355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Николь Фосселер » Сердце огненного острова » Текст книги (страница 3)
Сердце огненного острова
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 22:35

Текст книги "Сердце огненного острова"


Автор книги: Николь Фосселер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Она уже поняла, что все ее строгое воспитание преследовало одну цель – чтобы она стала культурной молодой девицей и вышла замуж за врача или ученого. Напрасно! Ведь и образованные, умные мужчины тоже предпочитали жениться на красивых девушках, которые придавали им блеск. Хотя ни отец, ни мать не обмолвились об этом ни словом, Якобина чувствовала их разочарование – все расходы на книги и дорогих домашних учителей оказались напрасными. Такая расточительность противоречила этике семьи ван дер Беек, ведь любая трата должна окупаться. Раз Якобина не нашла себе мужа, она до конца жизни будет сидеть на шее у родителей, а потом либо у Хенрика с Тиной, либо у Мартина. Жалкая старая дева, которая всем в тягость. Иных вариантов не предполагалось. Во всяком случае, в Амстердаме, в Нидерландах, где дочери из богатых семейств не могли сами зарабатывать на жизнь или хотя бы жить самостоятельно, отдельно.

– Вот я и решила податься в Батавию, – прошептала Флортье. У нее заблестели глаза. – Ты только представь себе – на Яве столько холостяков, разбогатевших на кофе, чае и хинине! Они не могут найти там себе жену, ведь наши девушки боятся жить в чужих краях. А для меня это большие шансы. А я… – Опершись на подлокотники, она приподнялась и поглядела через плечо на сидевших под маркизой, потом снова откинулась на спинку шезлонга и тихо проговорила: – Я уверена в себе, и тут мне помогут майор с женой и даже Ламбрехтс!

Брови Якобины поползли кверху.

– Ты уверена?

– Точно тебе говорю! – шепотом подтвердила Флортье. – Она и так постоянно шипит на меня, а тут еще господин Ааренс от меня не отходит… Ламбрехтс готова сожрать меня с потрохами! – Она блаженно потянулась. – Мне жалко беднягу, если он когда-нибудь попадет на ее клыки. – Хихикнув, она протянула ногу и дотронулась пальцами до коленки Якобины. – Может, мы и тебе найдем там мужа!

Якобина вымученно улыбнулась и незаметно отодвинула колени подальше от Флортье.

– Вряд ли.

После бесконечных недель упорной борьбы с родителями, когда Якобина убеждала их отпустить ее на Яву, чашу весов поколебал один аргумент: шанс на замужество. Берта ван дер Беек понадеялась, что их двадцатишестилетняя дочь еще сделает приемлемую партию. В Ост-Индских колониях на пятерых мужчин приходилась одна женщина. Возможно, тот факт, что хорошая наследственность семей ван дер Беек и Стеенбринк не помогла Якобине и не подарила ей приятную внешность, не будет играть большой роли. Воодушевленная желанием наконец-то начать самостоятельную жизнь, Якобина не стала разочаровывать свою мать, говорить, что замужество ее больше не интересует. Она не хотела терять свободу, которую надеялась обрести в новой жизни в чужих краях.

– Почему так?

Ответа не последовало. Мимо их шезлонгов прошагал маленький Йоост, волоча за собой коня на палочке. С недавних пор он обходил Якобину осторожно, держась подальше, и глядел на нее, широко раскрыв глаза, в глубине которых всегда сверкали озорные искорки. Вдруг его шаги замедлились; наморщив лоб, он посмотрел на свою правую ногу, поднял ее и попытался завязать шнурок на ботинке.

Якобина оглянулась. Госпожа Вербругге сосредоточенно работала вязальным крючком и слушала рассуждения госпожи тер Стехе. Тогда Якобина отложила книгу и встала.

Подойдя к малышу, она опустилась на колени.

– Тебе помочь?

Йоост смотрел своими ясными голубыми глазами то на ботинок, то на взрослую тетю; наконец, он кивнул и чуть-чуть улыбнулся.

– Вот, смотри! – Она повторила старый стишок, который говорила нянька, когда учила ее завязывать шнурки. – Мышка строит дом… обходит вокруг него… и выходит спереди! – Она подняла лицо к мальчишке. – Готово! Так хорошо?

Пухлая мордашка просияла; Йоост благодарно взглянул на Якобину. Потом, не отрывая от нее глаз, кивнул и медленно продолжил свой путь.

Флортье глядела на них, положив подбородок на сложенные руки.

– Ты умеешь общаться с детьми.

Якобина пожала плечами.

– Не так уж это и сложно. – Она неторопливо устроилась в шезлонге.

Ей не хотелось признаваться, что ее опыт на самом деле невелик. Общение с детьми ограничивалось зваными обедами и балами, когда ей не хотелось сидеть на глазах у всех у стены в ожидании приглашения на танец или знакомиться с очередным «завидным женихом». В такие часы она уходила из бального зала в комнату, где находились дети с их няньками, подпевала их песенкам, говорила считалки, радовалась, что дети легко принимали ее в свои игры, и забывала про свои обиды. Поскольку госпожа де Йонг ни в одном из своих писем не спрашивала об ее педагогическом опыте, Якобина тоже избегала этой темы.

Она показалась себе авантюристкой и под бесцеремонным взглядом Флортье уткнулась в книгу, не понимая в ней ни строчки. Потом с облегчением увидела краешком глаза, как девушка улеглась, положила руки под голову и закрыла глаза.

– Я считаю, – пробормотала через некоторое время Флортье, – что иногда нужно брать от жизни то, в чем она до сих пор тебе отказывала. Без всяких «но» и «если». Без зазрения совести. И тогда нужно ставить на карту все, что у тебя есть.

Якобина не ответила. Услыхав шорох, Флортье приоткрыла глаза и украдкой наблюдала, как та стянула с себя жакет, аккуратно сложила его и повесила на подлокотник. После внутренней борьбы Якобина торопливо сбросила обувь, с еле слышным вздохом облегчения поджала ноги и опять взялась за книгу.

Флортье закрыла глаза и с довольной улыбкой устроилась в шезлонге поудобнее.

5

Шелковый занавес, на котором смешались лазурь, индиго и кобальт, постепенно поднимался над горизонтом, открывая взгляду египетский берег. За ночь он заметно приблизился, стали различимы отдельные детали.

Четкие линии и геометрические формы Александрии казались легкими и воздушными. Из синевы воды и неба выступали купола и стены цвета имбиря и слоновой кости, льняного полотна и шампанского, старинное кружево минаретов. Город казался невесомым, рожденным из морской пены.

Зато Порт-Саид предстал перед взглядами пассажиров деловым и трезвым. Грузовые краны, склады, конторы и здание таможни размещались на песчаной косе. Дальше шли рестораны, отели и немногочисленные жилые дома. С палуб сгружались ящики, бочки и мешки. Неповоротливые пароходы, импозантные многомачтовые парусники и небольшие яхты ждали продолжения своего рейса в фарватере канала, прорытого в песке пустыни, либо уже медленно плыли дальше. На причале между извозчиками и грузовыми повозками сидели туземцы, готовые оказать путешественникам любые услуги. Они проворно хватали чемоданы, несли их к экипажам. Нищие выставляли напоказ обезображенные конечности. Уличные торговцы расхваливали на немецком, английском, французском и итальянском страусиные перья, почтовые открытки, веера и спички; темнокожие чистильщики обуви в просторных одеждах размахивали щетками, перекрикивая друг друга. На всем лежала тонкая пленка угольной пыли и сажи.

За Порт-Саидом начинался другой пейзаж, скудный и безжизненный. На берегах, оголенных солнцем, непогодой и временем, лишь изредка дрожали на ветру косматые финиковые пальмы. Из песка вырастали дюны, похожие на лежащих верблюдов, кое-где виднелись лодки с белыми треугольниками парусов, а с воды с криками взмывали в небо стаи птиц. По левому борту поднимались зубчатые горные хребты и отвесные скалы всех оттенков сепии и ржавчины. Справа каменистая пустыня напоминала складки дубленой кожи или шкуры льва. Все это озарялось светом вечернего солнца. Ветер доносил до путешественников запах соли и тысячелетней пыли, вечной и неизменной, как земля, которую она покрывала.

Когда перед килем парохода открылось море, цвет волн изменился. Прежде бирюзовые и изумрудные, они почернели, и теперь в них таинственно светилась жадеитовая зелень. В воде плавали дельфины, пролетали по воздуху в мощном прыжке и исчезали так же неожиданно, как и появлялись. С морскими просторами пришла жара; из-за нее дети капризничали, а взрослые быстро уставали и легко раздражались. На борту все затихло, воцарилась сонная, неподвижная тишь, когда под палящим солнцем любое движение казалось чрезмерным и вызывало обильный пот. Так прошли четыре бесконечно длинных дня и ночи.

Лишь после Баб-эль-Мандебского пролива, где близко подходят друг к другу Африка и Аравийский полуостров с причудливыми скалами и острыми утесами, ветер посвежел, воздух стал холоднее, а пассажиры ожили и повеселели. При ослепительном свете солнца «Принцесса Амалия» встала на якорь на рейде Адена, примостившегося у подножья высоких гор. Маленькие мальчишки и подростки, чья кожа цветом напоминала крепкий чай, окружили пароход на своих утлых скорлупках и громко предлагали товар – рога антилоп, зубчатые морды рыбы-пилы, морские звезды и всевозможные раковины, требовали baksheesh или демонстрировали свое умение нырять. Еще громче звучали голоса взрослых торговцев – те предлагали пестрые хлопковые ткани, фрукты, неизменные страусиные перья или просили обменять деньги.

Не прошло и четырех часов, а кладовые парохода снова наполнились фруктами, овощами, рыбой и мясом, а угольный трюм – черным золотом, окрасившим скалы Адена, его стены и крыши черной глазурью. Было слишком мало времени, чтобы сойти на берег и осмотреть город, но достаточно, чтобы устать от сутолоки и громких криков.

В полдень «Принцесса Амалия» снялась с якоря и двинулась дальше на юг. Зеленовато-синий Индийский океан принял судно с распростертыми объятьями, бурно, словно пылкий, заждавшийся любовник, грубый в своей неуемной страсти.

Флортье ковыляла по коридору. Пол уходил из-под ног, и хотя она старательно балансировала, помогая себе руками, все равно ее движения напоминали деревянную куклу-марионетку в неумелых детских руках. Пароход резко накренился и швырнул Флортье о переборку; она ударилась плечом и бедром и вскрикнула от боли.

На палубе ей становилось лучше. Закутавшись в шерстяной плед, она лежала в шезлонге и глядела на бурное море. Пароход прыгал на огромных волнах, словно пугливый конь. Через рейлинг летели пена и соленые брызги. Иногда на палубу выплескивалась особенно большая волна и осыпала лицо девушки мелкой водяной пылью. Флортье удивленно смотрела на стаи летучих рыб, сотнями взмывавших над рейлингом. Вокруг нее безумствовал ветер, трепал края пледа, пытался его сорвать и выметал из головы все мысли. Ей было тепло и уютно среди разбушевавшихся стихий – редкое для нее ощущение и тем более драгоценное.

А сейчас она потерла ушибленные места, тихонько выругалась, шмыгнула носом от жалости к себе и побрела дальше, миновала одну дверь и крепко ухватилась за короб следующей.

Во время трапез она смеялась, глядя, как на столах в кают-компании все звякало и стучало, несмотря на укрепленную поверх скатерти сетку, в гнездах которой стояли столовые приборы. Бутылки плясали, курица пыталась вывалиться из фарфоровой супницы, овощи прыгали через край тарелки. Стюарды прилагали все силы, чтобы донести до столов подносы с тарелками. Конечно, еще веселее было бы наблюдать за этим катаклизмом вместе с Якобиной. Но со вчерашнего вечера ее место за столом пустовало, как и многие другие. Флортье нерешительно подняла руку и постучала в дверь костяшками пальцев.– Якобина? – негромко позвала она. – Это я, Флортье! Решила тебя навестить. Как у тебя дела? – Напрягая слух, она ждала ответа, но его не последовало; тогда она постучала снова. – Якобина?

Якобина неподвижно лежала на койке и даже боялась дышать. Ей не хотелось, чтобы кто-то видел ее такой. Утром, во время обхода стюарда, ей стоило огромных усилий дотащиться до двери и простонать: «Нет, сегодня не нужно. Нет, благодарю, мне ничего не нужно. Нет». Никто не должен был видеть ее сейчас. Никто – даже Флортье. Как вчера Флортье ликовала у рейлинга при виде каждой огромной волны и выглядела при этом как свежая розочка. А Якобина чувствовала себя совершенно разбитой и знала, что по ее пепельному цвету лица и налившимся кровью глазам все видят, как ей скверно, как болит у нее голова. «Уйди прочь, – хотелось крикнуть ей, – оставь меня в покое!» Но тут ее захлестнула новая волна дурноты, и она в изнеможении закрыла глаза.

Флортье озадаченно закусила нижнюю губу. Возможно, она зря пришла сюда. Скорее всего, Якобина просто устала от нее и поэтому не показывается в кают-компании и на палубе. При этой мысли девушка приуныла.

В конце концов, ей ведь хорошо и одной. Конечно, она любит компанию, но если уж не получается, то она может жить и одна. У нее всегда остается еще один выход – скрыться в своих мечтах, а там она никогда не испытывает одиночества. Тут, на пароходе, у нее не было нужды в этом, потому что рядом была Якобина. Ей нравилось общаться с Якобиной, и не только потому, что она привыкла к укладу жизни на корабле. Все казалось более ярким и живым, если она смотрела на это вместе с Якобиной, хотя поначалу очень остро ощущала, что Якобина относится к ней настороженно. В последнее время та, казалось, стала принимать ее всерьез и, возможно, даже с симпатией. Даже если Якобина часто вела себя не так, как рассчитывала Флортье. Ведь иногда Якобина неожиданно становилась открытой и доступной, а потом снова замыкалась и уходила в себя. Тогда у Флортье сжималось сердце при мысли о том, что она что-то не так сказала или сделала и этим отпугнула подругу.

Впрочем, возможно, что Якобине сейчас действительно плохо, как госпоже Тойниссен, госпоже Вербругге, ее маленькой дочке и двум рекрутам.

Новое для Флортье, пугающее чувство робости спорило с озабоченностью, которая привела ее сюда. В конце концов, она собралась с духом и снова постучала.

– Якобина? Ты там? – Ответа она не получила. – Якобина? Можно мне войти?

Флортье толкнула дверь, проверяя, заперта ли она. Потом собралась с духом, слегка приоткрыла ее и заглянула в каюту. Наконец, еще шире открыла дверь и шагнула через порог.

– Якобина, прости, что я…

Продолжение фразы застряло у нее в горле. Якобина глядела на нее тусклым взором, ее лицо было в пятнах, бледное, даже зеленоватое, пряди волос разметались по подушке. Воздух в каюте был затхлый, кислый; полувысохшая лужа рвоты на полу источала едкий запах.Желудок Флортье сжался от отвращения, ее рот наполнился чем-то кислым, а колени задрожали.

Якобина застыла от ужаса. Она просто не могла заставить себя поднять глаза на Флортье. Ее охватил животный страх при мысли о том, что она забыла запереть дверь и что у Флортье хватило наглости войти к ней без разрешения. Именно Флортье! В своем зеленом платье она выглядела свежей и бодрой, а на ее лице сейчас явственно читались отвращение и брезгливость. Пароход снова провалился в бездонную пропасть. Тошнота снова нахлынула на Якобину; внутри нее что-то лопнуло. Громко зарыдав, она уткнулась лицом в подушку; горючие слезы полились из глаз и намочили наволочку. Она сгорала от стыда, что ее застали в таком неприглядном виде. Сквозь пелену она услышала удалявшиеся шаги Флортье, неровные от качки. Ничего изменить Якобина уже не могла.

Шаги вернулись. Казалось, они умножились. Голос Флортье переговаривался с мужским басом. Послышался плеск воды, тихое звяканье посуды, шорох швабры по полу. Затем дверь захлопнулась.

– Якобина, – шептала рядом с ней Флортье, тряся ее за плечо. – Якобина.

Наконец, шмыгая носом, Якобина оторвала лицо от подушки.

Чуточку побледневшая Флортье стояла на коленях перед койкой и смущенно улыбалась.

– Вот. – Она протянула Якобине чашку с дымящейся жидкостью. – Это травяной чай. Выпей. Тебе станет легче.

Ноздри Якобины ощутили медицинский запах, и ее желудок снова взбунтовался. Она затрясла головой.

– Не спорь! – Флортье потянула ее за руку и не отстала до тех пор, пока Якобина не приподнялась. Тогда Флортье, поддерживая девушку за плечи, поднесла ей к губам чашку и заставила выпить ее всю. Чай убрал изо рта неприятный вкус и смочил пересохшее горло. – Вот и хорошо, – прошептала Флортье и помогла Якобине снова улечься. Та устало закрыла глаза, но тут же испуганно заморгала, когда Флортье обтерла ей лицо влажной тканью. Впрочем, это было приятно, и она с облегчением перевела дух.

– Стюард посоветовал тебе выйти на палубу, – тихо проговорила Флортье, обтирая Якобине шею и руки, – и смотреть на горизонт. Вместе со свежим воздухом это помогает справиться с морской болезнью.

Якобина хотела покачать головой, но не смогла из-за нового приступа дурноты.

– Не… могу, – пробормотала она. – Мне так… плохо.

Некоторое время в каюте стояла тишина. Слышались лишь шум ветра и грохот волн об обшивку парохода. Стук туфель о пол, шорох ткани и суетливое движение рядом с ней заставили Якобину открыть глаза. Из-под тяжелых век она увидела, что Флортье, задрав юбки, перелезает через нее и хочет лечь в узкую щель между ней и стенкой.

«Не надо. Уйди». Якобина не проговорила ни слова; у нее ни на что не осталось сил. « Не надо. Уйди».Она лишь жалобно заскулила, когда Флортье вытянулась рядом с ней. Она была такая теплая, слишком теплая и источала слишком сладкий цветочный аромат. Якобина никуда не могла от него деться, как бы ей этого ни хотелось. Она почувствовала себя загнанной в ловушку, захваченной врасплох. Она не привыкла к телесной близости другого человека и не хотела привыкать. Она отчаянно хватала ртом воздух, когда Флортье обняла ее рукой за талию, а другой погладила по грязным волосам. А еще она пыталась спрятаться от дыхания Флортье, шептавшей ей на ухо: «Бедная Якобина. Бедная девочка. Завтра тебе станет легче».

Жесткий, болезненный комок вырос в ее груди, поднялся в горло, едва не задушил, а потом лопнул и вылился наружу бурными рыданиями. Сначала судорожные и жалобные, они мало-помалу, постепенно несли с собой облегчение, позволяли легче дышать.

– Слушай, я расскажу тебе одну историю, – шептала Флортье. – Когда мне было пять лет, отец купил мне платье. Бархатное, необыкновенно красивое, красное как мак, с длинной и широкой юбкой. Ни у кого не было такого! Когда я кружилась, юбка развевалась. Я кружилась все быстрее и быстрее, и подол поднимался все выше, пока не стал похож на цветок мака. Тогда я закружилась еще быстрее, мне стало нехорошо, но я просто не могла остановиться. – Она сделала эффектную паузу.

– И что тогда? – прошептала Якобина.

– Тогда? Тогда я шлепнулась на задницу. Мне было жутко плохо, и у меня еще долго в глазах прыгали зайчики. – Флортье хихикнула. Губы Якобины тоже раздвинулись в улыбке.

Она улыбалась еще и оттого, что качка немного утихла, а теплое тело Флортье несло покой. Оттого что рука, гладившая ей волосы и утиравшая ее слезы, и нежные слова Флортье тоже успокаивали душу.И все это просто потому, что Флортье была рядом, осталась у нее.

6

Утренний воздух на пустой палубе был полон живительной свежести, как запах мяты. Якобина нерешительно вдохнула его, словно опасалась, что ее снова стошнит. Но ее голова осталась ясной, и тогда она задышала полной грудью. Слабость в коленях еще не прошла, но силы уже вернулись, и она чувствовала себя родившейся заново.

Ярость стихий улеглась. «Принцесса Амалия» бодро плясала на волнах, омывавших ее корпус. С грубоватой лаской, словно извиняясь за свое недавнее буйство, ветер теребил подол юбки Якобины и полы распахнутого жакета. Лишь когда из строгой прически выпала прядь, Якобина спохватилась, что забыла надеть шляпку. Возвращаться из-за этого в каюту не стоило – никто, кроме нее, не выйдет на палубу в такой ранний час, а утреннее солнце было еще бледным и слабым. Якобина недовольно поморщилась, сердясь на себя за такую небрежность, вышла из-под маркизы, но через пару шагов замерла.

На фоне светлого неба вырисовывалась женская фигурка. Наклонившись вперед, Флортье стояла у рейлинга, положив на него руки, а на них – щеку; ее приподнятая попка шевелилась из стороны в сторону, и подол платья, голубой как море, с ярко-красной каймой покачивался в такт. Словно танцуя, она ритмично ставила ноги то на пятку, то на носок. Ее волосы, рассыпанные по спине и плечам, шевелились от ветра, словно жили собственной жизнью. Потом Флортье выпрямилась, оперлась на рейлинг, встала обеими ногами на нижнюю перекладину и потянулась к небу, словно хотела улететь в него.

Якобина попятилась на цыпочках назад, замерла, но не смогла заставить себя подойти к Флортье. Благодатная близость, накануне казавшаяся такой естественной, теперь вспоминалась почти как болезненный бред. Не зная, что делать, Якобина нерешительно переминалась с ноги на ногу.

Флортье повернула голову; волосы ожили на ее плечах.

– Якобина! – воскликнула она; голос радостно взмыл ввысь. Ее лицо, золотистое от солнечных лучей, озарилось улыбкой, в глазах зажглись искорки. – Доброе утро!

Сердце Якобины учащенно забилось. Она смущенно подошла к рейлингу.

– Доброе утро! – тихо ответила она.

– Как хорошо, что ты поправилась! – Флортье лихо соскочила на палубу и убрала с лица упавшую прядь. – Хотя ты еще чуточку бледная!.. Но уже все нормально, да? – Она ласково погладила Якобину по руке.

Якобина кивнула и с опаской посмотрела на волнистую поверхность моря.

– Я… мне хочется тебя поблагодарить. За то, что ты вчера… ну… – неуверенно проговорила она.

Флортье закусила нижнюю губу и сдержанно улыбнулась, но было видно, что она обрадовалась.

– Я делала это от души! – Опустив голову, она тихо добавила: – Мы ведь подруги. Или нет? – Она прямо посмотрела на Якобину, и в ее глазах читалась невысказанная мольба.

Якобина отвела взор и стала тщательно расправлять указательным пальцем складку на блузке, а сама в это время подыскивала нужные слова.

– Видишь ли, Флортье, дело в том… ну… я… боюсь, что я не очень-то умею дружить. – Она плотно сжала губы.

Флортье тихонько и лукаво засмеялась.

– Боюсь, что и я тоже не умею!

Якобина вопросительно подняла брови. В ее представлении Флортье была одной из тех симпатичных девушек, у которых всегда много подруг. Они шептались, хихикали, носили красивые платья, светились жизнерадостностью, жили без забот, легко и весело, словно прекрасные бабочки.

Лицо Флортье посерьезнело, точеный подбородок вздернулся кверху, вокруг рта и на лбу залегли складки.

– У нас дома… – Она помолчала, а когда продолжила, ее голос звучал глухо. – У нас кое-что было не так, как у всех. Во всяком случае, не так, как считали правильным добропорядочные жители Леувардена.

– Красное платье? – спросила Якобина. Сама она в детстве и маленькие девочки на улицах Амстердама, а также Катье, Тресье и Лейсье тут, на пароходе, все они носили платья неяркой расцветки – темно-голубые, серые, коричневые и черные; ну, в лучшем случае, белые.

Уголки губ Флортье поднялись кверху, скорее, от горечи, чем от удовольствия. Она кивнула.

– Красное платьице. Бирюзовое. Ярко-зеленое. На мне всегда были не те наряды. Да и в остальном… – С тяжелым вздохом она постучала ладонями по рейлингу.

Горожане Леувардена не уставали сплетничать о Клаасе Дреессене, щеголеватом галантерейщике, который проездом через город посватался к местной девице, с ходу женился и на деньги тестя открыл лавку. Клаас рядил свою дочку в немыслимые платья, избаловал ее, потому что все время твердил, что она особенная, необыкновенная. Он лелеял грандиозные планы о большой лавке и элегантной жизни в Амстердаме.

– Во всяком случае, – вся напрягшись, продолжала Флортье, – озабоченные мамаши считали, что их девочки не должны играть с дочкой Клааса Дреессена. Кто знает, чего они наберутся от нее! – В ее глазах сверкнула обида. – Но что примечательно – кружева, пряжу и пуговицы в нашей лавке они покупали охотно. – Ее радужные оболочки потемнели, а взгляд скользнул в пустоту.

Она снова увидела себя во дворе школы в первый день после летних каникул. На ней было красивое, новое платье из блестящей зеленой ткани, а в темных волосах – такой же бант. У ее ног стоял ранец, а в руках она держала раскрытую коробку шоколада. Она с улыбкой протягивала шоколад другим девочкам, которые собрались под липой и смотрели на нее – кто с любопытством, а кто и враждебно. Некоторые из них подросли за лето, другие так и остались миниатюрными, худенькими или упитанными. Все были в одинаковых темно-синих платьицах, белых фартуках и толстых черных чулках; льняные или светло-русые волосы заплетены в две косы. Одна рослая девочка резко повернулась, так, что ее косички взлетели в воздух, и пошла через двор к школьным дверям; за ней последовали остальные. Площадка под липой опустела. Прозвенел школьный колокол, возвещая о начале урока, затихли гул голосов и топот ног, наступила тишина. Не в силах пошевелиться, Флортье так и осталась стоять с застывшей на лице улыбкой, из ее глаз текли слезы.

Якобина удрученно смотрела на увлажнившиеся глаза Флортье. Она почувствовала себя беспомощной и вспомнила собственные горести.

– Я очень сочувствую тебе, – прошептала она и сама поняла, как беспомощно прозвучали эти слова. Флортье кивнула, твердо сжав губы.

– Бывает и намного хуже, – выдавила она из себя и рассеянно провела пальцем по рейлингу. Казалось, она боролась с собой и хотела добавить что-то еще; потом передумала и с веселой улыбкой вскинула голову. – Ты ведь страшно голодная!

– Н-ничего, – ответила Якобина, озадаченная такой резкой сменой настроения. Ее желудок пока еще не восстановился после жестоких испытаний. Накануне она с помощью Флортье выпила чашку чая, немного светлого бульона, да сгрызла одну галету. Теперь желудок громко заурчал, и Якобина, покраснев от смущения, прижала к животу руку, заставляя его замолчать.

– Тогда пойдем завтракать! – Флортье решительно направилась к кают-компании, но Якобина медлила.

– Я не знаю, надо ли мне…

– Конечно, надо! Тебе необходимо восстанавливать силы! – Она засмеялась и потянула Якобину за руку.

На этот раз Якобина с готовностью подчинилась, ощущая радостное щекотание где-то под ложечкой, возле пустого желудка.

Вечерние сумерки лавандовой дымкой проплыли над портом Коломбо и быстро утратили цвет. Вспыхнули первые огни, постепенно лишая город глубины. Он превратился в картонный макет из книжки сказок. Но хотя наступившая темнота не позволяла видеть остров Цейлон, все равно чувствовалось, какой он зеленый: по тропической влажности и жаре, которые в порту соединялись с соленой свежестью моря, по витавшим в воздухе пряным ароматам. До парохода доносились скрип колес, стук конских копыт и все прочие звуки огромного города, гомон тысяч голосов, шаги, а иногда и обрывки фраз на чужом языке.

Повизгивая от радости, маленький Йоост висел на отцовской руке; ему не терпелось сойти с парохода на сушу, и он был неукротим. Его сестра робко жалась к матери и, широко раскрыв глаза, глядела на экзотичный город, где им предстоит заночевать.

– Вы в самом деле не хотите присоединиться к нам? – Госпожа тер Стехе держала Флортье за локоть и улыбалась, наклонив набок голову. Обе дочки прыгали вокруг ее юбки, с волнением ожидая вечернего приключения.

– Нет, в самом деле не хочу, – вежливо, но твердо ответила Флортье. – Здесь мне прекрасно спится, и я не хочу на одну ночь переселяться в отель.

– Тогда, дорогая, я желаю вам доброй ночи. – Госпожа тер Стехе погладила Флортье по плечу и взяла за руки обеих девочек.

– Вам тоже доброй ночи – и приятных впечатлений на берегу, – радостно отозвалась Флортье. Она оперлась на рейлинг и помахала госпоже тер Стехе, которая еще раз оглянулась на нее, когда шла по трапу. Лейсье и Катье тоже обернулись по приказу матери и послушно помахали, а господин тер Стехе заботливо предложил руку своей теще.

Фройляйн Ламбрехтс, как всегда, замешкалась и теперь, подобрав юбки, семенила за господином Ааренсом, который несколько раз оглянулся на Флортье. Росендаали и Тойниссены уже сидели на пристани в приехавшем за ними экипаже; в нескольких шагах от них стояли четыре рекрута. Небрежно сунув одну руку в карман, в другой держа дымящуюся папиросу, они оглядывались по сторонам и явно не торопились попасть в отель.

Какое-то время Якобина наблюдала за всем с палубы, держа в руке кожаный саквояж, потом подошла к Флортье.

– Ты не едешь?

Флортье с улыбкой покачала головой.

– Нет, я останусь здесь.

Якобину захлестнуло разочарование; ведь она была уверена, что Флортье тоже присоединится к остальным – все пассажиры захотели провести ночь на берегу. Она живо представляла себе, как они с Флортье поедут в отель, а утром вернутся на завтрак и при этом, возможно, погуляют по городу.

– Но почему? Неужели тебе еще не надоел пароход?

– Я… – Флортье бросила взгляд на трап, по которому шли тер Стехе и Вербругге, потом на свои туфли. – Честно говоря – мне нужно чуточку экономить. – Она опустила голову и провела ладонью по рейлингу. – Пожалуйста… не рассказывай об этом никому, ладно?

– Нет-нет, конечно, – машинально ответила Якобина, думая уже о другом. О букетике, который Флортье подарила ей в Неаполе. Она часто вспоминала о нем, хотя он давно увял, а его жалкие остатки убрал стюард. Пару цветков Якобина положила между белых страниц в одну из своих книг. Еще она думала о том, как заботилась о ней Флортье во время шторма. Конечно, она в долгу перед ней. – Ты… ты можешь переночевать у меня – ну, если хочешь, конечно.

Флортье недоверчиво взглянула на нее, ее лицо осветилось радостью.

– Правда?! Ой, спасибо! Спасибо, Якобина! Ты так добра! – Якобина в испуге затаила дыхание, когда Флортье повисла у нее на шее, и с облегчением перевела дух, когда ее отпустили. – Я только быстро захвачу пару вещей. Я сейчас!

Якобина посмотрела ей вслед и лишь после этого задумалась о последствиях своего поспешного и необдуманного предложения. Она еще никогда ни с кем не ночевала в одной комнате и не испытывала в этом потребности. И она не знала, большие ли номера в «Гранд Ориенталь», сколько там кроватей, одна или две. Ей стало нехорошо при мысли о том, что ей, возможно, придется спать в одной кровати с Флортье. «Во что я только ввязалась?» – думала она.

Желтоватый свет керосиновой лампы, стоявшей на ночном столике, проникал сквозь тонкую москитную сетку, плясал на высоких столбиках балдахина, покрытых затейливой резьбой, и терялся среди узоров шелковых занавесей. Подперев ладонью голову и глядя в раскрытую книгу, лежавшую перед ней на простыне, Якобина прислушивалась к звукам, проникавшим в номер сквозь открытые двери балкона. Тоскливое вечернее пение какой-то тропической птицы и металлический стрекот цикад. Нежный шелест листвы, возможно, шум близкого моря и оживленный гомон большого города. Она не успела рассмотреть его в темноте, когда ехала сюда из порта, – видела лишь освещенные фасады контор, складов и элегантных торговых домов. И все же осталось впечатление какого-то экзотического волшебства! И она заранее радовалась, что утром увидит город при свете, со всеми его деталями и цветовой гаммой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю