Текст книги "Война в Ветёлках"

Автор книги: Николай Шумкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

X

Еремей Кузьмич лежал посреди дороги лицом вниз, поджав под себя руки. Фуражка валялась рядом. Со всех сторон хутора тянулись сюда старики, старухи и немощные. Тело переворачивали с боку на бок, искали рану. Но ее не было. Местный престарелый фельдшер определил, что председатель скончался от разрыва сердца.

Оставшиеся в хуторе говорили одно:

– Вскоре после отправки людей в степь Кузьмич, ведя в поводу лошадь, прошел по улице до края хутора, а потом, при второй попытке запрыгнуть на лошадь, вдруг упал.

К вечеру из района приехал первый секретарь райкома партии, который привез с собой врача. Тот установил то же самое: Кузьмич умер от разрыва сердца.

Решено было хоронить председателя на другой день после обеда. Из соседних колхозов начали прибывать небольшие делегации – в два-три человека, в основном ветераны. Остался на ночлег в Ветелках и секретарь райкома.

На похороны поднялся весь хутор. Всю ночь около дома Услонцевых кружили старухи, которым запрещено было отпевать покойника.

С утра двинулись люди от мала до велика к колхозному клубу, где был поставлен для прощания гроб с телом покойного.

Дольше всех стоял у гроба Фома Лупыч Чупров. Люди шли и шли, а он стоял чуть в сторонке и не отводил глаз от покойника.

«Победил, выходит, все-таки я, – думал без особого торжества Чупров. – Какие есть ведь люди! Какая у них вера!.. И будто уходят такие люди с земли… Ан нет. Самый корень-то их жизни остается в народе. И попробуй, вырви-ка его».

Какое-то непонятное ему самому сожаление поднималось из глубины души и росло. Каждая встреча с Услонцевым вызывала у обоих тяжелые воспоминания, подозрение. А что будет теперь? Неизвестно еще, кто заменит Кузьмича.

Подувший вдруг ветерок взвихрил из-под ног Чупрова пыль вместе с пересохшей травой. Фома Лупыч закрыл глаза:

– А не сон ли это?

Чупров открыл глаза – та же толпа провожала в последний путь своего председателя.

После похорон секретарь райкома остался на поминки, где больше молчал и ел медленно, точно прислушиваясь к осторожным разговорам людей. Потом Козырев извинился и вышел, поблагодарив колхозников за участие в похоронах.

Белавин – следом.

– Пойдемте в Совет, – сказал секретарь райкома. – Где Горбова-то?

В Совете уселись все трое в разных углах. Помолчали. Потом Козырев сказал:

– О председателе… Пока ты, Федор Степанович. Всего двое вас, коммунистов. Вот и берите все на себя. Колхоз берегите… Хлеб весь до конца уберите. Теперь о председателе Совета. Горбова – депутат. Вот на сессии изберете ее председателем.

XI

Два горячих дня отняли у колхозников похороны председателя колхоза.

В степи в валках пересыхало сено, кое-где на буграх начинали белеть стебли ржи; как гроза надвигалась самая трудная пора на селе – жатва.

После отъезда Козырева, Белавин, вернувшись поздно вечером домой, долго не мог уснуть. Если не заготовить сена – подохнет зимой колхозный скот, если снять с работы способных сесть на комбайн и трактор людей – сорвется уборка хлебов. Что делать?

Федор Степанович встал с постели, распахнул окно, снова лег и, глядя на звезды, теребил мягкие усы, пока не принял решения. Кто знает, сколько неприятностей ожидает его и Горбову, но другого пути не находил. «Пойду к Андреевне», – решил он, надевая брюки. Наскоро умылся, расчесал усы и пошел.

Горбова тоже не спала. Когда вошел к ней Белавин, она ничего не сказала.

– Ты что не спишь? – спросил Белавин.

Горбова закрылась пуховой шалью, поежилась.

– Тебя жду.

– Да ну?..

– Вот тебе и ну.

Федор Степанович сел на пороге, достал кисет и стал, не торопясь, свертывать цигарку.

Горбова молча смотрела на председателя колхоза, точно выжидая, когда же он закурит. Белавин долго слюнявил бумагу, потом снова спросил:

– Почему ты все-таки не спала?

– Два дня потеряли, – сказала, наконец, она, шаря по полу голыми ногами в поисках тапочек. – Наверстать их трудно…

– И из-за этого не спать, – Белавин раскурил цигарку, затянулся и затем выпустил из себя, как из трубы, столько дыма, что им заволокло всю избу.

– Тьфу, – замахала руками Андреевна, – прокоптишь и меня, и весь дом.

– Ну так что же ты придумала? А уж, верно, придумала, раз не спишь.

– Надо пойти на крайности…

– Какие? – Белавин повернулся лицом к Горбовой.

– Обратимся к колхозникам. Сто дворов – сто фургонов сена.

В распахнутую дверь вдруг обрушилось теплом и светом солнце, которое неожиданно поднялось из-за невысокого саманного сарая. Сразу стало жарко, хотя ветерок по-прежнему трепал на голове Белавина густые, черные с проседью волосы.

– Своего?! Своими руками накошенного в свободные минутки, ночью? – испуганно спросил Белавин и в упор посмотрел на Горбову. – Но ведь это черт знает что!.. Каждый за свой клочок…

– Вот мы нынче с тобой первыми и повезем. Но сначала пойдем по людям. С животноводами буду говорить я. А ты – в мастерских. Иного выхода нет.

– Вот тебе, батюшка, и Юрьев день, скажут колхозники, – почти шепотом выдавил из себя Белавин. Всю ночь он думал о том же – со двора по фургону сена, но и готов был в любую минуту отказаться от принятого решения – стоило Горбовой чуть-чуть возразить. Но теперь уже все… «Повезут или не повезут? А если не повезут? Такого еще не было со времен организации колхозов, со времен раскулачивания… Не повезут. Но почему я так сам ухватился за эту идею, почему в нее поверила Горбова?..»

– После дойки всем собраться у колодца. Горбова сообщит новость, – полетело по хутору.

Гадали люди, что за новость… Радостного никто не ожидал.

Часам к семи утра народ стал сходиться. Пастух выпустил стадо из карды, отогнал его к берегу речки на травы, а сам вернулся и улегся, как и все, на густой зеленый подорожник, словно кошмой закрывший землю. Удобнее старались устроиться, будто надолго. Сидели, лежали, ждали и балагурили.

Горбова была в зеленой гимнастерке, подпоясанной широким солдатским ремнем, в черной юбке и легких хромовых сапожках. Из-под косынки высыпался локон черных волос. Синие глаза, будто налитые слезой, выражали доброту и решительность.

– Ну, чего, начнем, пожалуй, – обратилась она к людям. – Новость-то не больно радостная.

– А мы привыкли… Руби сразу, – раздался мужской голос.

– Да я без подхода, сразу, – согласилась Горбова.

Сидевшая перед ней масса людей задвигалась, подалась вперед.

– С каждого двора надо привезти по фургону сена. Иначе зимой колхозный скот похороним.

Казалось, все застыло.

– Товарищи колхозники, – громче произнесла Горбова, – Украина у немцев, север Кавказа – тоже. Кто же, как не мы, должны давать Красной Армии хлеб и мясо… Не обходится без жертв на фронте, нельзя обойтись без жертв и здесь, в тылу. – Андреевна сделала небольшую паузу, потом уже тише заключила: – Все фургоны, весь транспорт распределены. По очереди будем возить. Сенокос продолжать. В уборку заскирдуем и солому.

– А если кто не накосил? – голос с места.

– Надо накосить. Со двора по фургону, через весы.

– Вот кино бы нашим мужикам на фронте показать, как мы тут маемся.

– Не легче, чем в окопах, – ответила Горбова. – Но опять же это все для них. Кто же еще им даст, кто накормит?

Во весь рост поднялась Олимпиада Веревкина. Она третий день как стала возить молоко с фермы на сепараторный пункт.

– Издеватели вы, больше никто! Хоть сейчас сажайте, а я все одно скажу – издеватели! Бабы целыми днями горбачут на колхоз, надурняка, за палочку, а какую копешку накосят – и ту опять в колхоз, да? Потому и косить разрешили? Обманство одно, издевание!

Горбова ждала, что сейчас поднимется шум, гвалт, как это нередко бывает на колхозных собраниях, когда задевают личное, кровное, и подняла руку, чтобы успокоить людей. Дорого было сейчас время. Но тут поднялась Марья Арифметика.

Она вышла вперед, встала перед народом и – застеснялась. Застеснялась своих широченных, больших, мужичьих рук. Она их было спрятала за спину, потом сложила на груди, а затем опустила. Казалось, что они были тяжелыми, как гири, и до боли оттягивали ей плечи.

– Женщины, бабы, – негромко начала она. – Трудную задачу задала нам Андреевна. Шутка сказать – отдай в колхоз фургон сена. А я его лунной ночью да горячим-разгорячим днем, где косой, а где серпом… Отелится, гляди, осенью корова, ее кормить, а я сено колхозу отдам. А у меня одних ребят семь ртов. А тут налоги… И деньги давай, и мясо, и молоко… Ну куда деваться бедной бабенке? – Последние слова Марья произнесла трогательно, чем еще больше насторожила начавших было шуметь женщин.

Горбова глядела на руки Марьи Арифметики и думала, куда же позовет она в конце концов женщин.

Однако Марье не дала закончить речь тощая старуха в белом фартуке.

– Ты пока посиди, Марьюшка, а я скажу… Сына моего убили… Сноха никудышная. Хворая. Ребятишек у нее трое. Наскребла я копенку – отвезу в колхоз, а корову куда? Ребятишек кормить кто будет?

– Что им до твоих ребятишек, – кто-то выкрикнул.

Снова тишина.

– Ладно уж, баба Агафья, людей жалобить, – это поднялась с земли Пелагея Чинарева. – В прошлом году у тебя и клочка сена не было… Как же прокормила корову и ребятишек?

– И прокормила, – огрызнулась бабка. – Колхоз и прокормил. То соломки даст, то сенца, то муки на детей.

– У кого из колхозников сдохла от бескормицы корова, поднимите руку… Тот не повезет. – Горбова приблизилась к тесно сгрудившимся людям. Молчание.

– Я первой повезу, – объявила Горбова.

– И мы с Аней повезем, – выкрикнул Игнат Котелков. Он прохромал вперед, встал рядом с Горбовой. – Люди, слушайте, что скажу… Я Ленинград защищал. Там люди умирали от голода, но гаду фашисту не покорились. А мы из-за фургона сена гвалт поднимаем!.. Кто же даст нашей родной Красной Армии мясо и хлеб, если самые хлебные места Гитлер занял? И опять, как ни трудно, а колхоз нас не оставляет…

– Молчи уж, юродивый! – крикнул кто-то из толпы. – Воспользовался случаем, чужую бабу захватил.

– Дураки! – что есть силы закричала Аня и вышла вперед. – Он сироток пригрел, ласку отцовскую им дал. А что колхоз нам помогает, так это точно! И мне помогал, и Марье Арифметике прошлой осенью корову дал. И все мы сыты, обуты, одеты… И стыдно нам унижаться. Не для богача ведь какого сено-то, для страны нашей, для защиты ее!

– Я тоже отвезу фургон, – поддержала Пелагея.

– И я не отстану тогда, – согласилась Марья Арифметика. – Еще накосим… Картошки много насажали, свеклы. Вот только бы корова отелилась.

– Куда же денешься – война! – Решила и бабка Агафья. – Ведь до войны-то как жили? Чего не хватало? А тут этот фашист навязался… Фургон давай, Андреевна. Что насшибала – привезу.

– Мы митингуем, а кто-то везет уже, – закричали в толпе.

Действительно, из-под горки, чуть в стороне от фермы, показалась одноконная бричка, доверху нагруженная сеном.

– Так это же Чупров!

– Митинг окончен, – сказала Горбова, глядя в ту сторону, где рядом с возом шагал Фома Лупыч. – На общем дворе разбирайте фургоны… – и медленно, не спуская глаз с Чупрова, пошла ему навстречу.

Чупров остановил быка, положил на ярмо руку и спросил:

– Чем хочешь обрадовать, Андреевна?

Его густые рыжие брови ощетинились и тучей сдвинулись у переносицы, спрятав маленькие жесткие глаза. Съежилась и огромная, черная, разлапистая борода. Раньше Горбова не замечала в ней седины, сейчас увидела, как искрилась она отдельными длинными кудрявившимися волосками. Из-под сдвинутой на макушку старой казачьей фуражки, закрыв левый висок, висел чуб.

Андреевне показалось, что она сейчас крупнее и здоровее его. Разгоряченная только что состоявшимся коротким собранием, она чувствовала у себя крылья и силу непоборимую.

– Куда везешь сено, Фома Лупыч? – спросила Горбова и оглянулась.

– Чего, ай собрание новое было? – в свою очередь задал вопрос Чупров и смерил взглядом стоявшую перед ним женщину. – Я ведь до свету уехал. На работу чтоб вовремя.

– Решение такое, Фома Лупыч. – Горбова вплотную подошла к Чупрову и взялась рукой за оглоблю. – Со двора по фургону сена в колхоз. Через весы. Вот это сено сложишь на гумне, да еще такую бричку привезешь.

Горбова понимала, что если он сейчас увезет сено домой, то ему последуют и другие. В то же время Андреевна сознавала, что ее действия не вполне законны. Свезти на колхозное гумно свое сено – может быть делом строго добровольным.

– Так позволь спросить тебя, Андреевна, – голос у Чупрова был твердым и спокойным. – По какому такому праву беззаконие? Сами разрешили косить… Работаю я не хуже других. Как же это понимать?

– А понимать это надо просто, Фома Лупыч. Не мне сено повезешь и не Белавину. А колхозу, чтобы скот зимой не заморить.

– Да уж сказать ты знаешь чего. Научилась, – буркнул Чупров. – А ежели не повезу? – с вызовом бросил он и увидел кандылявшего по дороге Игната Котелкова.

По другую сторону реки, в зарослях разнотравья, скрипели расползавшиеся в разные стороны тяжелые пароконные фургоны.

«Сейчас пойдут, почнут упрекать… И этот юродивый», – подумал Чупров и сказал:

– Не хочешь – так повезешь. Что на большой дороге встретили. Тактика-то у вас известная.

Крупные капли пота со лба поползли по широкому крупному носу Фомы Лупыча, и одна из них повисла на самом кончике. Щеки вспыхнули цветом переспевшего бобовника, и тут же побледнели, обескровились.

– Цоб! – со злостью выкрикнул Чупров и ударил быка по морде.

XII

День разыгрался жаркий. Солнце уже поднялось высоко и палило немилосердно. И будто в испуге перед свирепостью солнца природа притаилась. Листья на деревьях помертвели, нескошенная трава пожухла и сникла. Степь становилась похожей на гигантскую раскаленную печь, которая поглощала одну за другой выезжавшие из хутора подводы.

На берегу Ембулатовки в зарослях прятались накошенные Пелагеей копны. Сено было хорошее, вовремя убрано и сложено. Такое сено с охотой ели ягнята и теленок, когда их отбивали от цельного молока и приучали к обрату, воде и сену.

Фургон, погромыхивая, спустился к речке. Вот и первая копешка, накошенная еще в конце мая. Быки остановились. Пелагея спрыгнула с фургона, взяла вилы и воткнула их в копешку. Густой запах разнотравья опьянил женщину. У Пелагеи закружилась голова. «Ну разве теперь накосишь такого сена, травы-то сохнут, да и уборка скоро… Дыхнуть будет некогда», – думала она, торопливо набивая фургон сеном.

Из камышей рядом выплыла утка, за ней – стая утят. Они не плыли, а скорее бежали по воде вдоль речки. Молодой беркут, еще желтоватый, вынырнул из кустов чилиги и запрыгнул на высокий пень обгоревшей ветлы. Пелагея не утерпела, быстро разделась и бросилась в реку.

Наслаждаясь прохладой, она услышала стук колес – кто-то ехал близко – и поспешила из воды. Только успела надеть платье, как перед ней вырос Трофим Веревкин. Рядом стояла его подвода – бычок, запряженный в фургончик.

– Вот не успел, – первым заговорил Трофим, – вместе бы искупались…

Пелагея, не обращая внимания на Веревкина, взяла кнут и стала поднимать развалившихся быков. Трофим взял ее за плечо.

– Погоди, не торопись.

– Ты уходи, Трофим Прохорович. Мне надо домой. Дети ждут и на дойку опаздываю.

– Поля, ведь люблю я тебя и жалею.

Пелагея, вырвавшись, забежала на другую сторону фургона и ударила быков кнутом.

Веревкин встал впереди вставших на ноги животных и взял их за налыгу.

– Неужто это ты в колхоз? – уже мирно спросил он и сочувственно вздохнул. – Вот ведь выжимают из людей соки!

– Не твоя печаль, пусти, – сказала Пелагея.

Но Трофим по-прежнему удерживал налыгу.

– Полюшка, не отталкивай человека, который готов тебе помочь всем – и сена могу дать, и хлеба, и еще чего хошь.

– Уйди! – теперь уже закричала Пелагея и, выхватив из фургона вилы, пошла на Веревкина.

– Ну, мотри, – зло прищурился на вызов Пелагеи Трофим, – я ведь хотел тебе сказать про мужа. Знаю я, где он и почему писем от него нет…

– Врешь ты! – голос Пелагеи внезапно задрожал. – Врешь, Трофим! Говори, где Егор?.. И только соври, – она еще крепче держала в руках вилы.

Веревкин хотел было перевести разговор на другую тему.

– Я скажу, скажу, – краска залила лицо Трофима. – А ты вот мне ответь – свое сено отвезешь колхозу, а корову чем кормить будешь, а детишки как же? Ты об этом подумала?

– Говори, где Егор? – Пелагея приставила вилы к его животу.

Веревкин выхватил у женщины вилы, бросил их в сторону и пошел к своей подводе.

– Про мужа твоего я не соврал. Один человек январцевский говорил, что видел Егора. Барышев его фамилия… – И быстро забравшись в свою подводу, Трофим поспешил удалиться.

«Писем скоро не жди… А домой приду живым», – обожгли строки из единственного письма Егора. «Врет он, врет, придумал из мести, – все кипело в Пелагее. – Я найду этого человека».

Пелагея не заметила, как подул ветер, сделалось темнее, где-то далеко блеснула молния и чуть слышно проворчал гром.

– Цоб, цоб, – торопливо погоняла она быков. Степь помутнела: крупные капли дождя захлестали по лицу, по ногам. «Врет, врет! Придумал гад», – выкрикивала Пелагея.

Когда въехала в хутор, дождь пошел сильнее. Но по-прежнему Пелагея хлестала быков, забыв о том, что сено надо сгрузить на колхозном гумне, мимо которого она уже проехала.

XIII

После трехдневных колебаний Пелагея решила ехать в Январцево. Был полдень. Вениамин Иванович Барышев обедал под навесом в холодке. Двор был устелен недавно поделанными кизяками. Через плетень на заднем дворе виднелся огромный стог сена. Хозяин, старик лет шестидесяти пяти, носил длинную бороду, которая начиналась чуть не от самых глаз. Появление Пелагеи, казалось, напугало его. Барышев встал из-за стола, засуетился, лицо его налилось кровью.

– Проходи, проходи. Садись, щей похлебай. С дороги-то, поди, голодная, – подскочил он к гостье, обнял ее за плечи. Васена, еще молодая, полная женщина, вторая жена Барышева, резала большими кусками мягкий белый хлеб.

И под навесом было душно. Нигде ничего не шелохнется.

– Я к тебе, Вениамин Иванович, наверное, знаешь, зачем?

Хозяин сел против Пелагеи, расстегнув ворот рубашки, взял полотенце и начал усердно вытирать вспотевшие грудь, шею, лицо.

– Да, малость догадываюсь, – он положил перед Пелагеей большую деревянную ложку. – Ты сперва поешь, а разговор потом будет.

Васена тяжело вздохнула и изрекла:

– Господи, прости нас грешных, – и тоже, подтолкнув куски хлеба к Пелагее, стала угощать. – Ты ешь, ешь…

Пелагея отодвинула хлеб и ложку.

– Какая мне еда?.. Кусок поперек горла встает, – замолкла, слезы навернулись на глаза. Переведя дыхание, спросила: – Ты вот что лучше скажи, Вениамин Иванович, правда, что Егора видел в Январцево?

С Барышева с новой силой хлынул пот.

– Никому так не говорил, а тебе скажу – видел. Веревкину-то я сказал, будто видел похожего на Егора… А тебе скажу: то был Егор. Я ведь его хорошо знаю.

– Знаешь, – согласилась, горько усмехнувшись, Пелагея. – Мы ведь у тебя не одно лето лобогрейкой хлеб убирали. Одним кислым молоком ты нас душил.

Барышев заерзал на лавке.

– Что же ты его не остановил, не заговорил с ним? – спросила Пелагея.

– Да и как заговоришь, – хозяин ближе пододвинул скамейку к Пелагее и чуть не шепотом объяснил: – Ведь не охота было, чтобы его задержали… Да он и сам перепугался, увидев меня. Заспешил к выходу сразу.

Пелагея бессмысленным взором обвела поднавес: хомут, густо намазанный дегтем, висел на стене, выкрашенная в зеленый цвет дуга чуть-чуть держалась на гвозде, тут же – ременные вожжи, кнут.

– Все-то ты врешь, Вениамин Иванович, – Пелагея еле удерживала слезы. – Ваша с Веревкиным выдумка… Я сейчас перейду Урал, на Бухарской найду дезертиров и спрошу про Егора.

Барышев только ухмыльнулся:

– Пойдешь на Бухарскую? Так ты их и нашла. Целая рота солдат двое суток шарила – и шиш. Они ведь тоже с головами.

Не говоря больше ни слова, Пелагея молча вышла со двора и медленно пошла к Уралу. Обеденная жара загнала людей под навесы, в холодок. Пелагея шла, а перед глазами вставали картины совместной жизни с Егором. Как они еще женихом и невестой ходили по наймам, мечтали о такой жизни, когда богатеи навсегда исчезнут с лица земли. Как читали друг другу книжки о революции… В колхоз вступили вместе. Потом свадьба, полная радостей жизнь!..

Ну какое могло быть у нее горе, когда рядом находился человек, которого она любила. Прибежит, бывало, она из хутора в степь, а Егор в борозде еле живой – вот до чего намотается. Сядет она рядом и не дышит – пусть поспит, сил наберется. А он подымется с земли, и лицо, как солнце, – столько в нем тепла, жизни. Схватит Пелагею – и ну целовать. С пашни чернота наползет и спрячет их под одеяло ночи. Всем на зависть жили!

Пелагея не заметила, как подошла к Уралу. Под ногами песок поджаривает подошвы ног. Воспоминания рассеяли и успокоили ее. Она вошла в теплую у берега воду, мириады солнц ослепили ее. Пелагея зажмурила глаза, подняла руки, потянулась.

Вспомнилось, как незадолго до женитьбы ставили они с Егором в этих местах переметы на судака, жереха и попался им огромный сом, внутри которого оказалась змея. Смеялся тогда Егор, сравнивая Барышева с сомом.

– Кого хочешь заглотит… лишь бы свое брюхо набить.

Сома оставили на берегу. К утру растащили его звери и птицы.

– А Барышев-то вот живой, – вслух сказала Пелагея, будто обращаясь к мужу. – Да уж, чай, больше не придет то время, чтобы мы сызнова пошли в найм. – Вот так и успокоилась Пелагея, стоя по колено в воде. Вокруг нее играла рыба. Мелюзга щекотала ноги, а крупная, гоняясь за добычей, плескала на нее прохладу.

На середине пути к дому, когда степные сумерки затянули дорогу, она увидела впереди маленькую фигурку. Подошла ближе Пелагея и ахнула – перед ней стояла Настенька. С плачем бросившись к матери, она сквозь слезы проговорила:

– Где папка? Где папка? Он не дезертир?.. Нет?