Текст книги "Арена"

Автор книги: Никки Каллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

…Но до пятницы были еще среда, четверг – и учитель уходил вечерами в Медаззалэнд: «я погулять» – и медлил на пороге: что скажет? Она кивала головой из кресла, прелестной головой, на которой в другом мире наверняка покоилась бы диадема принцессы; такая тонкая, с крошечными бриллиантами и огромной жемчужиной посредине; а в этом мире принцесса не знает, чем себя занять: сидит, читает – все-все, от Бодрийяра и Гегеля до Чейза и Картленд; «интересно, – подумал учитель, – смогу ли я пронести что-нибудь из Медаззалэнда: шоколадку из автомата в «Кладбище…» или сувенирчик из лавочки по соседству с баром»; там продавали кольца обручальные всех видов, форм, каратов и размеров – на случай, если кто срочно захочет пожениться; судя по всему, хотели; и торговали всякими безделушками: кулонами-воронами, крошечными, из серебра и черного камня, неизвестного, непонятного учителю, чуть-чуть со слюдой, и в темноте – словно светится: то ли кажется, оттого что пристально смотришь, то ли вправду. Учитель купил кулон – и принес – пронес – сквозь линию – смотрел на него долго, как на звезду, подарил жене за завтраком: «о, какая прелесть», – воскликнула она, хотя кулон был мрачноват, готичный, средневековый какой-то, – к нему бы корсет, черные волосы по пояс, пирсинг в губе и брови; учитель все ждал, что кулон исчезнет, потеряется к вечеру; но он висел на шее у жены, и, казалось, ему там хорошо. «Тяжелый?» – спросил он, трогая; теплый, нагрелся от тела; ворон сверкнул слюдяным глазом; «нет, очень приятный, чудно так – кажется, что с ним теперь безопасно; можно не бояться крутых лестниц и внезапной темноты»; «еще бы – он же сама тьма», – было что сказать учителю, но он промолчал, поцеловал жену, глянул, что она читает, – опять что-то из детского, магического, фэнтезюшного – Джонатан Страуд, «Амулет Самарканда»…

Медаззалэнд был большим клипом – для тяжелой ритмичной песни, которую вдруг без конца крутят по радио; без специального промоушена, а так – потому что в нее влюбился красивый, темноволосый, со странными инопланетными черными глазами ночной диджей, а за ним – все диджеи радиостанции, маленькой, странной, на маяке; и эта песня колдовская, она действительно нравится всем повально: и романтичным девушкам из консерватории, и классическим рокерам в потертой коже, и интеллектуалам, слушающим исключительно живой джаз; учитель все пытался угадать, по каким законам живет этот ослепительный, пестрый ночной неоновый мир, – по комиксовым, космическим? Ничего человеческого в нем не было, словно его придумали именно для этого – для вечерних прогулок и вместо друзей, книг, телевизора, хобби. В этом мире существовало все то, что делает мир миром: спиртное, сладкое, девушки, такси, музыка; однажды учитель взобрался по пожарной лестнице на крышу одного из самых высоких домов в городе – крыша сверкала от дождя, будто парча, – чтобы увидеть, где город начинается и где заканчивается, или наоборот: город как море; но сверху он казался бесконечным, и даже той линии, через которую учитель проходил в него, не было – видно, учитель носил ее с собой в кармане. И вдруг учитель увидел нечто – летящий, словно маленький дирижабль, деревянный самодельный самолет; черный, четкий, точно театр теней, силуэт среди стен и вывесок; нечто скользило по воздуху так, будто ничего особенного в полете нет. Исполинское насекомое из детских страшилок – замерзло в ледниковый период, прошли тысячи лет, наступил наш век, хорошая погода, жара, июль, кусок льда растаял, насекомое ожило и давай летать и всех кусать; село на соседний дом, на стену, начало умываться – гигантскими колючими лапками чуть не отрывая себе голову от ниточки-шеи, крылья сложило на спине, как одежду на спинке стула; красивое и страшное, новеллы Кафки, фильмы Линча; учитель промок, продрог от ужаса, пошел к краю крыши, чтобы лучше смотреть; «я же ученый», – уговаривал сам себя; а насекомое переползло на крышу и вдруг – а-а – стало складываться, съеживаться, уменьшаться, становиться человеком, стремительно, будто пакет попал в огонь, искажаясь, разрывая реальность, брызгая во все стороны кусочками плоти, – чтобы стать тонким, невысоким, стройным, совсем подростком – в вельветовом пиджаке с потертыми локтями вместо крыльев. «Патрик!» – крикнул про себя учитель, существо оглянулось, словно услышало; «у насекомых ведь чувствительность, сенсоры – будто на мины», – вспомнил учитель, зажал рот руками. Патрик как Патрик, только глаза фасетчатые, в них – оранжевое небо; учитель боялся дышать, и существо отвернулось, наконец; еще немного повозилось на крыше, вновь отрастило крылья и упало с карниза, полетело, свободное и серебристое, трамонтана. Учитель почувствовал, как от страха разболелись все мышцы, и заснул от усталости на крыше, а проснулся от шепота в самое ухо:

«Тебе никто не поверит, учитель».

Голос низкий и мужской, сексуальный, как темно-красные цветы, крепкие сигареты, толстые обтягивающие свитера; рядом никого не было – но он понял: он вошел в Медаззалэнд без спроса, и это не его мир, а чужой, и подростки не умеют летать – его предупредили. Но когда разгадываешь шифры, знаки и тайны, карту с сокровищами – трудно остановиться, остаться дома. Учитель спустился в бар, в «Кладбище разбитых сердец», заказал еще один чай с лимоном и спросил бармена еще раз: «кто эти пятеро?» «метаморфозы, – ответил на этот раз роковой мальчик-бармен, – убьют или защитят, смотря чего ты стоишь и чего заслуживаешь; чего ты заслуживаешь?» – и улыбнулся вишневыми губами, будто уже знал, погадал на Таро.

«Бедный», – подумала Магдалена, когда прочитала об отце Хьюго; им приносили в дом прессу за всю неделю – не только «Гастроном» и «Вестннк ресторатора»; в их семье обожали читать, просто как в «Школе волшебства» Энде – до абсурда, когда бабушка вяжет шарф с километр, зачитавшись; качественное, новостное, без картинок, желтое, все в картинках, журналы о доме, о цветах, о музыке и кино, о спорте, театре, о моде, путешествиях, об Англии, толстые литературные, тонкие подростковые, комиксы… Все валялось по полам, коврам, креслам, кроватям, потом кто-нибудь в приступе уборки складывал их в икеевские коробки, уносил в кладовку, а позже это сдавалось в местную библиотеку. Дом Кинселла был полон еды и животных: Кинселла содержали приют для бездомных животных и ветеринарную благотворительную лечебницу; животных они обожали, особенно собак; сейчас в доме жило три, и всех подобрали на улице: помесь сенбернара с московской сторожевой Уильям Баскервильский, старый-старый пес, который спал всегда в комнате Магдалены, они были большими друзьями; именно Магдалена привела его с помойки – с помощью сосиски с сыром; хромая колли Энья и что-то маловразумительное, лохматое, резвое, маленькое – Дэвид Копперфильд. «Бедный Хьюго», – сказала Магдалена Уильяму; тот лежал у ее ног, дремал, огромный, как бревно, открыл глаза, закрыл опять, понял, что не про него – он-то был счастлив, продолжил дышать ей в ноги, греть; Магдалена простыла ужасно: пошел снег, а она, влюбленная в Хьюго, надела легкое платье вместо свитера и джинсов – красное, с капюшоном – и полосатые чулки; вот теперь из носа, из глаз течет, горло болит, пить можно только горячее; на улице весна, а она в теплых, нелепых, с пальцами носках, в пледе, пьет аспирин, фервекс, а у Хьюго беда, и никто небось слова доброго не сказал. А вдруг его вообще исключили и они с мамой уехали на край света? Выковать железные башмаки, железный посох, железные хлебцы и искать его теперь полжизни. Не выдержала, набрала номер – взял Хьюго; какой у него голос – низкий, совсем мужской, сексуальный, словно из ночного радио внезапно – «Танцы Минус», «Цветы»; «кто там?» – спросил Хьюго, будто она стояла у него за дверью и думала: оставить корзину с яблоками и земляникой анонимно, на коврике, убежать или же все-таки выдержать взгляд, улыбнуться…

– Это Магдалена Кинселла, я учусь в твоем классе, гм, – «вспоминает, как я выгляжу».

Хьюго молчал. Связь была очень хорошая, и она слушала его дыхание, легкое, как у медитирующего. Потом он вздохнул – так же легко, еле слышно, словно белый шелковый шарф подкинули, и теперь он падает, медленно, и можно смотреть на него вечность…

– Я помню, ты сидишь на первой парте, и у тебя куча блокнотиков, ручек, карандашей, и еще ты читаешь книги детские – про волшебство всякое, – в сердце Магдалены зацвело целое поле одуванчиков.

– У тебя тоже куча ручек и карандашей, ты что-то рисуешь, но ты всегда закрываешься. Наша староста как-то хотела попросить тебя нарисовать плакат, ко Дню учителя, что ли, но к тебе так просто не подойдешь: ты кажешься далеким, как крепость на конце пустыни; кажется, ты так глубоко ушел в себя, что, если к тебе обратиться, ты нагрубишь.

– Я комиксы рисую. Есть у меня тут одна история ко Дню учителя, как раз доделываю, – Магдалена подумала, что история, наверное, страшная, – так нерадостно он это произнес, словно не выходит малахитовая чаша, рисует целый год.

– У меня брат младший читает комиксы, «Человека-паука» и «Людей Икс». Отстой?

– Ну-у… Каждому свое.

– Ты любишь мрачные?

– Ну да, типа «Ворона».

– Совсем мне незнакомый мир. Я люблю волшебников и рыцарей, колдунов и фей.

– Просто ты хорошая, – сказал он ласково; Магдалене стало жарко, она скинула плед.

– А ты чувствуешь себя плохим? – ее поразило, каким сложным стал их разговор; она-то намеревалась просто спросить, что задали по физике, истории или алгебре, хотя, что задали, она знала: староста звонила каждый вечер…

– Я и есть плохой. Все ждут от меня плохого.

– Все-таки ждут.

– Ну да. Я шел по коридору и прямо читал, как в комиксах, над каждой головой облачко: «эй, парень, а ты тоже носишь с собой офигительный набор отмычек? ты тоже убьешь человека за деньги?»

– Я думаю, это не так, тебе кажется, тебе просто страшно. Или ты действительно плохой и думал бы так о другом, если бы это приключилось с другим. Уфф, как сложно. А знаешь, я болею. У меня грипп. Сопли и все такое.

– Ужас. По-моему, даже хуже моего.

– Вот видишь! Продиктуешь мне домашку по алгебре?

Они стали разговаривать по телефону каждый вечер – где-то в десять, когда родители смотрели телевизор, новости или новый фильм Ридли Скотта по DVD, младший брат пел Тимберлейка в ванной, а мама – из Пуччини или Верди; Хьюго боялся, что мама будет плакать, пить спиртное или снотворное, не дай бог; но она держалась, они говорили друг с другом; «это кошмар, – сказала она, – но я не чувствую, что он предал меня, я его все равно люблю, буду ждать суда, а там уже что получится – ждать его или жить уже одной, воспитывать тебя»; и обнимала его; «не надо меня воспитывать, поздно уже», – но объятия терпел, слушал, как бьется ее сердце под красивым кашемировым свитером сливочного цвета; одновременно набирали номер – и Хьюго, и Магдалена, и телефон давал короткие гудки: занято, сбой, неправильно набран номер; потом кто-то один успокаивался и ждал, второй набирал снова и снова, словно желая дозвониться на радио, выиграть билет в кино, передать привет, загадать желание, угадать мелодию; «Магдалена?» «Хьюго?»; и разговоры у них были настоящие, как у парня и девушки; сначала, конечно, о фильмах: Хьюго любил «Ворона»: «а ты знаешь, что Брендона Ли убили на съемках и фильм сделан наполовину из черновиков?»; а Магдалена смотрела каждый вечер, возвращаясь со школы, мультфильм «Ходячий замок»; «любишь аниме?» «нет, я люблю эту историю: волшебники, гоняющиеся за сердцами друг друга, и музыка а-ля Вена накануне Первой мировой»; ну и конечно, «Гарри Поттер и Орден Феникса». Рассказывали, как у кого выглядит комната: у Магдалены джинсовый диван с ворохом подушек, ноутбук «Эппл» на прикроватном столике, на стене – огромная черно-белая фотография Парижа: по набережной на первом плане идет, улыбаясь, руки в карманах, ослепительной красоты высокий, стройный, длинноногий молодой человек; его зовут Оливер, Оливер Рафаэль; это какой-то классный киноактер, он умер молодым, от наркотиков; «но он так хорош, уфф…» Говорили о мелочах; холодильник у Кинселла весь в магнитиках, например, с такой надписью: «Зачем мне рай, если в нем нет шоколада?» – «наш семейный девиз», – смеялась Магдалена, а у Хьюго все замирало внутри от ее смеха, от ее голоса, будто он стоял на пороге вертолета на совсем не учебной высоте и собирался прыгать впервые в жизни с парашютом, без инструктора, без обучения; где учат любить? Магдалена рассказала ему о собаках, об Уильяме: они нашли его в одном дачном поселке – поехали к друзьям на пикник; когда-то, наверное, его тоже кто-то вывез с собой на пикник, а он потерялся, несчастный пес, жил на помойке; они с папой сразу же забрали Уильяма с собой; он был худой, страшный, весь свалявшийся, и Магдалена ревела от злости на жизнь, что чудесные собаки бывают несчастны; а теперь вот рядом спит, дышит ей в ноги, и Магдалена обнимает его за большую шею, а больше всего он любит сосиски с сыром. «Не могу, – сказала Магдалена, – когда кому-то больно, кому-то плохо» «мне плохо, – сказал Хьюго и сам испугался своей правды, – когда ты выздоровеешь?» «послезавтра, – ответила Магдалена, – мне к врачу, я почти здорова», и чихнула; «будь здорова, – сказал Хьюго, – «послезавтра»? это ж целая вечность, я умру, или я убью кого-нибудь в этой школе» «так все плохо?» «хуже некуда: я иду – и все расступаются, смотрят, как в «Факультете»; будто не они инопланетяне, а я…» «хочешь, я приду в гости, принесу тебе свою книжку про магических животных» «у тебя вышла книжка?» «ну да; на обложке, правда, написано «Анжела Норелл», это я в другом мире, двоюродная внучка Дамблдора, директор одного виртуального Хогвартса; у тебя есть Интернет? можешь вылезти на наш сайт, посмотреть на меня в высокой черной шляпе; называется «канон-Хогвартс», канонический, у нас все по правилам: если ты поступаешь к нам учиться, ты англичанин, и тебе одиннадцать лет, и имя у тебя английское, и будь добр, играй подростка-несмышленыша, а потом расти вширь и в глубину; мы это с одной девочкой придумали, с Владленой, она училась раньше в нашей школе, в нашем классе, и в виртуальном Хогвартсе, ей все так не нравилось – какие странные персонажи, которым по сто лет, они гаргульи, и зовут их Шакира, например; бардак какой-то, самодеятельность. Потом ее семья уехала в Таллин, мы переписываемся и делаем вместе сайт. Я веду уход за магическими животными, вот и написала книжку – «География мифических существ», люди из одного солидного издательства прочитали ее на сайте и предложили издать; и издали, красивая такая, белая с золотом, старинные гравюры внутри и даже карта старинная Европы, с обозначениями: здесь могут водиться драконы; я на гонорар купила себе ноутбук, а так вообще у нас большой семейный компьютер в гостиной стоит». «Ого, – сказал Хьюго, – а зачем это – мифические животные?» «а зачем ты рисуешь комиксы?» «потому что я часть их, я – Яго», – проговорился Хьюго и прикусил губу до крови: она не поймет, не услышит. «А я волшебница, – спокойно ответила Магдалена, – вот ты со мной разговариваешь как с хорошим человеком, а я возьму и приворожу тебя». «Хочу», – подумали оба.

«А не проще ли будет просто сбежать, смыться, удрать?» – размышлял учитель; сердце его молодое становилось старее на десять лег от каждого посещения Медаззалэнда; ему казалось, он ест какой-то наркотик – дорогой шоколад, молочный с перцем, или нюхает – сложный запах, полный фруктов и воспоминаний о детстве, окутанном одуванчиками; «не проще ли сказать «стоп», протянуть руку к солнцу, растопырить пальцы, как это делают в клипах социальных, на плакатах против тех же наркотиков: я против, я отказываюсь; я хочу жить спокойно; пусть я пожалею об этом, но все-таки собрать вещи, книги, уехать в еще один маленький город; но как знать, может, они всегда возвращаются – всегда будут находить тебя, сквозь времена и миры, – гештальт такой, Стивен Кинг: пятеро против учителя?» Учитель даже знал, что с ними: ему рассказывали, как однажды в школе погас свет, а на цокольном этаже, где находились все пробки, щиты и провода, заполыхал огонь; детей еле успели эвакуировать; а потом оказалось – те пятеро были там: они всегда дружили и тогда залезли туда грабить шкафчики одноклассников – сами сказали, вытирая сажу с лица; они не кричали, никто не знал, что они там, чтобы вспомнить, – они сами вдруг вышли из пламени, черные, зловещие, бессмертные, как назгулы из ворот Мордора; их сразу подхватили на скорую, но ничего не нашли – ни шока, ни ожогов; только брови и ресницы опалены. Про это написали в газетах, и все стали их бояться – безотчетно, как все дети боятся темноты, – так надо по условиям жанра; но только учителю физики была судьба узнать, что у них внутри. «Наверное, то, что там было, – не просто пожар, а молния, мутация», – рассуждал учитель про себя, точно не о живых учениках своих, а историю придумывал, сценарий фильма фантастического, не слишком успешного, а так, для подростков, на летний сезон ужастик. Патрик умеет летать, превращаться в чудовище, в серебристое насекомое. Что могут Энди, Грегори и Дигори – исчезать по хлопку ладони, читать мысли или передавать их на расстоянии? О Яго думать ему не хотелось: Яго и без пожара был убийцей – как в старые времена, когда существовали касты, кланы, Парижское дно; словно все в его роду рождались убийцами, и это считалось бесспорным, что он будет таким же – и даже страшнее.

Он подготовился к занятию в пятницу как никогда – приготовил интересные опыты по механике; а вдруг все пройдет спокойно: просто покажет, расскажет, Яго выслушает и запомнит что-то, сдаст очередной срез на три; и все забудется, и Медаззалэнд закроется? Проверил, все ли работает – на десять раз; пришел в аудиторию за полчаса до занятия, все расставил, разложил, посмотрел в окно – семь вечера, а уже так темно – словно зима или торнадо надвигается. Потрогал сердце – предчувствует смерть? – сердце молчало, будто осталось в другом месте, схороненное в коробке для хрупких подарков: внутри все выстелено войлоком и розовым шелком, сверху обтянуто блестящей бумагой с красными розами, с бликами на лепестках, почти роса. Вдруг раздался шорох: сначала из одного угла, потом из другого; учитель оглянулся: в аудитории никого не было; а шорох заполнил весь класс – точно кто-то мял в руках серебристую бумагу, пакет из дорогого магазина; и тени, словно от свечи на сквозняке, заплясали по стенам. «Началось», – подумал учитель, и вдруг все ушло, втянулось в углы, в стены; послышался звонок, гул последней перемены, шум уходящих домой ребят, толпящихся в раздевалке и в коридорах; дверь аудитории хлопнула, и вошел Яго, долговязый, синеглазый, мрачный, будто голова болела в предчувствии дождя; и с ним – остальные, хотя их на праздник законов механики не звали; такие же, как обычно: красноволосый Энди в тельняшке, куртка кожаная через плечо, Патрик в потертом пиджаке, галстуке, только чемоданчика с бомбой не хватает, Дигори и Грегори – оба в черном, смуглые, маленькие, одинаковые, кто из них кто, – просто молодые Битлз на первый взгляд; но учитель увидел разницу – они двигались по-разному: Дигори резкий, язвительный, будто хочет обжечь, будто у него в руке склянка с кислотой, а Грегори – словно уличный танцор – гибкий, пластичный, Человек-паук, тело без костей; они расселись на задних партах, как обычно. Даже не поздоровались. Через пару минут явилось еще несколько двоечников – каждый замирал на секунду на пороге, увидев пятерку, бледнел, потом нерешительно двигался к первым партам. «Кто они для одноклассников? – подумал учитель. – Для меня – заговор тамплиеров, я знать не хочу правды, для меня они – зло; а для одноклассников они, наверное, просто воплощение их кошмара – протест против подросткового конформизма, не обычные неформалы – по-настоящему иное». Он открыл журнал, отметил – все ли, начал тему, которую другие его классы прошли три недели назад и уже решали вовсю задачи, а эти – никак, будто в коме пребывали. Первые парты развернули тетрадки, что-то застрочили; четверо злостно зашептались, заусмехались; лишь Яго не шевельнулся, смотрел на учителя своими синими глазами, не отрываясь, не моргая даже, Снежная королева, – иногда учитель чувствовал холод в голове, словно туда кто-то пытался войти; учитель вспомнил средство от неприятностей: представь, что вокруг тебя забор из зеркал, и пусть обидчик смотрит на свое отражение; или построй вокруг себя кирпичную стену – и пусть дети Луны пытаются разобрать ее по кирпичикам, а ты тем временем уже убежишь. Опыт был совсем простой, но эффектный: ток бежал по проволоке, попадал в стеклянную колбу – та начинала светиться и дрожать, издавать нежный звон; все получилось – колба засияла, запела, ребята оживились, заулыбались; вдруг свет стал ослепительным – и класс исчез – учитель увидел бездну под ногами; ветер трепал волосы и вырывал тетрадь из рук, а сверху сыпались и сыпались звезды; одна чиркнула по щеке, и учитель почувствовал огонь; и боль на секунду; а потом небо разорвалось, будто ветхая ткань, и учитель опять очутился в классе – никого больше не было, кроме Яго, Энди, Дигори, Грегори и Патрика, – и пронзительный холод царил в классе, словно вызвали дьявола; с ламп и краешков столов свисали сосульки.

– Что это? – спросил учитель.

– Это мы, – ответил Яго.

– Вы вызываете холод?

– Нет, это как раз ты, учитель. Наверное, такой у тебя дар – морозить, типа когда стресс, – они засмеялись, точно репетировали, словно рок-группа играла слаженно. – А мы умеем нечто другое. Сразимся?

Энди встал на парту – и вдруг руки его вспыхнули, как два средневековых факела, которые подносят к горе хвороста: сжигать Жанну, Джордано, тамплиеров; волосы его пылали, во все стороны сыпались искры – лед на потолке и стенах начал стремительно таять, и зеркала, и кирпичная стена; учитель понял, почему попадал в Медаззалэнд: он такой же, как они, – мутант, иной; но не прижился там – ибо сила его невелика; «нет, – подумал он, – я смогу – выстоять против человека-огня, против них всех; они просто жестоки, а у меня есть любовь». Волосы потрескивали на голове, по лицу тек пот, но учитель не бежал, стоял и смотрел, сжав кулаки, – и пламя Энди начало угасать, таять, а потом вдруг погасло, зашипев, наполняя аудиторию густым паром. Парты начали разлетаться в разные стороны, словно от ударов гигантского хлыста, – учитель увидел, что это руки Грегори; они змеились в бесконечность, тянулись, сужались, завязывались узлом – и лицо его теряло то и дело свой облик, растекалось, будто лиц было тысячи, и он не мог решить, какое надеть. Человек-резина. Руки потянулись к горлу учителя – учитель отпрыгнул и наступил на чью-то ногу; кто-то зашипел – учитель оглянулся и еле успел пригнуться: Дигори, чье лицо было жидким и сверкающим, как раскаленная сталь, плюнул в него кислотой. Кислота попала в Грегори – тот завопил, а учитель, распростертый, смотрел в ужасе, как под Дигори прожигается пол, – он истекал кислотой, как потом, и сам от себя погибал. И тут сверху на учителя обрушились крылья, острые, металлические, будто стая ворон напала. Он схватил существо за колючие ноги, резко дернул, ударил об пол; существо кусалось, царапалось, изворачивалось, кровь хлестала во все стороны, и когда учитель от боли отпустил Патрика, тот взлетел и сел на потолок, завис, замер, словно умер. Учитель поднялся на ноги; класс превратился в руины: все дымилось, шипело, таяло; учителя трясло и шатало, будто он стоял на палубе в бурю; бой длился секунды, а учителю казалось – часы. «Я победил, – подумал он, – Боже, я победил?» Тут холод пронзил его; «что это, – подумал он, – я ведь победил, откуда холод, я ведь владею холодом»; он опустил глаза – и увидел меч в своей крови.

– Учитель, – прошептал Яго ему в ухо, и учитель услышал голос, который пел в «Кладбище разбитых сердец» каждую ночь, – глубокий и нежный; как быть в любимой женщине. Учитель дернулся, снял себя с меча, повернулся к Яго лицом. Яго был все тот же – красивое тонкое лицо, синие глаза, худой, длинноногий мальчик в разноцветном свитере и джинсах с красными подтяжками, словно никто не умирал, а он только что зашел в его класс: «…это Яго, он будет учиться у нас в школе…» Так в чем же секрет?

– Ты хочешь убить меня?

– Да. Ведь иначе ты убьешь меня.

– Я не хотел вас убивать.

– Хотел. Ты, как все люди, не выносишь секретов, тебе нужно сказать всем. Ты ничего о нас не знаешь, но решил, что мы зло. А раз ты хочешь зла – умирай.

И учитель увидел, как из запястьев Яго выросли лезвия, одно другого прекраснее, у каждого свое имя, как у планет, – и Яго сделал выпад, как великий дуэлянт, и все они вонзились в тело учителя, и опять ткань вселенская разорвалась, и учитель умер…

«У тебя все в порядке в классе?» – спросила мама; они ужинали: рис, грибы в сметане, отварная курица, салат из сельдерея, яблок и грецких орехов; она не знала, чем заняться, накупила кулинарных книг, все остальные валились из рук; теперь продуктов полный холодильник, и мама заперлась в доме, как в осаде; в ожидании звонка, новостей, писем; «нет, – сказал Хьюго честно, – нет, мам, все ужасно»; «а что? тебе что-то говорят?» «ничего не говорят, но лучше бы говорили, я бы подрался»; она улыбнулась так, словно на ее глазах великолепная бабочка, махаон, попыталась кого-то ударить, укусить, – сын казался ей нежным и инфантильным в физическом смысле. «Если хочешь, переведем тебя на домашнее обучение или вообще уедем, хочешь?» «уедем, – подумал он, – уедем; значит, я не увижу никогда Магдалену; я ее и так-то не вижу, она болеет, но она звонит, или я звоню, и это лучше любого кино…» «Нет, мам, – сказал он, – давай подождем; только, мам, скажи честно, ты тоже думаешь, что я зло? Ты тоже думаешь, что я – грабитель и убийца, что я закипаю, как молоко на плите, под крышкой, за которым никто не следит?» Она была поражена; встала из-за стола, подошла к нему, обняла, поцеловала в лоб: «ну что ты, милый…»

Было воскресенье; он сидел и рисовал – как-то странно свалился в коридоре на пол, между спальней родителей, гостиной и ванной: нахлынула, налетела концовка – наконец-то; он думал, что со всеми этими жизненными перипетиями никогда не закончит, никогда не сможет больше рисовать вообще; в дверь позвонили. «Детектив Полански», – подумал Хьюго стремительно, адреналин растекался по телу: новости от отца; порезы на запястьях закровоточили, закружилась голова от боли; «мама, я открою», – крикнул он в глубь дома, хотя она могла ничего не слышать: в ее комнате громко играла «Турандот». На пороге стояла Магдалена.

– Привет, Хаул, – Красная Шапочка, Гретель, девочка из сказки – в красном берете, красных ботинках, в полосатых чулках, полосатых митенках, оранжевом шарфе, оранжевом пальто; в руках корзиночка, накрытая клетчатой салфеткой. – Я тебе пирог принесла, сама пекла, между прочим. Меня уже выписали, завтра приду в школу; так что я незаразная… Эй, ты меня впустишь в свой замок?

Хьюго широко открыл дверь и подумал: весна, ранняя, серая, странная, когда кажется: ничего больше не будет: ни лета, ни осени – только вот это молчание предснежное, преддождевое, серое небо, перламутровое, с тонкими переливами акварельными на горизонте; а она такая яркая, вот бы пройтись с этой девочкой по улицам за руку, а потом поцеловать, а потом – в самые глубины Великого моря, на самые вершины Темной Башни…

Магдалена пихнула его в бок и засмеялась – он ойкнул и пришел в себя; взял пирог, отнес на кухню, поставил чай, вернулся, помог ей раздеться – под пальто у нее оказалось не менее ослепительное красное платье с капюшоном; провел ее на кухню; «как у вас здорово – такой странный дом, тихий очень; улицы и не слышно совсем, будто в аквариуме»; «мне это и нравится в нем, – сказал Хьюго, – толстые стены и мало окон, будто загородный, а не городской; и еще он разноуровневый, так что мамина комната и моя – на разной высоте и по разным лестницам»; налил чая – он знал, что она пьет только чай, только заварной, только черный, с тремя ложками сахара.

– Попробуй пирог. Я на самом деле редко пеку, а этот пирог всегда делала моя мама на мой день рождения, он потрясающий, из разных видов шоколада; я его вчера пекла под ее чутким руководством сама – в первый раз. Хотела положить кольцо – знаешь такую сказку?

– Нет.

– «Ослиная шкура» Шарля Перро. Там принцесса, которая пасла свиней, положила принцу в праздничный пирог кольцо, чтобы он понял, что она принцесса. А есть еще одна сказка. Один принц все никак не мог выбрать принцессу в своем королевстве, все-то ему не нравились девушки; стали привозить портреты из других королевств, принцессы всего мира съехались на грандиозный бал, но все бесполезно – не забилось сердце у принца. Тут появился один волшебник, посмотрел принцу в глаза и сказал, что принцесса есть, только она живет не просто в другой стране – она живет в другом мире, и если принц готов пройти за ней миры, то волшебник в силах ему помочь. Принц был готов, волшебник помог, принцессу они нашли, преподнесли ей кольцо и цветов, но она совсем не хотела замуж за этого принца. У нее был уже свой принц, так вот. Тогда принц вернулся к себе в королевство, лег и заболел от горя. И пока он болел – в королевстве воцарилась вечная осень. Никакого лета, и зимы, и весны – несколько лет. А принцесса тем временем разочаровалась в своем принце и стала думать: эх, какая я ж дура была; тут появляется волшебник – помогает принцессе попасть в мир принца. А там был обычай: в день рождения принца все девушки в королевстве пекли пироги, и какой-нибудь из них принц обязательно пробовал, и тогда девушку, которая испекла этот пирог, приглашали к принцу на ужин – ничего такого, просто ужин. И вот принцесса тоже печет пирог и кладет в него кольцо принца, принц этот пирог выбирает и давится кольцом…

– Ужас.

– Да ладно, не насмерть же. Вытаскивает изо рта кольцо, понимает, что принцесса та здесь, в его мире, дико радуется, ну и все, свадьба…

– Ты хотела положить кольцо в пирог? Так что же это значит?

– Я пошутила. Ничего не значит. Просто я люблю сказки.

Засвистел чайник. На голоса вышла мама; «ой, – сказала, – здравствуйте, я помешала»; она была в белом халате и с полотенцем на голове, с кучей кремов и гелей в руках. «Мама, ты чего, иди сюда; это Магдалена. Магдалена, это моя мама». «Здравствуйте», – Магдалена встала, покраснела. «Мам, Магдалена принесла пирог, она сама его пекла». «Наверное, он потрясающий, мы покупали в вашей кондитерской, все было просто потрясающее». Хьюго смотрел пытливо на ту и на другую – и понял, что они друг другу понравились, – словно разбили флакон духов и дивный запах разлился по комнате: цветы и фрукты, Pure White Linen. Они попили дружно чаю, Магдалена все время что-то рассказывала: про собак, про кондитерскую, про городок, про своего младшего брата, – и Хьюго был рад, что они с мамой могут молчать и просто слушать; пирог оказался невероятный – праздник шоколада вместо Пасхи. Потом мама поблагодарила, улыбнулась лукаво Хьюго: «глаза действительно зеленые; а я думала, мальчишки таких вещей не знают, не запоминают, – как там в «Мулен Руж»: «Я не помню, какого цвета твои глаза, но помню, что они самые красивые на свете»» – и ушла в свою ванную – петь Турандот; «пойдем, я покажу тебе свою комнату», – предложил Хьюго. «Старый красный диван и много-много рисунков – ты рассказывал, здорово», – и они поднялись по деревянной лесенке наверх; и Хьюго открыл дверь в свою комнату. Она и вправду была вся в рисунках – Магдалена сразу пошла их рассматривать. Вместо лампы у Хьюго висело несколько новогодних гирлянд, вместо кровати стоял широкий низкий вельветовый красный диван; «мне с детства родители разрешали заснуть за рисованием или чтением, прямо в одежде, на диване, и так и спать всю ночь»; «а этот диван правда из детства?» «да, ему ровно-ровно лет, сколько и мне; папа купил его для меня в день моего рождения, подумал: какая классная вещь, а вдруг, когда мой сын вырастет, не будет таких шикарных диванов, а будут, как у фантастов, белые кушетки стальные – и все, и вообще нельзя будет получать удовольствие от валяния, а только работать и стремиться, летать в космических кораблях, спать в анабиозных камерах…» – Хьюго покраснел, когда заговорил об отце, но Магдалена только села на краешек дивана, погладила вельвет и пробормотала, как это здорово – иметь свои вещи, только свои и больше ничьи. Рисунки ее напугали – понял Хьюго, не так напугали, как психолога или обыкновенную девушку, а так, словно она начала что-то думать, догадываться; придет сейчас домой, наколдует, раскинет на Таро – и конец ему, Хьюго; завалить ее, пока она сидит на моем красном диване, сжать до боли в костях… Но Магдалена уже встала, коснулась кончиками пальцев одной картинки: кровь? Иногда Хьюго рисовал просто картинки – без сюжета, без привязок: девушка-эльф танцует на огромной ладони, превращаясь в танце в полупламя-полуцветок; затопленное дерево, узловатое, ветвистое, – и на верхней ветке сидит мальчик, болтает ногами; замок, окно, в окне грустит дама, нежная, легкая, а на фоне луны – юношеский силуэт с крыльями и лилиями – то ли тоже эльф, то ли вампир Лестат… И на некоторых картинках вместо красного была кровь.