Текст книги "Война в Ветёлках"

Автор книги: Николай Шумкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

XVIII

У Феди Чупрова не было более дорогого друга, чем Федор Степанович Белавин.

Как-то перед жатвой учителя привели школьников на колхозное поле, где уже хлопотал Белавин.

– Надо, ребята, прополоть картошку. Уничтожить на ней всех фашистов, как уничтожают их на фронте ваши отцы. – Федор Степанович взял мотыгу и вонзил ее в землю. Огромный, развесистый куст бурьяна упал к ногам Белавина.

Как бы ни был занят Белавин, он всегда находил время побывать у ребят на пионерском сборе, на комсомольском собрании, навестить Федю Чупрова, у которого уже второй год болели ноги, и он еле передвигался.

– Ничего, Федя, вылечим тебя. Каким еще молодцом будешь! – Белавин гладил Федю по голове.

Дома Федя не видел ласки – дед и бабка недолюбливали его за болезненность.

Возвращаясь к завтраку из степи, Белавин привозил в тарантасе целую копну свеженакошенной травы, у себя на заднем дворе зарывал в нее по пояс Федю. Скоро от травы начинал подниматься парок. Ногам и пояснице становилось тепло. От опьяняющих запахов трав у Феди кружилась голова – он засыпал. К началу уборочной Федя, правда, сначала с палочкой, стал ходить.

– Ну вот, – говорила Феде Настенька Чинарева, – до школы у тебя ноги вовсе заживут.

Первого сентября Федю и его сверстников принимали в комсомол. На комсомольское собрание пришли по этому случаю оба коммуниста, Федор Степанович и Валентина Андреевна. Но если в этот день в школе Федя был окрылен радостью – дома с дедом состоялся серьезный разговор. Сразу же, как только Федя пришел, дед его окликнул и позвал на кухню, где бабка собирала на стол обедать. Дед теребил толстыми одеревеневшими пальцами бороду, хмурился.

– Чего же, говорят, будто ты в комсомол поступил? – Фома Лупыч протянул на колени свои длинные с затвердевшими мозолями руки.

– Поступил, – Федя осторожно присел на краешек топчана.

– А к чему?

Федя молчал.

– К чему спрашиваю? – повторил свой вопрос Чупров старший.

– Чтобы всем людям радость принести, – выпалил Федя. – Как выучусь, в колхозе буду хорошо работать, а потом коммунистом стану.

Недобрая ухмылка скользнула из густых усов и бороды Фомы Лупыча. Он заерзал на лавке, лицо его заметно меняло цвет.

Бабка Оксана, собрав на стол, присела на лавку, уставившись на внука.

– И чего это они к тебе прицепились, Федор? Белавин уж особенно. На работе задыхается, а тебе все равно траву возит.

– А вот и цепляются, как репей, сила их в этом. В старике Чупрове по-прежнему кулака видят. Обидно только за напраслину. – Чупров повернулся к внуку. – Вырастешь, Федор, поймешь… Ну-ка, поужинаем давайте.

К середине сентября заморосили дожди. Целую неделю Федя не видел Белавина. Наконец, пасмурным утром Федор Степанович навестил ребят на току, долго беседовал с ними, а потом отозвал Федю. Обняв его за плечи, повел в амбар. Разговор повел шепотом:

– Нынче ночью, Федя, с тока увезли пудов двадцать хлеба.

– Вот гады!

– Не исключено, что этот вор еще попытается навестить ток. Сторожа-то у нас какие? Глухой дед Кондратий, спит всю ночь. А кто помоложе да поздоровее – в поле нужны. Помощников бы к деду Кондратию…

– А вы меня.

– Вот я и думаю… Это тебе комсомольское поручение.

– Оправдаю, не подведу!

Федя с дедом Кондратом исправно несли службу. Иногда глубокой ночью, почти под утро, наведывались Белавин или Горбова. Восьмидесятилетний дед Кондрат, привалившись к чему-либо, почти всегда спал, держа заржавленную берданку в руках. Держал ее так крепко, что даже внезапно невозможно было вырвать из его рук ружье. Просыпаясь, дед обычно мычал:

– Ну, ну, ни к чему это озорство.

Как-то проводив Федора Степановича, Федя подошел к сидящему под навесом деду Кондрату и стал поудобнее усаживаться. Накрапывал дождь.

– Берданка-то заряжена? – спросил Федя.

– А как же! Мелкой дробью. – И, склонив голову, уткнулся в воротник, собираясь заснуть.

Дождь тихо, монотонно шуршал по соломе, которой был накрыт ток. Луна не показывалась, тучи опускались еще ниже, и ночь становилась все чернее.

Феде не дремалось. Иногда он не выдерживал и говорил самому себе:

– Хоть бы уснуть малость – ночь бы покороче была. – Но при одной мысли о сне тут же поднимался и шел к дальнему вороху проверять, не поднял ли ветер брезент, не подтекает ли где дождевая вода.

И все-таки однажды Федя заснул. Весь этот день он просуетился и отдохнуть после ночи ему не удалось. А все дед Фома Лупыч. То заставил рубить талы, потом стал обучать плести плетни. Федя с ног валился. А Чупров свое:

– Овец скоро на зиму ставить будем. Новые плетни надо ставить.

Вечером Фома Лупыч был ласков с внуком. Вместе сидели за столом и, не торопясь, ужинали. Бабка Оксана кислые блины пекла. Дед одно только и приказывал жене:

– Ты внуку-то горяченького, да масла клади побольше.

А тут еще, только Федя вышел со двора, пошел мелкий дождь.

На посту его уже ожидал дед Кондрат. На самую верхушку вороха забрался он, под самую крышу и стал там устраиваться. Будто клуша на яйцах, ворочался.

Федя тоже полез к деду. Дождь, будто осторожно перебирая соломинку за соломинкой, чуть слышно шипел в уши.

Федя, прислонившись к спине деда, сразу же увидел перед собой отца, фронт. Он вскочил, слез с вороха и, ежась, обошел несколько раз ток. Когда хутор погасил огни, Федя снова поднялся к деду. И заснул.

Сон был страшный: огромный танк оборачивается в лошадь, а на ней сам Фома Лупыч, размахивая клинком, хочет зарубить и Белавина, и Горбову, и его, внука своего. Федя защищается, подняв кверху руки, вздрагивает и, крича, просыпается… Тихо, шипит в соломенной крыше дождевая вода. Толстая, густая чернота. Но вот до ушей Феди донесся звук – будто кто мешок бросил на телегу, и она, не выдержав тяжести, точно жалуясь, скрипнула.

– Дед Кондрат, – толкнул Федя охранника.

Звуки донеслись более явственно. От тока уходила телега.

– Дед Кондрат! – Федя затряс ружье в руках спавшего старика. – Дед Кондрат! – На громкий зов Феди откликнулась своим фырканьем лошадь.

– Стой! – Федя в одно мгновение слетел с вороха, выбежал из-под навеса – дождь окатил его холодными брызгами. Теперь уже Федя не только слышал, но и видел, как от дальнего вороха скатывается вниз к лощине подвода.

– Стой! Стой! Помогите, – кричал Федя, бросившись вслед за подводой. – Помогите, стойте!

Федя уже настигал убегающего вора, но вдруг остановился. На голове человека, сидевшего на подводе и погонявшего лошадь, был такой же капюшон, какой он видел на Фоме Лупыче, своем деде.

Словно пришибленный, стоял Федя. Потом снова побежал за подводой, но уже без крика. Подвода засела.

Федя подбежал и тихо сказал:

– Стойте!

Человек со всей силой ударил по лошади и заметался. И тут Федя по голосу узнал, кто это.

– Дядя Трофим! – держась за колесо остановившейся телеги, воскликнул Федя, но что-то тяжелое обрушилось на его голову.

XIX

Три дня шли дожди. На улицах, на дорогах, в степи стояла вода. Ембулатовка снова вздулась, залила огороды. Хутор будто обезлюдел.

Прибежав с фермы, Пелагея садилась за прялку и все глядела на улицу – на мокрые крыши домов, на раскисшую, блестевшую лужами дорогу, на сиротливые деревья, по оголенным ветвям и редким листьям которых стекали и падали на землю крупные капли.

Но вот снова поплыли в воздухе паутины, снова горячо стало припекать солнце, а земля сделалась такой пестронарядной, как людской поток в разгар ярмарки. Из степи потянулись в хутор возы с арбузами и дынями, с огородов потащили в погреба картофель, морковь, свеклу. Дольше стали гореть огни в избах.

Пелагея сумела с дочкой и картошки запасти на всю зиму, торну замочили целую кадочку, немного сварили и ежевичного варенья, а сколько свеклы, моркови, тыквы – хватит и себе и скотине. Даже арбузного меда наварили.

С приходом ясных, сухих дней начались ударники в колхозе. Три дня вся школа рыла картофель, а на четвертый собрали женщин.

Белавин в этот день уезжал на бюро райкома партии, поэтому он только объявил:

– Колхозный подвал забили, остальной картофель надо забуртовать. Мужики подготовили площадку, вам теперь засыпать ее клубнями и хорошо, чтобы зимой не промерзли, закрыть ботвой и соломой. Солому будет подвозить бригада Чупрова.

Доярки выехали на ударник, как всегда, после дойки. Разместились на двух фургонах. Пелагея села впереди и ей пришлось погонять быков. Ехали берегом Ембулатовки.

Несмотря на тепло, вода в ембулатовских плесах стояла синей, а не как летом в жару голубой, и, перекатываясь с одного плеса на другой, она чуть слышно ворчала; а весной бежит звонко, бурливо, будто торопится куда, и слышно ее далеко-далеко. Берега оголились, потемнели, только кое-где из-за зарослей черного курушатника, обвивая его стволы, тянутся пламенные языки шиповника. По всему берегу и дороге разбросаны желтые листья клена, темные с зелеными прожилками листья вяза. А листья дубняка разных окрасок – и синие, и красные, и бурые, и лиловые.

– Бабы, бабы, смотрите, – кричит Пелагея, придерживая быков. Останавливает фургон и бежит к речке. За ней торопятся еще несколько женщин.

– Бедненький, – сочувственно восклицает Пелагея, останавливаясь у самого берега, где пугливо вскакивает на ноги и бежит к воде, накренясь на один бок, красивый дикий селезень. Одно крыло у него беспомощно волочится. А рядом с ним утка. Она то взлетит, даст круг над головой, то снова опустится к селезню.

– Беркут, видно, его поранил.

– Вот что значит женское сердце…

– А селезень, небось бы, не прилепился к немощной супруге. Нашел бы подругу поздоровее.

На плантации женщин встретила Горбова.

Картошку таскали мешками и ведрами, ссыпали ее в бурт. Все работали споро. На обед наварили картошки в мундирах – и снова взялись за дело, но в движениях людей уже не было той сноровки. Поглядывали на солнце.

Первой подняла голос Марья Арифметика:

– Андреевна, кончать бы надо. Пока доедем, коровы придут. Да и свиньям еще корм надо раздать.

Промолчала Горбова.

Еще две женщины подошли.

– Ведь больше часа езды до хутора. А солнце-то уж где…

Горбова таскала ведрами картошку, потом вилами с одного края бурта начала класть из соломы и ботвы стену.

– Кончим и поедем, – буркнула она.

Женщины зароптали.

Солнце сползало все ниже.

Пелагея еще несколько раз сбегала с ведрами за картофелем, а потом, когда солнце коснулось черных, будто обуглившихся макушек деревьев где-то за озерами, подошла к Горбовой.

– Андреевна, табун уж пришел. Давай кончать. До полночи теперь на ферме проторчим. Завтра – доделаем.

Горбова, метнув сердитый взгляд, отрубила:

– И завтра найдутся дела. – Отвернулась и пошла с вилами за копной ботвы.

Пелагея, потеряв над собою власть, вдруг закричала:

– Бесчувственная ты, Андреевна! Мало тебя жизнь-то ломала?! Доконать надо бы совсем!

Горбова вздрогнула и остановилась.

– Ты?!. – постояв немного перед окаменевшей Чинаревой, она бросилась вдруг на кучу соломы и упала вниз лицом.

Пелагея кинулась было к ней, но, шагнув в нерешительности раз-другой, круто повернулась и пошла в сторону.

Плачущую Горбову увидела Марья Арифметика. Она подошла к ней, дотронулась до вздрагивающих плеч и спросила:

– Что с тобой, Андреевна? Кто же это тебя? Никогда не видела такой…

Андреевна встала, отряхнула пыль.

– Идите в хутор. Хватит на сегодня.

Марья громко закричала:

– Ну, бабы, давай еще немного и домой… Дружней! По десятку ведер – вся картошка в бурту.

Закончили, когда солнце уже скрылось за лесом. Край земли, окрашенный в оранжевый цвет, все еще светился. Женщины, сложив весь картофель в бурт, взялись за вилы, но Горбова, вытирая кончиком косынки лицо, спокойно сказала:

– Хватит. Идите домой. Коров еще доить. – И, обратившись к подъехавшему с соломой Чупрову, сказала: – Вам, Лупыч, со стариками заканчивать работу. А мы, бабы, пойдем пешком через черный отрог. Здесь ближе.

Возвращались женщины с работы кучно. Только Пелагея держалась чуть в стороне. А Горбова, та совсем отстала.

– И чего это она нынче? – гадали женщины про слезы Андреевны.

– Эх, ведь ей и достается.

– Еще бы…

– А у самой ни былинки сена. Да и огород не убран у нее.

– Сноха-то будто кается, что приехала…

– Помочь бы ей с огородом?

– Да разве она допустит, баба с характером!

Пелагея не проронила ни слова. Ее все сильнее душили слезы. «Эх, дура, дура! Надо же ведь такое сболтнуть. А что мне люди скажут, если узнают? Ведь любят же ее…»

Женщины шли как ни в чем не бывало, смеялись, балагурили.

– Бабы, а вот наши мужики, кто живой останется, придут и не поверят, что мы вот так день и ночь пупки себе рвали, чтобы их накормить.

– Де им поверить!.. Только и скажут: «Вам что тут было в тылу? Попробовали бы вы на нашем месте». Их бы вот оставить… Пусть бы покрутились.

– Это ладно, бабы. А вот придут, посмотрят на своих женушек – а от нас чего останется? Да к молодым… А девок-то пруд пруди.

– Мой не пойдет, – раздался голос Марьи Арифметики.

XX

Серый, адайской породы иноходец весело бежал по накатанной дороге. Белавин лежал на кошме в просторном тарантасе, мягко вздрагивающем на неровностях. Быстрая езда не устраивала сейчас Федора Степановича: ему хотелось хорошо продумать все то, о чем говорилось на бюро райкома. Он несколько раз натягивал вожжи, стараясь сдержать лошадь, но та вытягивала шею, мотала головой, рвала удила и прибавляла скорость. Тогда Белавин снова давал волю иноходцу, а сам, прикрыв глаза, смотрел сквозь набежавшую пелену тумана то на широкую спину коня, то на степь. Он всецело поглощен был тем, что с ним было несколько часов назад.

– Ну как, Федор Степанович? – начал разговор первый секретарь райкома партии Козырев со стоявшим у края покрытого зеленой скатертью стола Белавиным. – Не развалили ваш колхоз личные бычки и брички?

Белавин пожал плечами. «Да вроде все в порядке», – подумал он про себя и хотел произнести вслух, но его опередил Козырев.

– Давай отчитывайся, сколько сможете еще сверх твердого плана сдать государству хлеба, мяса, молока, шерсти.

Белавин назвал цифры. Члены бюро переглянулись, посмотрели на секретаря райкома, потом снова – на Белавина.

– Честно, – сказал Козырев. – Без обмана. Но ведь в колхозе тогда ничего не останется для помощи остро нуждающимся.

– Мы будем просить, чтобы на эти нужды нам разрешили оставить пудов пятьсот хлеба.

– Оставляйте пятьсот. Только с условием – возьмете тридцать семей эвакуированных.

Белавин хотел что-то возразить, но Козырев поднял руку и повторил:

– Тридцать семей. Устройте с жильем, накормите, выдайте единовременно по пуду муки на едока, овощей. Где есть маленькие дети – молока дать на первый случай.

Снова в кабинете воцарилась тишина. Было слышно, как тяжело дышит грузный военком, как хрипят с присвистом у него легкие, как ветер бьет веткой в окно, как ржет на улице лошадь.

– Вот за этим мы тебя вызвали, – секретарь райкома поднялся со стула. – Расскажи, пожалуйста, где разместишь людей, какие возможности у тебя есть их накормить?

– Сразу не сообразишь, – проговорил Белавин. – Скажу только, что будем стараться, и никто у нас голодным не будет.

Козырев пошел провожать Федора Степановича. Вышли на крыльцо, секретарь райкома спросил:

– Ну, как там дружок Веревкина?

– Про Чупрова спрашиваете?

– Откровенно говоря, я ведь думал, что и Фома замешан в краже хлеба. Оказывается, нет…

– Чупров никогда не был замешан в подобном, – сказал Федор Степанович. – Чужого не возьмет. Вот я его и не пойму. А впрочем, понять можно…

– Довлеет над ним кулацкое прошлое.

– И еще прошлое белогвардейца… А так ведь – работяга.

– А все-таки, – предупреждал Козырев, – за ним нужен глаз да глаз. Ну, счастливо. Привет от меня Валентине Андреевне. Заеду скоро к вам.

Всю дорогу из райцентра до Ветелок не выходили из головы эвакуированные. Не шутка для такого хутора – тридцать семей. Их надо сразу накормить, устроить по квартирам, выдать продукты. Отказаться бы от этой адской работы, сослаться на болезнь. Но на фронте не легче… Нет, не легче.

Уже темнело, когда Белавин въехал в хутор.

XXI

Целую неделю пролежала в постели Пелагея. Ее то било как в лихорадке, то она сбрасывала с себя одеяло, поднималась вся в поту, будто с горячего банного полка, сидела, чуть слышно охая, на кровати, свесив ноги. На работу она не выходила. Домашние заботы упали на плечи Настеньки. Она и корову доила, готовила еду, ухаживала за матерью и Андрейкой. Пелагея не поднялась даже и в тот день, когда радостная Настенька, забежав в избу, громко закричала:

– Мама, мама, и нам просяной соломы целый фургон привезли. Да большущий такой! Теперь на целую зиму хватит. Дядя Игнат спрашивает, куда сваливать.

Пелагея, повернувшись к Настеньке, спросила:

– А кто еще с дядей Игнатом?

– Тетя Валя Горбова… Ну ты говори, а то они ждут.

Пелагея в нерешительности сказала:

– Пусть сверх сена сложат.

Настенька убежала, а Пелагея сползла с кровати, подошла к окну и увидала ту самую пару бурых быков, на которых ездили убирать картофель. Вот подошла к ним Горбова, взяла за налыгу и дернула быков, чтобы поставить их ближе и удобнее.

Опять вбежала Настенька, быстро одела Андрейку и потащила его во двор.

– Пусть посмотрит, как солому будут сгружать. Ему, наверное, интересно.

Выпроводив за дверь братишку, Настенька снова обратилась к матери:

– А чем мы будем угощать возчиков? Тетя Маша, я сама видела, варила для них гуся.

– Ладно, доченька, сейчас мне не до этого. Другой раз позовем. Иди, смотри там за Андрейкой.

Настенька ушла, а Пелагея снова легла.

«А что если в избу зайдет Горбова и попытается заговорить? Нет, нет, не надо, – мучилась Пелагея. – Я отвернусь к стене и буду молчать».

Пелагея чувствовала свою вину перед Андреевной и готова была на любое унижение, чтобы та простила ее, но в то же время что-то ее сдерживало.

Горбова все-таки зашла. Сложив солому, она отряхнулась и сказала Игнату:

– Ты пока подбери тут солому, сделай все по-хозяйски, а я зайду.

Она взяла на руки Андрейку, поцеловала его в измазанную каймаком щеку и сказала:

– Ну, вот, играйте тут. А я пойду вашу маму проведаю.

Зайдя в избу, Валентина Андреевна остановилась у порога и окликнула:

– Поля, ты не спишь?

Больная в одно мгновение поднялась и села. Казалось, больше смерти она боится, как бы гостья не прошла в горницу. Огромный комок встал у нее в груди. Она задыхалась, но комок этот держала, как тяжелый камень на шее.

– Знаю, Полюшка, твою гордость, – немного пройдя вперед, сказала Андреевна. – Но ведь у меня-то на тебя никакой обиды. Ладно, приду в другой раз… За самоваром поговорим.

XXII

На ферме была самая горячая пора: начинался растел коров. И Пелагея пропадала там с раннего утра, выкраивая на обед полтора-два часа.

Встречи с Горбовой она так и боялась, но разговор все-таки состоялся. Как-то вечером, за неделю до праздников, когда Пелагея выдаивала последнюю корову, к ней подошла Андреевна.

– Здравствуй, Поля, – мягко сказала она и встала, облокотившись на бревенчатую перегородку, разделявшую коровник от конюшни. Пелагея подняла голову, посмотрела на Горбову, но не смутилась и спокойно ответила:

– Здравствуй.

– Колхозники собираются в город ехать, базировать. Как ты-то? Поедешь?

– Поеду. Спасибо, что сказала. Настеньке пальто нужно позарез – обносилась вся. Дай самой-то ходить не в чем.

Закончив дойку, Пелагея, как на крыльях, понеслась домой. Редко приходилось в ту пору колхозникам бывать в городе. Было у Пелагеи и масло, скопленное за лето, сала пуда два прошлогоднего, пара обделанных на днях гусей, кубатка сметаны.

И Пелагея чего только не накупила. На базаре ей и встать не дали – перед праздником дело-то было.

На торжественное собрание шестого ноября вырядилась, как девка на выданье. Длинные русые косы сплела в одну толстую тугую косу, окропила ее духами, и на шею, на платье побрызгала. Лицо подпудрила, и все смотрелась в зеркало – нет ли морщин? На лбу, поперек его, чуть заметно легли годы и заботы. Но все же лицо еще было свежим в ее тридцать лет. По-прежнему весело глядели большие голубые, как летние Ембулатовские плесы, глаза. Не изменилась и фигура.

Марья Арифметика, к которой подсела Пелагея в клубе, прошептала:

– Как на кино смотрят. Особенно вон тот молоденький, из военкомата.

Пелагея метнула взгляд в сторону военного и зарделась: тот в упор разглядывал ее. Заиграла гармонь.

– Разрешите пригласить на танец, милая красавица, – пригласила Пелагею Горбова.

И только было они вошли в круг, как военный и еще один прибывший в отпуск солдат разбили женщин. Офицер уцепился за Пелагею. А ей стало так смешно, что она не удержалась и стала громко смеяться.

Небольшой струнный оркестр заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». И снова военный пригласил Пелагею.

– А почему вы не дома празднуете? – спросила его Пелагея.

– Прислали доклад вам читать. А мне все равно: я ведь не женат.

Пелагея снова засмеялась. А ее напарник стал шептать:

– Для меня самым большим удовольствием будет провести вечер в вашем обществе.

На третий танец его опередил Федор Степанович.

После доклада, когда началось премирование, Марья Лапшина так растрогалась, что кинулась целовать Горбову, потом Белавина.

– Арифметика, у Федора-то Степановича своя жена…

Зал громко хохотал, рукоплескал.

Художественную часть вечера открыл Белавин. Он читал стихотворение Корнея Чуковского «Легкая добыча». Маленькая инсценировка, в которой бабку играла Горбова, вызвала больше всего смеха.

Несет бабка корзину с гранатами. Останавливает ее немец-часовой.

– Что тут есть? – спрашивает.

– Лимонки, – отвечает бабка и сует ему в руки корзину. Зал замирает…

В это время дверь клуба открылась и на пороге, через который со свистом ворвалась поземка, выросла фигура сторожа фермы, семидесятилетнего Антоныча.

– Граждане! – с тревогой в голосе закричал дед.

– Что случилось? – бросился к старику Белавин.

Тот молча, вглядываясь в зал, с удивлением произнес:

– Эх, сколько вас тут!

– Да говори же ты, – не выдержала и бабка – Горбова.

Сторож ухмыльнулся, погладил бороду.

– Пелагея Чинарева тут, что ли? Чернавка у нее отелилась. Любимица ее.

Все захохотали, а Пелагея мгновенно бросилась из клуба.

– Куда ты? – закричал на нее сторож. – Без тебя там все сделали.

Возвращалась с фермы домой, когда в клубе уже не было огней. Хутор же не спал. Она подбежала к калитке, взялась за нее, и тут неизвестно откуда взялся военкоматский.

– Вы чего? – удивилась Пелагея.

Облокотившись на калитку, он попыхивал папиросой. Потом шагнул к ней и крепко обнял за плечи.

Пелагея напрягла все силы, вырвалась, бросилась во двор, нырнув в сени, заперла за собой дверь.

– Полюшка, открой, – шептал офицер.

Пелагея молчала. Когда же вошла в избу, ей снова стало смешно. И она смеялась, чувствуя себя счастливой.