носилки покачиваются. Пожалуй, я даже выиграл, поехав последним. Ровный шум мотора и размеренное покачивание убаюкивают.
Просыпаюсь от резкого толчка. Деревянные поручни носилок не выдерживают, трещат, я лечу вниз, на мягкие одеяла. Машина останавливается. За стеной – возбужденные голоса, надсадный рев моторов.
Выскакиваю из машины и сначала не понимаю, в чем дело, где мы.
Накренившись, машина стоит на высоком бугре.
Внизу – беспорядочное скопление полуторок, трехтонок, между ними зажато несколько "эмок". Видно, как у передних машин сбежавшиеся шоферы размахивают руками.
Пожилой медик, опасливо поглядывая в небо, стоит у кабины. Нашего шофера нет.
– Что случилось?
– Затор. Две или три машины застряло.
– Может, помочь нужно?
– Сейчас Петро придет. Скажет.
Рослый Петро в пятнистом от мазута белом полушубке возвращается минут через пять.
– Мостик гнилой, – еще издали начинает он, – а тот с маху хотел. И подвалил. Другой объехать норовил – тоже влип.
– Помогать надо?
– И так девать некуда. Теперь сидеть и ждать. Ну, балда!
Шофер вытаскивает истерзанную пачку махорки, крутит огромную цигарку.
– Теперь проваландаемся, – говорит Петро, – час, а то...
Оп закидывает голову вверх, зло швыряет папиросу.
– Дождались, мать их!.. Летят.
Издали нарастает рокот самолетов. Если это чужие, наша переправа взлетит в воздух. Цель недвижима, скопление машин густое, и почти все они гружены снарядами.
Рев застрявших машин становится еще надсаднее.
Несколько человек из середины колонны, точно мячики, скатываются по белому косогору вниз.
– В пекло лезут! – сердится Петро.
Медик стоит с напряженным каменным лицом. "Неужели сейчас конец?" мелькает у меня в голове.
– Под машину надо, – спокойно говорит шофер, – Бежать некуда.
3а нашей машиной, оказывается, пристроился целый хвост – выехать назад невозможно.
И вдруг над колонной, заглушая шум моторов, проносится восторженный крик. Вынырнув из облаков, тесным строем на запад идут краснозвездные истребители.
– Разве здесь, батенька, морозы? – снисходительно говорит медик. Морозы у нас, в Сибири!
– Вы сибиряк?
– Ага, из Тюмени.
– Неуютно у вас?
– Эх вы, молодо-зелено! Тайгу когда-нибудь видали?
– Нет, не приходилось.
– Ну, то-то! Кончится война – приезжайте. Назад потом не выгонишь. Это, батенька, вам не Тамбовская губерния!
– Вы, товарищ капитан, Тамбова не трогайте, – добродушно ухмыльнулся Петро.
Через час-полтора, когда небо начинает быстро синеть, мы наконец двигаемся. Проворно вскакивают в гору легковушки, осторожно перебирается через кое-как сбитый мостик длинная зеленая колонна.
Мороз под вечер крепнет. Внутренние стены машины, покрашенные серой краской, обросли инеем. При сильных толчках иней падает, колючим холодком обдает лицо.
Кажется, что едем очень долго. Все сильнее хочется есть; досадно, что не сообразил сунуть в карман сухарь.
Впрочем, еще немного, и пообедаю. А в двенадцать Гулевой обещал закатить новогодний ужин.
Вот и доехали. Осторожно, чтобы в темноте не споткнуться, пробираюсь к дверце, открываю ее и в нерешительности останавливаюсь. Темная, без единой звездочки, ночь. Тишина. И никаких строений, напоминающих город.
– Вылезайте, корреспондент, – раздается голос медика.
– Где мы?
– А черт его знает где! Деревушка какая-то.
– Что случилось?
– Что-то машина не в порядке.
Оказывается, мы свернули с трассы километра на четыре. Стоим в небольшой улочке – домов десять, не больше. К одному домику подогнана и наша машина.
– Идите сюда, – кричит шофер. – Прямо.
– Я уж думал, ты пропал, – ворчит медик.
Входим в избу. В нос бьет кисловатый дух овчины.
В доме темно, и только открытая печка золотится огнем.
Стоя на корточках, женщина подкладывает в топку какую-то труху.
– Здравствуйте!
Женщина продолжает возиться у печки.
– Громче, – советует шофер. – Совсем бабка не слышит.
– Здравствуй, батюшка, здравствуй! – наконец откликается женщина. – Аи вас тут двое?
Она шевелит в печке кочережкой, пламя вспыхивает ярче, и я вижу, что хозяйка – старушка. Глядя слезящимися глазами, она громко говорит:
– Без керосинчику сидим. Совсем заплошали.
– Промывать глаза надо, мать, – наклоняется над ее ухом медик. Промывать, говорю, надо!
– От дыма это, чай, пройдет.
Петро выходит на улицу. Мотор начинает работать, но потом стихает. Почти тут же шофер возвращается.
– До утра придется.
Становится досадно – хоть бы предупредили на трассе, уехал бы с попутной машиной.
– Что это за село? – кричит капитан.
– Выселки, батюшка, село-то верст восемь никак будет.
– Немцы стояли?
– А што им тут делать? Скотину свели, хлеб забра-"
ли, потом и не казались. Бог миловал.
– Да, помиловал...
Старушка что-то наливает в большое блюдо, кладет на стол деревянные ложки.
– Садитесь, ужинать будем. Хлебушка только нет.
– Ничего, мать, наладится, – говорит Петро. Он первым садится за стол, берет ложку.
Мы быстро опоражниваем блюдо. После горячих жидких щей есть хочется еще больше. Вместе с нами, держа ложку над ладонью, ужинает и хозяйка.
– Спиртишку бы! – вздыхает медик.
Огонь в печке почти погас, делать нечего. Мы с капитаном ложимся на кровать. Петро – на лавку. Старушка в темноте звякает посудой, потом, кряхтя, забирается на печку.
– Встретили Новый год! – иронизирует капитан. Он подносит горящую папиросу к часам. – Без семнадцати десять.
То разгораясь, то тускнея, малиновый огонек неверным светом освещает худощавое, с глубоко запавшими глазами лицо. Капитан лежит на спине и, кажется, неотрывно смотрит в черный потолок.
– Вчера у меня сержант под ножом помер, – неожиданно говорит он. Принесли – вся грудь разворочена.
Нельзя было оперировать. Без толку. Понимаешь, кричать уже не может, а глазами приказывает: спаси! А я что – бог?..
Капитан зло заплевывает папиросу, затихает.
Петро похрапывает. Проходит несколько минут, слышу, как сонно начинает дышать капитан. Отодвигаюсь на самый край кровати – пусть доктор хорошенько отдохнет.
Сейчас, должно быть, наши заканчивают газету. Гулевой где-нибудь на квартире поторапливает хозяек.
В двенадцать они соберутся, равнодушно вспомнят:
"А Прохорова что-то нет...", и сядут за стол. Что делает сейчас Оленька? На заводе у них будет вечер. Пошумят, потанцуют. И Оля будет танцевать с кем-то...
Мне становится мучительно жаль себя.
Сердце начинает стучать чаще, когда после недолгих плутаний по узеньким улицам М. вижу наши голубые автобусы. Они стоят около просторного дома с палисадником. Весело постукивает движок.
